Магнат. Люди войны

Глава 17 Чакский котел

С юга, где 7-я дивизия атаковала Алиуату, доносились нечастые пушечные выстрелы — снарядов на этой войне в обрез, особенно у парагвайцев.

Мы же потягивали терере — это как мате, только йербу берут грубого помола, так сказать, «рубят вместе с будкой», и заливают не кипятком, а холодной водой. Денщик свежеиспеченного генерала Эстигаррибии делал по-богатому — с добавлением корицы и сока лимона, обычно же пили без всяких изысков.

Генерал со стаканом в руке торчал у радиостанции Grander Inc. И если рация понятна мне целиком и полностью, до последней лампы и самого мелкого контакта, то переговоры — темный лес, генерал принимал доклады и отдавал команды на гуарани. Заметив мои мучения, Эстигаррибия проявил истинное гостеприимство и приставил ко мне лейтенанта-галисийца из числа штабных. Наверное, из недавних выпускников, лет двадцати, но таких тут много. А этот прямо чистенький, будто не война, только форма мятая, тут гладить некогда и нечем.

— Что сказал генерал?

— Он передал майору Родригесу, что его 17-й полк — наша главная надежда.

До воздушной тревоги я также узнал, что нашей главной надеждой, помимо БТГ «Дуррути» являются 9-й, 12-й, 15-й пехотные, а также 1-й и 7-й кавалерийские полки. Хотя ехидство здесь не к месту — генерал воодушевляет подчиненных, как умеет. А каждый из них после назначения «главной надеждой» упирается изо всех сил.

— Сеньор Грандер, в небе боливийские самолеты, генерал просит вас пройти в укрытие, — настойчиво, но вежливо лейтенант пригласил следовать за ним.

Блиндажик так себе, но все-таки лучше, чем ничего, в него набилось человек пятнадцать офицеров, пока в небе парагвайские «потезы» носились за боливийскими «оспреями». Или наоборот, из блиндажа плохо видно. Оспреев, как обычно, больше, что вызвало недовольную реплику генерала:

— Где наши чертовы самолеты?

Да, сейчас сюда бы хоть одну аэрокобру…

— И ваши тоже, Грандер!

А то он не знал! Но вместо того, чтобы сказать это вслух, я максимально дипломатично улыбнулся:

— Как только закончат взлетную полосу в Исла-Пой, генерал.

Вот нехрен было задерживать нашу баржу с бульдозером, да еще буквально разбоем забирать с нее радиостанцию. И нехрен было пускать вперед «груз особой важности»! Дальше все прямо, как в стишке про гвоздь и подкову: бульдозера нет — не взлетки, нет взлетки — нет авиаподдержки, нет авиаподдержки…

Снаружи донесся неприятный вой и скрежет, нараставший с каждой секундой. Лейтенант выскочил наружу, за ним, не удержавшись, вылез из блиндажа я, за мной — еще несколько офицеров.

Небо по диагонали перечеркнула чадная полоса, с каждым мгновением горящий самолет все ниже, удар!

Даже земля вздрогнула, а столб дыма стал гуще.

Свалка в воздухе распалась на отдельные самолеты, улетавшие в разные стороны. Постреляли и разошлись.

— Лейтенант, — скрипуче выдавил Эстигаррибия, — на место падения.

Лейтенант пронзительно свистнул, через минуту к нему подъехал джип «Атлантико», и они умчались.

— Когда будет готова полоса, сеньор Грандер? — генерал стряхнул песок с фуражки и водрузил ее на голову.

Все остальные предпочитали куда более практичные в здешнем климате панамы, но понты никто не отменял.

— Бульдозер доставили узкоколейкой еще вчера, он уже работает. День-два и мы будем готовы.

— Лучше бы день.

Кто бы спорил, лучше. Техники уже собирали самолеты, не дожидаясь достройки полосы, Сева там как ужаленный вокруг них прыгал. Дайте только взлететь — устроит боливийцам небо в овчинку!

Самолеты окончательно скрылись из вида, офицеры разбрелись по своим местам. Снова затрещало и запиликало радио. Уловить, какая часть вышла на связь, я не мог, только надеялся, что это голоса наших «говорящих с ветром», которых ради секретности придали всем радиостанциям.

