Любить зверя

6. Неандерталец

Я ехала домой и рыдала в машине. Била по рулевому колесу, кричала от отчаяния. Я не ожидала от себя такого эмоционального взрыва.

Раньше я думала, ну сексуальный незнакомец, странный лесной житель, то ли отшельник, то ли старовер, то ли представитель малой народности. То ли просто шизофреник какой-то. Своё влечение к нему я воспринимала как забавное недоразумение. Да, горячо, болезненно, с нотками патологической одержимости, но худо-бедно контролируемо. Дикая внезапная влюблённость, которая пройдёт так же быстро, как началась.

Но сейчас всё изменилось. Он оказался парнем моего круга. Пусть с прибабахом, раз бросил комфортную жизнь в Москве и уехал в дремучие карельские леса, но всё же — высшее образование, потребность в чтении, незаурядный ум, склонность к точным наукам. Всё это оказалось важным для меня. Мы были настроены на одну волну, чувствовали друг друга, и это колоссально нас сближало.

Из непонятного лесного придурка он превратился в близкого человека. Родственная кровь тому виной или взаимное сексуальное притяжение невероятной силы — какая разница? В какой-то момент возникло острое чувство собственности, которое разбилось, как хрупкий ёлочный шарик.

У него есть женщины! Одна, две или три. Или больше, он же их не считал! Он трахался с ними, они забеременели и родили детей. Они ходили беременными, гладили свои тугие животы, а потом баюкали младенцев, похожих на Элла — на моего Элла! — как две капли воды.

У меня темнело в глазах от гнева, зависти и обиды. Они пережили то, что недоступно мне. Я никогда не рожу ребенка от Элла. И никогда не познаю его как мужчину. Ревность грызла сердце, как осатаневшая крыса.

Почему же так больно-то?

То, что мы не имели права заниматься любовью, не так сильно ранило, как тот факт, что он спал с другими женщинами. Не исключено, что его подстрелили, когда он возвращался с очередной гулянки. Может, выскочил голый из окна, когда муж любовницы приехал из командировки раньше срока, — вот и попался на глаза пьяным охотникам. Те не разобрались и начали палить по лохматому бабаю. А я, добрая дурочка, подобрала его и вылечила.

Я бросила машину на стоянке и, почти не различая дороги из-за слёз, зашла в дом. Больно треснулась плечом об косяк. И попала прямо в объятия Марка.

— Ульянка, что случилось? — он схватил меня за руки. — Почему ты плачешь? Эй, чего ты? Посмотри на меня!

Я перевела на него взгляд. Слёзы текли по лицу и капали с подбородка. Мне нужно что-то ответить мужу, который вернулся с работы раньше, чем обычно, и застал меня рыдающей по другому мужику.

— Что-то с бабушкой Аней? — спросил Марк встревоженно.

— Нет-нет, она в порядке. То есть по-старому. Никаких изменений, но ухудшения нет.

— Тогда почему ты ревёшь?

И я соврала.

— Потому что у меня не будет ребёнка.

И снова заплакала. Марк меня обнял, погладил по голове:

— Любимая моя, девочка моя… Будут у нас дети, обязательно будут, не плачь. Врач же сказал, что с тобой всё в порядке. И со мной тоже. Просто нужно время. Иногда дети появляются не тогда, когда их ждут, а когда сами захотят появиться. Наш ребёнок — пацан с характером. Или своенравная девчонка. Расслабься, любимая, всё будет хорошо…

Он утешал меня фразами, которые я часто от него слышала и с которыми была абсолютно согласна, но в этот раз легче не становилось. Да ещё и чувство вины перед мужем. Я отчётливо осознала, что если бы Элл меня позвал (в лес, на болото, в Москву, неважно), я без раздумий развелась бы с Марком. От этой мысли я содрогалась от отвращения к самой себе. Я ведь любила своего мужа, даже сейчас любила!

— Что ты делаешь дома так рано? — спросила я мужа, вытирая слёзы и высвобождаясь из объятий.

