Часовые 2. Молодая кровь

Глава 19

Дверь посольства Виталики я открывал уже в третий раз за последние двадцать семь минут. Как и в прошлые разы, на пороге стоял новый беглец — депутат. Интерфейс подсказал, что на этот раз это Игорь Петрович Замоскворёцкий, известный в медиа-пространстве «Коллектива» как борец с «тлетворным влиянием западных ценностей» и инициатор закона о запрете нуль-технологий несоветского образца.

Увидев в дверном проёме меня, Замоскворёцкий не побежал, как первый спикер, и не схватился за сердце, как второй депутат. Вместо этого его лицо озарилось широкой, неестественной улыбкой. Он энергично потер руки.

— Сибиряк? — выдавил он, и его мозг, видимо, пытался скомпилировать хоть какую-то рабочую версию происходящего. — Вы тоже внедрены?..

Я молча отступил, приглашающим жестом указав на интерьер. Депутат, ведомый остатками надежды, переступил порог. И тут его взгляд, скользнув по моему лицу, упал на стоящего в тени холла Вектора в платиново-сером мундире с нашивками маршала Виталики. И когда только переодеться успел?

Лицо депутата не дрогнуло. Наоборот, нервная улыбка стала ещё шире.

— А-а, и Вектор здесь… Гм… Ну так какой план! — затараторил он, нервно поправляя галстук.

— План? — скрестив руки на груди, удивлённо приподнял бровь Вектор.

— План нашего вывоза по дипломатическим каналам! — начал серьёзно нервничать Замоскворецкий. — Вы ведь обещали! Вы нам всем обещали!

Вектор, серьёзно посуровев, спросил:

— Я обещал⁈

— Не вы, нет. Вернее, не вы лично! Вернее, как бы…

Тут Замоскворецкий нарочито рьяно начал шарить по карманам, пока наконец не извлёк из них…

— Вот! Зажигалка, «Сумрак», сувенир на память! Возьмите, прошу вас!

Не дожидаясь моего ответа, он на глазах Вектора бросил её мне в руки, развернулся на каблуках и почти побежал из здания, бросив на ходу:

— Не провожайте! Я помню, вы люди занятые! Всего наилучшего!

Дверь захлопнулась. Я медленно повернулся к Вектору, подняв бровь.

— Вектор, а ты говорил, что вы в этом не замешаны…

— Корпораты и сенаторы на их прикорме, — играя желваками, ответил он. — Я в этой возне не участвую. Мои люди тоже. Кстати, что он там тебе бросил?

А вот последние его слова прозвучали уже с плохо завуалированным интересом.

— Замоскворецкий же сказал — зажигалка! Сувенир на память, — сжимая зажигалку в кармане, ответил я.

— Можно полюбопытствовать? — простодушно протянул он руку.

— Нельзя, — также простодушно и беззлобно пожал я плечами. — И вообще, Вектор, может, мне уже пора отправляться спасать твою дочь? Или ещё полчасика подождём? — деловито взглянув на циферблат часов, спросил я.

— Вектор! — тут же отозвалась с ресепшена старая швабра. — О какой дочери говорит этот Часовой?

— Не зли меня, Маргарет. Не зли и решай свои кроссворды! — рыкнул на неё Вектор.

— Всё готово, — уже более спокойно, но напряжённо ответил он мне.

Вектор жестом указал на «Алый шар».

— Миссис Маргарет, значит? — удивлённо приподнял я бровь, проигнорировав его и смотря на консьержку виталиканского посольства.

— Маргарет Персифаль Крон-О'Финниган, — чмокнув чересчур намазанными губами, поправила она причёску. — И между прочим, я всё ещё мисс! Ну, это так, на всякий случай.

— Учту! — подмигнул я ей и приложил руки к виталиканскому маяку.

Холодный металл рукояток обжёг ладони. Нейроинтерфейс услужливо отозвался каскадом данных и вывел похожую на звёздное небо карту Т-миров. Созвездия замелькали, выводя на первый план пульсирующую метку «Акватории-7».

На самой периферии зрения, в углу, возле стандартно установленных в нейроинтерфейс часов, появилась шкала аккумулированного нуль-элемента. Она была заполнена едва ли на половину. На самом её конце, не занимавшем от общей полоски даже процента, обозначались мои расчётные затраты на межпространственный Т-переход.