— Группа «Дуррути» разворачивается для атаки, — склонился ко мне лейтенант, но я уже сам уловил название в речи радиста.

«Разворачивается» — это значит, она перестроилась в пять колонн, по числу прорубленных с немалым трудом просек. Три следующих часа я ходил, как привязанный, около радиостанции — полки шли в атаки, после появления одного нашего танка боливийцы втянули свой левый фланг, отчего вся группа Хосе вполне успешно (не считая неисправных машин) вышла в назначенную точку.

— Ваши люди перерезали дорогу, сеньор Грандер, — сиял лейтенант.

— Уточните, они окапываются или нет? Если они не работают лопатами, то руки им нахрен не нужны, я лично их пообрываю.

— Так и передать? — изумился лейтенант.

— Так и передайте. Можете добавить, что неокопанный боец — преступник.

— Зачем так строго?

— Затем, что за них сейчас возьмутся с двух сторон.

Еще полчаса — и Хосе сообщил, что они отбили первую, слабую контратаку. Боливийцы при виде заходящих во фланг танков попросту сбежали, не дав им сделать и выстрела.

Полковник Карлос Банцер пытался сбить группу Хосе и освободить дорогу на Сааведру, до вечера он трижды бросал своих солдат в бой. Но почти две сотни пулеметов, пять пусть малокалиберных, но пушек и три десятка минометов не дали ему шанса. К тому же Эстигаррибия давил с севера, и выделять силы против Хосе боливийцам с каждым часом становилось все труднее. Убедившись в бесплодности боливийских контратак, генерал приказал роте Хавьера начинать рейд по тылам и до выхода на запланированные точки держать режим радиомолчания.

А я изводил себя и хотел туда, к ребятам, но рядом все время ходил Ларри, которому Панчо делегировал свои полномочия на прострел колена. А сам он вился около штабных, хотя наверняка рвался в бой, как мы изначально планировали!

Но после того, как танков стало три из-за поломки трейлера, делить их на две группы стало бессмысленно, тем более, что задача им ставилась общая. Вот и остался Панчо при штабе и при мне, но где он там шныряет — неизвестно. А Хосе ударил одним кулаком и пока действовал вполне успешно.

Ночь прошла тихо, тут во мраке не воюют — и выучка слабая, и карты хреновые, запросто можно вломить не противнику, а своему.

Зато утром обнаружилось, что исчез Панчо, причем не один, а с разъездным «Атлантико» и двумя бойцами. Сменившиеся часовые дрыхли, а кто нет — неопределенно махали руками в разные стороны. Не знали ничего и в штабе у генерала, но там своих забот выше крыши, бой вокруг Алиуаты разгорался с новой силой.

— Новости есть? — я ввалился в палатку к радистам.

— У Хосе все в порядке, в Исла-Пой сегодня проверяют полосу…

— Запроси Хосе, там Панчо не появлялся?

Радист принялся бубнить в эфир позывные Дуррути, но дозвался только тамошнего радиста — Хосе укреплял оборону. Но радист побожился, что никакого Панчо у них нет.

— Блин, авантюрист хренов… От Хавьера есть что?

— Тишина.

Ну, хоть так. Случись там какая драка, нам бы сообщили, а то и привезли раненых, правда, медики наши только начали перебазироваться из Исла-Пой.

— Новостные станции слушал?

Радист замялся — на дежурстве это не приветствовалось, но в минуты затишья, а особенно ночью, все шарили по диапазонам, пытаясь хоть как-то себя занять.

— Не жмись, что в мире?

— В Монтевидео Панамериканская конференция, в США празднуют, — лаконично доложил радист.

— Чего вдруг? Депрессия кончилась? До Рождества-то еще далеко.

— Сухой закон отменили.

Вот и закончился тринадцатилетний геморрой под девизом «Хотели как лучше, а вышло как всегда». Конституция США обзавелась Двадцать первой поправкой, отменяющей поправку Восемнадцатую — случай уникальный, но англо-американская правовая система вообще затейлива. Лазейку конгрессмены себе оставили, оговорив право штатов ограничивать производство, продажу и употребление алкоголя, но в условиях депрессии и сокращения бюджетов не так уж много округов сохранят запрет.