— Мне Зоя Ярцева позвонила, пригласила на рыбный фестиваль.

— Тебя?

Я вспомнила, как они курили на веранде, болтая, словно старые приятели. Я тогда ещё подумала, что они понравились друг другу: всё-таки земляки и ровесники. Много тем для разговоров, наверняка нашлись общие знакомые.

— Нас обоих, — поправил Марк. — Такая здоровая рыжая амазонка с короткой стрижкой. Помнишь её?

Конечно, я её помнила.

— А почему «амазонка»?

Марк немного смутился.

— Потому что она… Не знаю, как сказать. Мужланка.

Я фыркнула. Марк пояснил:

— Нет, серьёзно. Девушка с мужским характером и стальными яйцами. Она рассказывала, как у неё пытались отжать бизнес несколько лет назад, а она устроила им армагеддон. Всю банду посадила. Конюшню свою с нуля подняла, построила гостиницу, ресторан, конный клуб. Работает по двадцать часов в день.

Я улыбнулась. Марк тоже. Видимо, понял, что перечисленные им деяния не тянули на статус мужланки. Женщина тоже могла отбиться от бандитов и построить спортивно-развлекательный центр на природе.

Хотя что-то мужественное в Зое я тоже заметила — это было, скорее всего, отсутствие женственности. Она не заморачивалась тем, чтобы выглядеть привлекательно и сексуально в глазах самцов, — ни ноготочков, ни ресничек, ни даже блеска для губ. Она явно не претендовала на мужское внимание. Мне это нравилось, потому что я тоже не любила навязчивое внимание мужчин.

— А что за «фестиваль рыбов» она устроила? — спросила я.

— Сегодня местные рыбаки соревновались, кто выловит самую большую рыбу. Победил парень, поймавший форель весом в три килограмма.

Как вес младенца…

Треснуть бы себе по лбу, чтобы из головы вылетели мысли о детях Элла. Интересно, они растут в Мухоборе? Сколько им сейчас лет? Может быть, я видела этих детей на улицах города?

— А потом вся компания поехала в ресторан Зои, где повар приготовил улов, — продолжил Марк. — Судак по-польски, щука в кляре, карпаччо из форели. Еда бесплатная, но вход по приглашениям, и за выпивку придётся заплатить. Пойдём навестим наших новых друзей, — Марк подтолкнул меня к шкафу. — Тебе нужно больше общаться с людьми, а то сидишь одна целыми днями. Твой однокашник, Дима Истомин, тоже там будет. И профессор Калач. Он обещал показать какую-то штуку, которая принадлежала неандертальцам. Вроде бы древний амулет для беременных.

Всклокоченный, бородатый и красноносый профессор хрустел жареной рыбкой за своим столиком, а вокруг него столпились поклонники — рыбаки и туристы, приехавшие на фестиваль. Антон притягивал всеобщее внимание своей харизмой и талантом рассказывать истории про первобытных людей. Заражал страстью к антропологии, как вирусом гриппа.

Нас встретили Зоя и Дима — устроители рыбного праздника. Тепло поздоровались. Зоя чмокнула нас с Марком и убежала на кухню, а Димка улучил минутку и оттащил меня в сторону:

— Как поживает наш больной? Как его задняя лапка, срастается?

— Лапка срастается, — ответила я шёпотом, — и брюшко тоже. Поразительно живучий организм. Кстати, его зовут Элл, и он физик-математик из Москвы. И ты был прав, он предпочитает натуральную еду — мухоморы, волчьи ягоды, мох ягель. А ещё он не старовер, а обычный… кобель.

— Оу, — озадачился Димка, — вижу, вы познакомились.

— Ага, — подтвердила я со вздохом.

Лучше бы он оставался для меня немым дикарём.

— И что дальше?

— Ничего. Обещал через неделю свалить из дома и попросил прекратить посещения. — Я подумала и пояснила: — Они ему в тягость.

— Ясно.

— Забудем про него, ладно? — попросила я.