«А это интересно», — отметил я про себя. «Надо будет изучить на досуге.»

Согласившись со всеми меню и предупреждениями, я активировал в интерфейсе кнопку «Согласие на переход» и в самый последний момент, когда звук и ощущения реальности начали терять вязкость, мысленно тыкнул в иконку отправки уже давно набранного мною письма.

Мэлс «Сумрак» Сибиряк — Инай «Маугли»:

Извини, но по закону жанра американских боевиков нам нужно разделиться. Я отправляюсь на «Акваторию» спасать дочь Вектора. А тебе, Маугли, предстоит редкая для Часовых возможность — шпионаж в самом сердце виталиканского посольства в Москве. Попробуй извлечь максимум из этого. Пригодится всё. Не знаю, когда я смогу прийти и забрать тебя, но мы, русские, своих не бросаем.

С уважением, Сумрак.

И тут пространство потекло. Виталиканский переход оказался иным — не резкий рывок сквозь миры, словно крюком за рёбра, а плавное, обволакивающее, почти комфортное погружение.

Свет погас, сменившись мерцающими абстракциями. Ни тебе космоса, ни мыльного кокона в межмировом Т-пространстве… Скорее, как плавно накатывающий наркоз. Звуки посольства растворились в нарастающем гуле, в котором уже угадывался рокот гигантских волн Акватории-7. Воздух стал плотным, йодистым, на губах выступил солёный привкус.

Вернулась и гравитация. Изъеденные волнами скалы ударили в пятки. Оглядевшись, я обнаружил, что стою на нечастых зубьях каменной гряды, поднимающихся над водой едва ли на пару-тройку метров. Лишь перламутровое зелёное море, лилово-оранжевое небо и бескрайний горизонт меж ними. А на их фоне — почти полукилометровый обвод нуль-подлодки класса «Левиафан».

Так вот, значит, ты какая, «Акватория-7».

Опустившись к самой кромке воды, я заложил руки за спину и бросил последний взгляд на замаскированную под прибрежную скалу сферу виталиканского маяка. Всё это безобразие, разумеется, располагалось в наших территориальных водах.

Тем временем от громадного корпуса «Левиафана» отделился сигарообразный катер-субмарина и направился ко мне. На его палубе, стараясь придать себе вид уставных боевых Часовых, красовалась моя самая интернациональная группа студентов — и каждый тянул одеяло на себя.

Нейроинтерфейс, подгрузив данные со спутникового кластера «Акватории», ещё издали распознал команду. Вид у них был, будто они только что вернулись не с вахты, а с курорта.

Кенджи «Самурай» Танака из японской префектуры Канагава японской САССР. Согласно сводке Шокальского, парень обладал каким-то углублённым талантом к телекинетическому зрению и металлокинезу — вплоть до тонкой трансмутации элементов до платины. В общем, умные слова, суть которых мне пока была до лампочки.

Рядом с ним, явно понтуясь, Матиас «Посейдон» Папаникос — грек с Крита из Эллинской ССР. С помощью ганта он удерживал перед катером невидимый поток, отчего тот казалось, будто бы левитирует над водой. Эти примечания оставил уже Бурлак, старший помощник Немо, с которым мне ещё только предстояло познакомиться.

Третий, Вильям «Кодекс» Петров, рижский интеллигент и криптолингвист, невозмутимо загорал на корпусе в солнцезащитных очках, словно на пляже в Юрмале.

Ну и последняя, Айгуль «Зенит» Абдрахманова — специалист по баллистическому программированию и архитектор траекторий. Распустив заплетённые в тонкие косички волосы, она подставляла лицо ветру. В её досье, честно говоря, я тоже не понял ровным счётом ничего.

«Баба на корабле — к добру, — мысленно парировал я древнее клише. — Особенно если она при помощи одной только баллистики знает, как отправить на дно вражеский крейсер на другом конце этого шарика».

Поприветствовал ребят, не сдержав улыбки. Мои клюющие дерево орлы — или, учитывая место, правильнее будет сказать альбатросы? — за пару недель изрядно возмужали и загорели. Правда, вид у них был всё такой же нахальный.