Рынок, естественно, поколебался, и я прямо-таки уверен, что Ося не упустил своего. А насчет преступных синдикатов, выросших и окрепших в условиях борьбы за трезвость, пусть голова болит у властей.

До полудня на 31-й километр ушла наша колонна снабжения из восьми грузовиков, но доехали только шесть — один сломался, второй словил бомбочку с боливийского самолета. Но Хосе держал оборону уверенно, продолжая закапываться в землю, а вот Хавьер молчал.

Сейчас бы посыльного к нему на мотоцикле отправить, да только нету у нас мотоциклов, не предусмотрел, надо на будущее себе записать, чтобы не забыть.

Немного отвлекло от беспокойства за ребят прибытие четвертого танка. Ремонтники со вчерашнего утра возились на дороге с неисправным танковозом, но все-таки справились. Посылать его на подмогу я не стал — у Хосе все в порядке.

Только после обеда, когда я изнывал от беспокойства, Панчо вынырнул из небытия, но ничего не сказал, а сразу бросился на кухню. Глядя, с какой скоростью он молотил кашу из тапиоки, даже не сдобрив ее маслом, я понял, что сейчас соваться к нему с вопросами бесполезно.

Наконец, он выскреб миску досуха, закусил полоской вяленого мяса и блаженно присосался к стакану терере.

— Как говорит наш друг Ося, где у нас случилось? — тряхнул я разомлевшего от еды Панчо.

— Мотался в Исла-Пой.

Я прикинул расстояние, в одну сторону никак не получалось меньше трех, а скорее четырех часов. И не потому, что дорога плохая, а потому, что по ней везли все необходимое для наступающих дивизий. Самое нудное последнее плечо, от узкоколейки до «фронта». Даже если Панчо встал до рассвета, то все равно он же не приехал-уехал, он там какое-то время провел.

— Ты рехнулся? — выдал я результаты своих расчетов.

— Почему?

— Блин, это как ты гнал?

— Нормально, даже не особо торопился.

— И чего тебе приспичило?

— Москитные сетки, — Панчо невозмутимо выковыривал из зубов волокна мяса.

— Я тебя сейчас пришибу, если ты немедленно не расскажешь, в чем дело!

Вид оскорбленной невинности с довольной рожей Панчо сочетался плохо, но он старался:

— Ну вот так всегда, делаешь людям добро, и тебя же пришибут. Ладно, не зуди, я про твоего убийцу с рассеченной бровью узнавал. Он здесь под именем Мигель Крезен.

И вывалил мне все расклады — белогвардеец, ранее служил советником в Иностранном легионе, принят на службу с рекомендательными письмами от посла в Вашингтоне и от отделения, как сказал Панчо, «Русского военного союза» в Буэнос-Айресе.

Интересные дела получаются — это что же, он за мной по всему миру таскается?

— А насчет американских связей не узнавал?

— Запрос сразу же отправил, но пока дойдет, пока там пройдут по следу…

— А как ты насчет этого Крезена узнал?

— Как Лавров научил, так и узнал.

Среди прочего Лавров научил, что не надо вербовать начальников, вполне достаточно рядовых сотрудников — и дешевле, и амбиций меньше. Вот Панчо и раскидывал сети среди писарей, клерков и всякой мелкой сошки, включая уборщиков и уборщиц. Один принес кусочек информации, другой, третий, а сложить все вместе — вполне цельная картина.

Вопрос писарю штабной канцелярии Панчо закинул, как только я потребовал «присмотреть» за Крезеном. Писарь почти сразу маякнул, что готов поделиться сведениями, но картотека осталась в Исла-Пой, куда он как раз выезжает. Вот Панчо и рванул с утра пораньше, вроде как за москитными сетками, а попутно забрал справочку. И все довольны — писарь при денежке, мы при информации, контакт не засвечен. Грузовик сетками закидали, а сами на джипе быстренько обратно, а что одно колесо по дороге менять пришлось — ну что же, бывает, втроем справились быстро.

Панчо, как самый хитрый, почти всех своих ребят оставил при резерве, и тут я с ним целиком и полностью согласен — нехрен кидать в бой людей, заточенных на контрразведку.

Зашли с ним еще разок к радистам — все без изменений, Хосе копает, стервец Хавьер молчит.

В командансии загомонили, от нее волнами пошло возбуждение, причем радостное.