Дима поиграл бровями, словно сомневаясь, что сможет забыть такой выдающийся экземпляр рода человеческого. Но сказал:

— Конечно, Улька. Не волнуйся, твой муж ничего не узнает.

Я пихнула Диму кулаком в бок и поспешила к Марку, который выбирал рыбу на шведском столе. Все блюда выглядели аппетитно и были затейливо украшены укропом, петрушкой и морковкой. Зоин повар постарался. Марк наложил себе жареных во фритюре кусочков, а я поморщилась, глядя на хрустящий кляр. Такой жирный, вредный, канцерогенный. Желудок непроизвольно сжался. Тот розовеющий грибочек, который я сжевала пару часов назад, казался мне более желанным деликатесом. Он был вкусный. Я бы съела ещё парочку.

Я положила на тарелку три ломтика форели, сбрызнутой бальзамическим уксусом. Лучше бы без уксуса, но разве не опасно есть необработанную рыбу? Гельминты не дремлют. Несмотря на риск, мне отчаянно захотелось сырой и прохладной рыбьей плоти, как будто поедание мухомора разбудило дремавшие пищевые пристрастия.

— Капельку пива? — спросил Марк, и я кивнула.

Можно было сесть за отдельный столик, места в банкетном зале было предостаточно, но Антон заметил нас и приглашающе махнул рукой. Мы присоединились к профессору и компании его слушателей.

— И чей это был скелет? — спросил кто-то.

Антон отхлебнул пива из алюминиевой банки и продолжил рассказ, начало которого мы не застали:

— Девушка. Молодая, лет двадцати. Она лежала на левом боку, а правой рукой прикрывала живот. В её тазовых костях мы обнаружили застрявший скелет ребенка.

— Умерла во время родов? — спросил испуганный женский голос.

— Именно! Головка ребенка прошла широкую часть малого таза и застряла в узкой. Такое часто случалось с неандертальцами. Рождение детей для этого вида людей было сущим кошмаром.

— Почему?

Антон быстро заглотил кусок рыбы и продолжил:

— Потому что прямохождение требует жертв! Как Русалочка лишилась голоса ради возможности ходить по земле, так и женщины потеряли способность легко рожать, когда человечество слезло с деревьев и встало на задние лапы. Наше тело до сих пор не справилось с последствиями этого решения: боли в спине, артрит, болезни коленных суставов. Мы находили артрит даже у австралопитеков, живших несколько миллионов лет назад! Но самое неприятное — из-за прямохождения изогнулся родовой канал, а головы младенцев с каждым поколением становились всё больше и больше. Мы же умные! У нас большой мозг, которому нужен огромный череп. — Профессор остановился и шумно высосал последние капли пива из банки. Кто-то тут же подвинул ему новую. — Это что касается нас, гомо сапиенсов. А у неандертальцев дела обстояли ещё хуже.

— Ого, а почему?

— Всё дело в гормонах, а конкретно в тестостероне. У неандертальцев он был гораздо выше — и у мужчин, и у женщин. Для мужчин это даже неплохо: они были могучими охотниками, страстными любовниками и брутальными парнями. А вот женщины, к сожалению, имели проблемы с зачатием, родами и грудным вскармливанием. Их таз был меньше, чем у современных мужчин, — он показал руками, какими узкими были бёдра неандерталок. — При этом головы младенцев были слишком крупными, потому что мозг неандертальца превышал по объёму мозг гомо сапиенса. — Профессор тяжко вздохнул, словно жалея древних неудачников, и сделал ещё глоток пива. — В общем, неандертальцам не повезло. Они проиграли демографическую гонку: там, где наши предки рожали пятерых детишек, они с трудом обзаводились одним.

— Жаль, что они не умели делать кесарево сечение, — сказала женщина-туристка. — Тогда бы на нашей планете существовало два вида людей. Жизнь была бы намного веселее и разнообразнее.