Я поднялся на борт катера, и меньше чем через пять минут мы уже швартовались у величественного корпуса «Левиафана». Вблизи подлодка поражала ещё сильнее. Со стороны она напоминала наши атомные субмарины с Земли-505, но в деталях сквозил иной, советский футуризм. Та же обтекаемая «сигара» корпуса и рубка, но нос был раздвоен, словно у акулы-молота. А на надстройке тридцатиметровой рубки гордо возвышалась статуя Ильича — точь-в-точь как в любом городе нашей необъятной родины. В общем, типичный советский мегапроект: монументально, грозно и с идеологической нагрузкой.

— Что за внезапный визит, молодой человек? — мы обменялись рукопожатием с Шокальским.

Студенты, стараясь делать вид, что просто стоят по стойке «смирно», на самом деле всеми ушами ловили наш разговор.

— И почему переход произошёл на незарегистрированный маяк в наших территориальных водах? — обычно душевный Немо сейчас был воплощённой серьёзностью.

Я многозначительно кивнул на ребят. Мол, не при младшем составе. Но старпома Бурлака внесло коррективы.

— Эй, мыши палубные, не вам тут уши развешивать! На посты, живо! — рявкнул он, кряжистый, как морской дуб, упирая волосатые руки в бока. Его тельняшка и якорь на запястье, позеленевший от времени, выглядели куда убедительнее любых мундиров.

Реакция последовала мгновенно — студенты разбежались с видом озабоченных муравьёв. Бурлак же, подмигнув мне по-старчески, будто мы с ним давние собутыльники, указал наверх:

— Слушай, Сумрак, может, за столом всё обсудим? По-человечески.

Поднявшись по выдвижным скобам на крышу рубки, я обомлел: передо мной был накрытый деревянный стол с пузатым пыхтящим самоваром с сапогом для растопки, чашками с блюдцами — полный набор для послеобеденной чайной церемонии. Прямо на советской подлодке! Наследие уездного дворянства в сердце техно-социализма.

Пока Бурлак, напоминая росомаху в тельняшке, разливал чай, Немо не сводил с меня испепеляющего взгляда.

— Что опять стряслось? И что за незарегистрированный маяк? — повторил он.

— Маяк виталиканский. Я к вам прямиком из их посольства в Москве, — пожал я плечами, изображая лёгкость. — Дело пустяковое: нужно найти и вытащить группу виталиканских хиппи, которые возжелали стать красными перебежчиками.

— Шо-шо⁈ — Бурлак так и замер с чайником. — Ты это серьёзно? Пустяковое?

— Необычно здесь лишь то, что предводительница этой молодёжной ячейки виталиканских коммунистов — дочь маршала Вектора.

Шокальский ослабил галстук. Он, как всегда, был безупречен — стрелки на брюках, мундир с иголочки. Полная противоположность своему лохматому старпому.

— Ты сейчас это серьёзно? — переспросил Немо, маскируя растерянность за глотком чая.

— Более чем. Три недели назад она с шестерыми подельниками из своей «революционной ячейки» гарвардских студентов, проходивших тут практику, угнала научно-исследовательскую яхту. А потом накатала открытое письмо на имя советских Часовых с вопросом, чем они могут помочь в достижении мира на планете. По прикидкам её папаши, они уже должны были достигнуть наших вод. Нам нужно их найти.

— Ой, да иди ты к чёрту! — Бурлак махнул мохнатой рукой и щедро плеснул себе в чай из походной фляжки. — Я почти поверил!

А вот Шокальский задумчиво молчал.

— Десять дней назад Вильям докладывал о дрейфующем в нейтральных водах судне, — почесав бороду, наконец произнёс Немо. — Но оно было без признаков экипажа. Там не наши просторы, Сумрак, дикий край. Много мелких островков. Боюсь, местные аборигены уже «спасли» твоих революционеров, а яхту пустили на компоненты.

У меня в груди кольнуло. Писательское воображение тут же нарисовало душераздирающую картину: я возвращаю Вектору бездыханное тело дочери, а он обвиняет во всём меня. Богатая фантазия — она такая.

— И всё равно я обязан проверить! — твёрдо сказал я, вставая я со стула. — Причём немедленно. У меня сегодня ещё дел на Земле-505 по горло.