— Пошли, узнаем, все равно делать нечего.

Эстигаррибия за два дня боев несколько потерял лоск: глаза с недосыпу покраснели, щеки утратили пухлость, их покрыла жесткая даже на вид щетина, но генерал излучал злорадное удовлетворение:

— Они отступают, сеньор Грандер, они отступают!

— Прошу прощения, «они» — это кто?

— А, вы еще не знаете! — генерал поискал глазами лейтенанта-переводчика и приказал: — Алонсо, введите сеньора Грандера в курс дела!

Основной вклад русских офицеров, как оказалось, состоял не в создании цепи опорных пунктов-фортинов, до этого самостоятельно додумались обе стороны. И даже не в намеченном Беляевым картографировании Чако, продолженном «батареей топографической разведки» полковника Леша, который в звании парагвайского майора вел 12-й полк в атаки на Алиуату.

А в создании войсковой и агентурной разведки Парагвая, чем занимался капитан-марковец Сергей Керн, в тот числе системы радиопререхвата и дешифровки сообщений противника. Вместе с генералом Эрном он вскрыл боливийские военные коды, что позволило Эстигаррибии быть в курсе почти всех планов и действий противника.

— Мы перехватили сообщение генерала Кундта, — лейтенант светился от радости, будто он это сделал лично, — полковнику Банцеру предписано отступать и разрешено выбрать направление самостоятельно. Поскольку ваш отряд держит перекресток на 31-м километре, полковник решил отступать в сторону Гондры.

При этих словах и без того веселые парагвайские офицеры развеселились еще больше, а я все еще оставался в недоумении — ну отступает, и что? В Гондре сидит еще одна боливийская дивизия, а теперь их станет две.

— Гондру взяли сегодня утром! — торжествующе поставил точку Эстигаррибия.

Если так, то к вечеру обе боливийские дивизии окажутся в котле.

— Прекрасно, просто прекрасно! А нет ли вестей от моей скоростной группы? Я беспокоюсь, они молчат уже сутки.

— Не волнуйтесь, за ними следом идут 6-я и 8-я дивизии, — Эстигаррибия покровительственно похлопал меня по рукаву. — Они пока не сообщали ничего дурного.

Ну хоть так, но утешение слабое — отсутствие плохих новостей вовсе не равно наличию хороших.

— Готовьтесь, сеньор Грандер, завтра с утра я переношу ставку в Алиуату.

Когда мы возвращались из командансии, Панчо тихонько спросил:

— А ты заметил, что генерал ни разу не назвал фамилию командира дивизии, взявшей Гондру?

— Обычное дело, военные весьма ревнивы к успехам других, а уж здешние и подавно… А кто там отличился, кстати?

— Франко.

Нет, даже не родственник, однофамилиец. И вообще, мало ли в Бразилии, то есть в Парагвае, Франко? И не сосчитаешь! Тем более этот — подполковник и Рафаэль, а не Франсиско.

Радисты подтвердили, что атаки на Хосе прекратились, но генерал предупредил его о возможной попытке деблокады ударом от Сааведры, так что копать им не перекопать, разворачивая фронт на юг.

А от Хавьера по-прежнему ничего. Блин, вернется — голову оторву.

Пока все готовились к утреннему переезду, я торчал у радистов и даже постелил себе в их палатке. Под новенькой москитной сеткой, как раз грузовик с ними добрался.

Вот удивительное дело — ну ладно там штаны на бегу порвал или рубаху прожег, винтовку заклинило или в рации лампа сгорела, но как можно испортить москитную сетку? Так поди же ты — такой же расходник, как носки! Сетки рвутся, их тырят, портят сигаретами, несмотря на запрет курить в койках, неосторожно рвут… И за что не возьмись — такая же картина, война сжигает имущество со страшной силой, вещи горят, прямо как на мальчишке лет семи-восьми!

Уже после заката на связь вышел Сева Марченко и доложил, что полоса в Исла-Пой готова, опробована и что завтра он назначил первый боевой вылет.

Я отобрал микрофон и наушники у радиста и минут пять уточнял, что да как — очевидно, что боливийцы, пользуясь своим преимуществом в воздухе, попытаются окруженных поддержать. А раз так, у Севы хороший шанс их подловить.