Антон хмыкнул, типа интересное замечание, и продолжил импровизированную лекцию:

— Вы знаете, хирургия у неандертальцев была относительно развита: они научились ампутировать конечности, делать трепанацию черепа и залечивать переломы. Природный аспирин и пенициллин они тоже использовали. Но кесарево — нет. Вернее, так: я думаю, они умели спасать жизнь матери или плода, но сохранить жизнь обоим им вряд ли удавалось. Это и сейчас не всегда получается. Приходится выбирать.

Приходится выбирать…

Я шепнула Марку, что схожу в туалет, а сама вышла на крыльцо. На душе скребли кошки. Ещё и эти несчастные неандертальские женщины с мальчишескими бёдрами, неспособные нормально родить от своих здоровенных, сексуально озабоченных мужиков.

— Сигарету будешь? — ко мне подошла Зоя.

Она была выше меня на целую голову и действительно напоминала в темноте мужчину. Массивная, широкоплечая, с мужскими повадками. Короткая стрижка дополняла образ.

— Да я не курю, — ответила я.

Она выдохнула дым в чёрное небо и оперлась на перила. Вдалеке заржал конь, словно почуял близость хозяйки.

— Антошка умеет нагнать жути, — сказала она. — Неандертальцы — его пламенная страсть, единственный смысл в жизни. Ни семьи, ни детей, одни раскопки.

Меня зацепили её слова.

— А для тебя в чём смысл жизни?

Она подумала и ответила:

— В любви.

— Так просто?

— Разве это просто? Любовь такая штука, что не каждому даётся. Некоторые дожили до седых волос, а настоящей любви так и не испытали. — Она обернулась ко мне: — Это я не только про Антошу, но и про себя. У него есть неандертальские черепушки, у меня лошади, вроде всё прекрасно, бизнес процветает, а сердце всё равно тоскует. Особенно в такие ночи, как эта.

Она затушила окурок в уличной пепельнице и вдохнула холодный воздух полной грудью.

— Ты никогда не любила? — спросила я, глядя вдаль, — туда, где за стеной мрачных сосен прятался домик бабули.

— Так, чтобы до безумия, всеми фибрами души, чтобы забыть собственное имя и бежать за человеком на край света, — такого не было. Может, оно мне и не надо, зачем зря нервы трепать? Проще жить спокойно и размеренно, без надрыва и любовного помешательства, но… как же тошно иногда!

— Знакомое чувство, — откликнулась я.

Она не стала спрашивать, какие у меня проблемы. Проявила деликатность.

Сказала только:

— Если хочешь, приходи днём в манеж, я научу тебя ездить на лошади. За пару уроков научишься — я вижу, ты ловкая. А потом и в поход можно, мы часто группами ездим. Хорошо голову прочищает.

— А куда вы ездите?

— К саамскому лабиринту. Это такие сооружения из камней в виде спирали. Построены бог знает когда, возможно, ещё неандертальцами. — Зоя хохотнула. — Правда, Антон там был, ничего ценного не нашёл. А вот туристы любят каменные лабиринты. Считается, что это места силы. Понятия не имею, что это выражение означает, но провести день на свежем воздухе всегда полезно. Потом и правда чувствуешь душевное умиротворение.

— А это не там, где языческое капище? Дима про него рассказывал.

— Есть там и капище с идолами, верно. Но оно не сказать чтобы древнее. Лет сто ему.

— Звучит увлекательно, — ответила я. — Спасибо, я подумаю.

Мы вернулись в зал, где профессор продолжал свою лекцию о недавней, очень важной для науки, находке скелета беременной женщины.

— А в левой руке она сжимала, — он обвёл горящим взглядом слушателей. — Догадайтесь что?

— Палку-копалку?

— Каменный топор?

— Кость мамонта?

Профессор усмехнулся:

— Она сжимала так называемую палеолитическую Венеру — женскую фигурку, которых найдено уже несколько сотен. Учёные до сих пор спорят об их предназначении.