— А зачем самому? — Шокальский широко улыбнулся, словно кот. — Посиди, почаёвничай, а твоими красными пиратами пусть ребятки займутся! Или думаешь, они две недели на «Левиафане» штаны просиживали?

— Не отбирай у молодёжи практику, Сумрак! — подключился Бурлак. — Понимаю, виталиканские последователи Че Гевары тебе для политических игр нужны, но я как наставник прошу: пусть сами. А ты, коли чаю напился, можешь пока в открытом море искупаться!

Удивительно, насколько синхронно они уговаривали меня сделать то, чего я и сам хотел. Но марку держать было надо.

— Ну, если вы оба настаиваете… — изобразил я тягостные сомнения. — Давайте так и поступим. Заодно пора и им первые звания получать.

Увидев вопрос в глазах Шокальского, пояснил:

— Там, на Большой земле, многие в лагере уже получили серьёзные назначения. Обучаются и командуют в полевых условиях. — Я покачал головой, скорчив гримасу. — Сидите тут в своей подлодке, ни хрена не знаете. Город, кстати, Авророй назвали. Архитектор обещает через пару недель первую ветку метро запустить. Четыре станции, но уже что-то! А если всё пойдёт по плану, мы и у вас на Акватории свой Казантип устроим!

— Казантип? Это что ещё такое этот ваш Казантип? — причмокнул Бурлак.

— Не о том сейчас думаете, мужики, — остановил я расспросы. — Давайте лучше приступим к спасению гонимых виталиканских коммунистов!

— Уже работаем, Мэлс, — по полуприкрытым глазам Шокальского я понял, что он ведёт параллельный диалог через нейроинтерфейс. — Кодекс через спутники и аквадинамические маяки ищет их сигнатуру. Ага… Есть. Вот они.

А затем, уже открыв глаза и вернувшись в нашу реальность, добавил:

— Ну всё, я уже объявил общее построение для инструктажа на выполнение боевого задания, — и, одёрнув рукав кителя, блеснул циферблатом: — Запускаем секундомер, господа, максимальное время полного построения с полной боевой выкладкой — две минуты тридцать секунд.

Люк в палубе «Левиафана» с шипящим гидравлическим вздохом откинулся, превратившись в довольно крутую лестницу, и на свет, вернее, на корпус подлодки поднялось четыре привидения. Всезнающий нейроинтерфейс объяснил, что обтягивающие чёрные костюмы то ли лешего, то ли водяного — это облегчённые штурмовые гидрокомбинезоны «Тритон».

До жути напоминающие каких-нибудь коммандос студенты выстроились на корпусе, вытянувшись перед рубкой, как перед импровизированной сценой. А Бурлака и, в особенности, Шокальского от одного вида ребят аж гордость пробирала.

Возвышаясь на рубке, как оратор на трибуне, я сделал ещё шаг вперёд, чтобы меня было не только хорошо видно, но и неплохо слышно.

Шокальский, перехватывая инициативу, добавил металла в голос:

— Отдельный инструктаж для тебя, Посейдон! Ваш объект — не боевые противники! Уяснил?

— Ну а если эти пиндосы будут сопротивляться своему же спасению? — из-под маскировочной сетки одного из гидрокостюмов донёсся голос Матиаса.

Пришлось подключаться.

— Разрешаю применить «отцовский чапалах», — подмигнул я ему. — Но учти, эти виталиканские романтики мне нужны все. Живыми и здоровыми.

Я нахмурил брови, изображая былинного богатыря.

— Я понятно объясняю?

Без знания контекста мультфильма шутку не поняли, и мой суровый взгляд был воспринят с предельной серьёзностью.

— Также сообщаю, что это задание будет не только вашей первой боевой миссией, но и аттестационным экзаменом на ИО Часового, — добавил мотивации Шокальский.

Четверо бойцов отдали честь и скрылись в брюхе катера. Тот, отойдя от исполинского корпуса на пару десятков метров, плавно, почти без брызг, ушёл под воду. Вслед за ним и «Левиафан» начал набирать ход.

— Не рановато ли нам выдвигаться? — удивился я. — Ребята только стартанули.

— Крейсерским ходом до запеленгованной яхты по прямой — чуть больше часа, — пояснил Бурлак, наливая себе очередную чашку чая. — Но мы сделаем крюк. Надо заскочить на один местный островок, в деревню аборигенов. Закинуть сигарет и медикаменты.