Ночь я провел в полудреме, под слабое попискивание и шорохи станции, вскочил с первыми лучами. И тут же Сева доложил, что к нам вылетел наблюдатель, которому предписано торчать на высоте и отслеживать приближение боливийцев, но в бой ни в коем случае не соваться. Сам же Сева с третьим пилотом готовы к старту в любую минуту.

— Земля, я Сокол, вас вижу, — через пятнадцать минут доложил первый летчик.

Не удержался, вылез наружу посмотреть, как он там петли выписывает, и довольно долго пытался его найти, что оказалось непросто — не зря мы снизу выкрасили самолеты в небесный цвет.

На юге бухнула пушка, через минуту другая, а боливийцы соизволили появиться только когда весь наш лагерь свернулся и погрузился:

— Земля, вижу противника, северо-восток, две группы по три самолета.

— Jefe, взлетаем! Ждите через восемь минут.

Пока боливийцы куражились в небе, Сева с ведомым забрались на четыре километра и зашли классически, от солнца. А потом, приказав ведомому держаться за ним, Сева с высоты атаковал головной Оспрей и тремя залпами разнес его в щепки.

Боливийцы кинулись врассыпную. Ну как кинулись… Аэрокобра, даже с неубираемым шасси, давала скорость на сто километров больше, чем максимальная у Оспрея, а уж Веспа уступала все полтораста!

Сделав вираж, Сева поднырнул под медленные этажерки, задрал нос и продырявил второй Оспрей. Затем вместе с ведомым догнали удиравшие Веспы и сделали дуплет, а последнюю Веспу свалил подключившийся наблюдатель.

Сева рвался добить оставшийся Osprey, но тот пошел вниз, набрал скорость и прижался к земле в надежде, что второй член экипажа сможет отбиться из авиапулемета.

— Сева, возвращайтесь, на сегодня достаточно.

— Jefe, как детей! Как детей! — орал в микрофон Марченко. — Сучье вымя, это песня, а не машина!

— Спокойней, Сева, аккуратно возвращайся, не дай бог что случится при посадке.

— Почему не дай бог?

— А тогда не получишь сто грамм за сбитого.

Сева отключил микрофон, но я прямо-таки слышал, как он жизнерадостно заржал. Минут через пятнадцать с полосы в Исла-Пой доложили, что все трое сели без происшествий.

Парагвайцы тем временем послали машины на места падения самолетов, привезли шесть трупов, трех раненых и контуженного летчика-немца, охреневшего от таких раскладов.

Поздравления от генерала я принимал уже в Алиуате, вернее, в том, что от нее осталось — при отступлении дивизия Банцера сожгла все постройки. Впрочем, окопы и блиндажи остались, а палатки вообще встают где угодно, так что жить можно.

Но с каждым часом меня все больше и больше тревожила группа Хавьера, не радовали ни наши воздушные победы, ни успешно замкнутое кольцо вокруг двух боливийских дивизий, ни общий победный кураж.

Когда я уже решил ехать к Хосе, выделять вторую группу и двигать ее на поиски LRCG, на связь вышла 6-я дивизия с докладом о захвате Сосы. По словам комдива, мои архаровцы отработали на отлично и ушли в рейд дальше.

И только ночью Хавьер отбил сообщение, что занял Морено и окапывается в ожидании подхода 8-й дивизии.

Триумф ждал нас на следующий день: 6-я дивизия заняла не только Сосу, но и Пабон, 8-я дошла до Морено и тем самым над всей линией снабжения от Муньоса, где была ставка генерала Кундта, до Сааведры нависла весьма реальная и прямая угроза. Тем более, что Хавьер тремя машинами подкрался почти до самого Муньеса и даже обстрелял его из миномета.

То есть в случае промедления боливийцы могли лишиться не только еще двух дивизий у фортина Сааведра, но и самого командующего.

Кундт отдал приказ срочно отступать к Муньосу.

Оставшись без шансов на спасение, окруженные дивизии Банцера и Гонсалеса сдались.

В идеале Эстигаррибии стоило бы организовать преследование, но солдаты после нескольких дней непрерывных маршей и боев выдохлись, а часть машин вышла из строя.

— Поехали к Хосе!

— Ты что, собрался на одном джипе ехать? — удивился Панчо.