Он поставил на стол стеклянную колбочку на подставке. В ней находилась фигурка беременной женщины — небольшая, сантиметров пять в высоту. Ни головы, ни рук, ни ног у неё не было. Древний скульптор лишь обозначил шею, плечи и бёдра, а весь свой талант вложил в вырезание грудей, живота и лобка женщины.

— Она сделана из бивня мамонта приблизительно двадцать тысяч лет назад. Учитывая, что несчастная роженица умерла десять тысяч лет назад, эта статуэтка хранилась и передавалась из поколения в поколение десять тысяч лет подряд. Мало какая вещь служит человеку так долго, верно? Мобильный телефон устаревает за пару лет, пылесос за десять, а машина за пятнадцать.

Все затихли.

— Она была для них важна, — сказала я. — Если её хранили столько лет — значит, считали ценным и нужным предметом.

Антон кивнул:

— Да, Ульяна, её берегли. Очевидно, она имела для первобытных людей ритуальное значение. И хотя о смысле древних обрядов мы можем лишь догадываться, лично я считаю, что это нечто вроде амулета для беременных. Учитывая, как сложно неандертальцам давалось деторождение, лишний амулет не повредит, вы согласны?

Все вокруг закивали и потихоньку начали расходиться. Потянулись к шведскому столу за новой порцией рыбы и к бару за пивом. Зоя включила погромче музыку. «Я должен уйти, пока ты меня не полюбила», — беззаботным тоном пел мужчина. Я уже слышала эту песню — такая весёлая мелодия и такие травмирующие слова.

— Тебе что-нибудь принести? — спросил Марк, поднимаясь с тарелкой в руках.

— Нет, спасибо, — ответила я и придвинулась к Антону.

Пока он находился в одиночестве, — не то чтобы совсем один, но хотя бы без толпы учеников, — я хотела задать ему парочку вопросов, которые появились у меня после лекции.

— Антон Денисович…

— Ульяна, мы же договорились без церемоний, — укоризненно сказал он.

— Хорошо. Антон, как ты думаешь, неандертальцы точно вымерли?

Он уставился на меня с таким видом, словно я спросила, а правда ли земля круглая.

— Я не думаю, я знаю, — ответил он. — А ты сомневаешься?

— Нет! Я доверяю тебе на сто процентов, но, понимаешь, некоторые люди… Они сильно отличаются от других.

— Потому что в ходе эволюции мы приспособились к природным условиям, в которых живём. Чукотские эскимосы не похожи на африканских бушменов, но в целом они представляют один и тот же вид — гомо сапиенс. Они отлично скрещиваются и оставляют плодовитое потомство — часто даже более здоровое и красивое, чем в пределах замкнутой группы. Анекдоты про то, что некоторые северные народности предлагали геологам своих жён, — не анекдоты.

— И что же, в мире не осталось ни одного неандертальца? Все вымерли? Может, кто-то выжил и бродит теперь по земле под видом снежного человека или лешего? Прячется в лесу, как бабай, которым меня бабушка пугала. Разве это исключено?

— Слышал я и такие версии, — блеснул глазами Антон, — но доказательств этому нет. А я учёный, мне нужны доказательства.

Он, видимо, заметил разочарование на моём лице и добавил:

— Не расстраивайся, Ульяна. Прежде чем вымереть, эти замечательные представители рода людского успели передать нам свои гены. Помнишь, я рассказывал про метисацию? Так вот, каждый из нас обладает неандертальскими генами — от одного до четырёх процентов. Ты родилась в Мухоборе?

— Да.

— Тогда в тебе процент неандертальских генов может быть выше среднего — возможно, пять процентов. Мухобор — уникальное место, и люди здесь уникальные. Я ещё не разобрался, в чём тут дело, но чувствую, работы хватит до конца жизни. Настоящий рай для антрополога!

Я смотрела на фигурку в колбе. У женщины была маленькая грудь, узкие бёдра и нереально огромный живот, словно она забеременела от чересчур крупного самца. От того, от кого ей ни в коем случае нельзя было рожать. Но мне почему-то казалось, что она сама этого хотела, — забеременеть от своего мужчины.