Тем временем «Левиафан», идя в надводном положении, величественно взрезал гигантские волны Акватории-7, а на рубке под лилово-оранжевым небом продолжался лёгкий допрос, замаскированный под чайную трапезу.

Воспользовавшись паузой, я достал зажигалку, подаренную диссидентом, и протянул её Бурлаку и Шокальскому.

— Не знаете, что за вещица? Попалась тут при забавных обстоятельствах.

Бурлак покрутил в лапе тяжёлую золотую пластину с большими каплевидными голубыми камнями по бокам, пожал плечами и передал Немо. Тот, изучaя её с профессиональным интересом, вернул мне.

— Винтажная бескислородная зажигалка. Корпус — из нуль-облученного золота, — пояснил Шокальский. — Побочный продукт работы нуль-реакторов. Свинцовые защитные панели под длительным воздействием нуль-поля со временем трансмутируются в золото. Приобретают лёгкую фоновую нуль-радиоактивность. Безвредную и даже полезную.

— Полезную? — переспросил я.

— В семидесятых-восьмидесятых такие штуки были у каждого второго нуль-одаренного. Использовали как грелки. Когда тратишь слишком много накопленной телом нуль-энергии, начинается озноб, будто в стужу попал. Так вот, эту «грелку» давали в руки — и она компенсировала потери, согревала как бы. Прогресс однако не стоял на месте. Сперва изобрели большие свинцово-кислотные нуль-батареи, потом литий-ионные, а теперь вот железо-фосфатные, что в ваших гантах стоят. Так что да, — Шокальский сделал глоток чая, — забавный винтаж. Имеет ценность для коллекционера, но практической пользы в ней чуть.

Я взял зажигалку обратно. Тяжёлая, тёплая, что называется — кондовая. Просто безделушка из прошлого. Или всё-таки нет? Ведь не просто так же перебежчик Замоскворецкий сунул её мне в руки…

— Так откуда зажигалка-то? — не унимался Бурлак, смотря на меня с прищуром.

Я с показным безразличием пожал плечами, прятая вещицу в карман.

— Да так… Депутат Замоскворецкий при побеге обронил. На память.

— В каком ещё побеге? — Бурлак откровенно уставился на меня, а Шокальский замер с чашкой на полпути ко рту.

Я сделал вид, что удивлён их вопросу.

— Ах, в этом… Ну, знаете, перед тем, как к вам отправиться, заскочил в Верховный Совет. Вместо того, чтобы часами искать консенсус, я, пользуясь статусом, запустил тотальную проверку «Коллективом» — доходы, имущество, связи… — я усмехнулся. — Видимо, скрывать было что, и многим. Пока ждал вашего «Левиафана», подрабатывал дворецким в виталиканском посольстве. Вы бы видели, как была счастлива их консьержка!

Бурлак хрипло рассмеялся.

— Ты про Маргарет? — почесал он щетину. — Что, жива ещё эта стерва?

— Ещё как.

— И всё так же курит на рабочем месте?

— При мне полпачки высадила! — честно признался я.

Шокальский деликатно кашлянул, привлекая внимание.

— Сумрак, мальчик мой… — начал он, но не договорил.

Я пожал плечами, подставляя лицо солёному ветру. Не был на море четыре года, а тут — целая планета-океан!

— Так вот, некоторые депутаты решили не дожидаться итогов проверки и рванули просить у виталиканцев политического убежища. Вот я и развлекался, встречая их на пороге их посольства. Замоскворецкий, увидев меня, так растерялся, что сам сунул эту безделушку. Вот теперь и ломаю голову — зачем.

Бурлак несколько секунд молча переваривал услышанное, потом разразился хриплым смехом, хлопая себя по колену.

— Ох, Сумрак… Грыжа ты геморройная!

Шокальский покачал головой, но в уголках его глаз заплясали смешинки.

— И ты называешь это «рутиной»? Ты за полчаса обрушил верхушку Партии, а через час уже спасаешь дочь виталиканского маршала. Это… Мэлс, тебе не кажется, что это даже для тебя чересчур?

— Рутина, Фёдор Васильевич, обычная рутина, — отпил я чаю, с наслаждением вдыхая знакомый с детства запах заваренного вкрутую чая.