— Ну да, а что?

— Возьми еще грузовик и человек десять охраны, на всякий случай.

Так мы и прибыли на 31-й километр, где Хосе малость привел группу в порядок после боев.

— Потери?

— Трое убитых, одиннадцать раненых, из них двое тяжело.

— Молодцы! — я обнял Дуррути. — Думал, будет куда хуже.

— А мы их к себе почти не подпускали, даже танки в бой не пришлось бросать.

— Это как?

— Пойдем, покажу.

В тылах позиции бойцы Хосе оборудовали укрытия для танков и САУ, оттуда через заросли веером расходились промятые гусеницами колеи.

— Пустили танки, они наделали дорожек, — показывал Хосе. — Только не насквозь, а метрах в десяти перед опушкой, там покрутились на пятачке, кусты смяли и вернулись.

— Что-то вроде скрытых огневых позиций?

— Ага, боливийцам наступать только с дороги, а мы их от опушек простреливали. Как только они разворачивались для атаки, САУ выезжали на точку, с пятачка пробивались к опушке и высаживали обойму-другую.

— Погоди, а как боливийцы их не замечали?

— Так она же низкая, два метра всего, а мы еще спереди веток натыкали. Так вот, постреляет и резво обратно. А боливийцы в панику — танки обходят! — невесело усмехнулся Дуррути.

Я посмотрел на закопченные лица бойцов, они грузили снаряжение и покидали вырытый собственными руками опорник:

— Напиши, кого поощрить надо, а я поехал этого разгильдяя Хавьера искать.

Но он нашелся сам — рейд закончился, позиции остались в рукаха парагвайских дивизий, вот LRCG и вернулась. Как раз к подсчету трофеев.

Парагвайцы взяли почти восемь тысяч пленных, включая две с половиной сотни офицеров и двух полковников — командиров дивизий. Но куда ценней для казны были материальные приобретения: двадцать девять орудий, шестьдесят пять минометов, безумное количество пулеметов (говорили, что тысяча, но наверняка привирали), без малого одиннадцать тысяч винтовок, почти сотня грузовиков и горы патронов.

Грузовиков могли бы взять и больше, но полковник Банцер еще до переговоров о сдаче отдал приказ уничтожать технику и несколько машин сожгли. Однако Франко потребовал отменить приказ, мотивируя тем, что иначе не на чем будет доставлять воду пленным.

— Jefe! — кинул руку к панаме Хавьер. — Потери только ранеными, машины все целы и на ходу.

— И как это тебе удалось?

— Вы как-то говорили «быстрота и натиск», вот мы и попробовали.

— Кто отличился?

— Умберто Сантамария.

— Тот, что бриться не хотел?

— Ага!

Этот тип из числа все знающих торчал метрах в двадцати от нас на подножке рейдовой машины и увлеченно вещал о своих подвигах, размахивая руками и хлопая по капоту в качестве подтверждения, каждый раз поднимая тучу пыли.

— В Сосе заслон слабенький, меньше роты, так он свои три машины выстроил в колонну и въехал в фортин, как на парад.

— Он что, слабоумный? — я почувствовал, что закипаю.

— Он авантюрист, jefe. Въехал-то он с запада, и заявил боливийскому лейтенанту, что они — авангард аргентинских войск, которые входят в Чако по решению Лиги Наций и всех интернируют.

Лейтенант, поглядев на незнакомую форму, вооружение, неизвестные машины и очевидно европейские рожи бойцов, принял все за чистую монету и приказал сдать оружие. Тут подоспела основная колонна, а лейтенант жестоко поплатился — Умберто еще два часа толкал пленным речи про ужасы капитализма, про солнце анархии и тому подобные вещи, крайне необходимые в тот момент боливийцам.

К вечеру мы насколько смогли подготовили наше небольшое войско к преследованию — Хосе прямо говорил, что нельзя ждать, Хавьер грозился взять Муньос с лету, а уж как бил копытом Сева, требуя дать ему воздушную цель!

Но нет, приказа не последовало — в условиях очевидного разгрома боливийской армии президент Парагвая посчитал, что у Боливии нет иного выхода, кроме как сдаться, и предложил на двадцать дней перемирие.

Боливийцы его с радостью приняли.