«Левиафан» шёл так быстро, что уже через полчаса на горизонте, во влажной дымке между небом и водой, зачернел одинокий парус.

— А вот Та'нун, — хрипло усмехнулся Бурлак, щурясь. — Что-то далеко от островов рыбачит, однако…

Подлодка, повинуясь мысленной команде старпома, послушно сбавила ход и начала разворот в сторону паруса. Но по мере приближения картина прояснялась, становясь всё тревожнее. Лодка-долблёнка с противовесом, под самодельным парусом из плотного целлофана, покачивалась на волнах совершенно пустая.

Экипажа видно не было.

Зато в паре десятков метров от неё вода буквально кипела. Что-то огромное, тёмное и щупальцевое — этакий местный кракен — яростно боролось с невидимым противником. Существо напоминало исполинского осьминога, но его щупальца, толщиной с бетонные сваи, были покрыты не присосками, а хитиновыми крючьями, а мантия переливалась неоновыми багрово-синими узорами.

— Спокойно, это ещё мелкий, по нашим меркам, «Бронированный Спрут», — прокомментировал Шокальский, следя за схваткой. — Всего-то метров пятнадцать в длину. Гигантомания тут обычное дело.

Бурлак, прикрыв глаза, уже взял на прицел турельный пулемёт, который с лёгким шипением выдвинулся из потайного отсека у основания рубки, прямо под гордым подбородком каменного Ильича. Но стрелять не пришлось.

В одно мгновение яростный электрический тектоник гигантского моллюска прекратился. Его огромное тело обмякло и медленно всплыло на поверхность, качаясь на волнах безвольным пятнадцатиметровым трупиком.

А несколько секунд спустя из-под воды вынырнул и победитель этой схватки.

Человек. Невысокий, жилистый, с кожей цвета вулканического базальта. В его руке был длинный гарпун и нож.

— Эй, Бурлак! — прокричал абориген на ломаном, но вполне понятном русском. — Хорошо, что тут! Помоги, дорогой, добычу на борт закинуть, раз уж к нам плывёте!

Это был Та'нун, абориген местного племени. Пока смуглый рыбак в одиночку пыхтел, затаскивая свою добычу на титановую тушу «Левиафана», Шокальский кратко объяснил суть встречи.

— Вёз вам гуманитарку, Та'нун. Антибиотики, бинты, средства женской гигиены, туалетная бумага, табак. Ты не в курсе, образцы для нас уже собрали?

— Всё есть, Фёдор, всё есть, дорогой, — кивнул абориген, с интересом поглядывая на меня. — А это кто у тебя новенький среди твоих новеньких? Да и староват он для новенького!

— Знакомься, Сумрак. Первый Часовой, — представил Шокальский.

Та'нун протянул руку с перепонками между пальцами. Рукопожатие было твёрдым.

— Добро пожаловать, генерал-полковник! — вскинул он руку в пионерском приветствии и затараторил. — Служу Советскому Союзу! Меня зовут Та'нун. Или по-русски — Максимка!

— Почему у вас шпроты такие маленькие? — усмехнулся я, без стеснения разглядывая эту параллельную нам, homo sapiens, ветку человечества.

— Потому что море холодное, — рассмеялся он, обнажив идеально белые и слегка заострённые, прямо как у пираньи, зубы.

Оставшуюся часть пути не мог отвести глаз от туши поверженного спрута, фиолетово-неоновой кляксой растекшейся по корпусу подлодки. Как? Как этот невысокий, жилистый мужичок, до жути напоминавший аборигена Океании, в одиночку, вооружившись лишь гарпуном и ножом, смог справиться с этим, мать его, кракеном?

— Как?.. — выдавил я, обращаясь больше к самому себе, чем к окружающим.

Шокальский, стоявший рядом, хитро ухмыльнулся, подбирая слова.

— Что, Мэлс, удивлён? А вот и я тоже… Всё никак не перестаю поражаться, насколько уникальны и по-своему выдающиеся аборигены любой Т-Земли. Любого измерения… Я без малого их уже пятьдесят лет изучаю, и все они в чём-то особенны.

Вскоре «Левиафан», всё ещё украшенный гигантским трофеем на палубе, подошёл к невысокому скалистому острову, затерянному в цепи таких же зелёных островков.

Я не спускался на берег — из-за солидной осадки «Левиафана» для этого потребовался бы катер. Но и отсюда картина была впечатляющей. Десятки лодок-долблёнок с брезентовыми и пластиковыми парусами лавировали между сотен мелких необитаемых островов. Кто-то ловил рыбу, кто-то нырял за жемчугом или кораллом. А по берегу сновали аборигены из рода уже знакомого мне Максимки.

Едва «Левиафан» остановился, как тот самый абориген, вновь изобразив пионерское приветствие, бросил слова благодарности капитану и старпому, а затем, вцепившись в тушу кракена, стащил её в воду. Тем более, что пара парней на лодках — судя по виду, то ли младших братьев, то ли сыновей Максимки — уже двигалась в нашу сторону.

А дальше начался чёткий, отработанный до автоматизма обмен. Под управлением Шокальского с «Левиафана» стартовали грузовые дроны, неся на берег ящики с узнаваемыми красными крестами. Обратно они возвращались с такими же, но потрёпанными и вскрытыми.

— Гуманитарка в обмен на образцы, — пояснил Шокальский, наблюдая за процессом. — Антибиотики, бинты, инструменты — им. А нам — местная флора и фауна.

Немного помолчав, он продолжил:

— Именно в этих ящиках, Сумрак, лежит будущее технологий Земли-1. Или, по крайней мере, их сырьевая база. До того момента, когда у Часовых найдутся ресурсы её изучить.

Шокальский достал из кармана своего безупречного кителя небольшой тюбик с красным крестом.

— Вот, к примеру, «Заживин». Биоклей. Думаю, ты его знаешь — он уже лет тридцать как входит во все автомобильные аптечки. Да и не только. Залепляет любую рану, останавливает даже артериальное кровотечение.

Он хитро подмигнул.

— А открыл его наш Бурлак ещё в шестьдесят восьмом, — кивнул он в сторону старпома, который что-то проверял в полученных с острова ящиках. — Он тогда ещё практикантом был. Подсмотрел у местных, как они, получив рану, ловят летающих серебрянок — это местные рыбки такие. Так вот, если натереть такой рыбёшкой свежую, даже кровоточащую рану, то она покрывается эластичной плёнкой биополимера, который выделяет кожа этих рыбок. А в тюбике — тот самый биополимер, только синтезированный.

Всё прошло быстро. Буквально через десяток минут обмен был завершён. Грузовые дроны, закончив с ящиками, вернулись в брюхо «Левиафана».

Та'нун, стоя в своей лодке, помахал нам на прощание. Судя по струйке дыма, поднимавшейся от его трубки, наш Максимка не терял времени даром и уже успел распечатать табак, переданный ему вместе с гуманитаркой.

Бурлак рявкнул что-то на морском сленге «задраить что-то там…», и «Левиафан» плавно всей своей тушей отошёл от острова, снова набирая очень бодрый ход.

— Ну что, Сумрак, — обернулся ко мне Шокальский, его лицо вновь стало серьёзным. — Катер наших «мышей палубных» уже вышел на финальный отрезок.

— Волнуешься? — заглядывая в глаза старику, который по возрасту мне в деды годился, честно спросил я.

— Боюсь, что заиграются, — так же честно признался он.

— Почему? — произнёс я, глядя, как пятиметровые волны смывают склизкое пятно, оставшееся от кракена.

— Помнишь Матиаса? Ну, студента-грека? Так вот… — тоже глядя на воду, произнёс Шокальский. — У парня открылся новый нуль-талант — управление плотностью окружающей его жидкости. Ты понимаешь, что это значит? Я крестил его Посейдоном не просто так, Сумрак. Уже сейчас он одним прикосновением может превратить того кракена в белковый фарш. Но его талант прогрессирует! Поэтому боюсь, как бы не произошло чего…

Я напрягся, в то же время мысленно усмехнувшись: смейтесь, греческие боги, ведь у Часовых, кажется, появился в обойме сам Посейдон!

Тем временем умный нейроинтерфейс вывел на периферии зрения таймер до прибытия к точке. До разгадки реинкарнации истории Саманты Смит 1982 года оставалось меньше двадцати трёх минут…