Любить зверя

3. Монах

Домой мы вернулись за полночь — пьяненькие, уставшие, но довольные. Мы познакомились с интересными людьми — сумасшедшим профессором антропологии, хозяйкой конной базы и лошадиным доктором. Дима с профессором Калачом жили в коттедже по соседству, а Зоя — в собственном доме на лугу, примыкавшем к бабушкиному участку.

Повезло нам с соседями, если не считать Трефа. Тот к концу вечера нажрался и смотрел на меня тяжёлым сальным взглядом. Пригласил на танец, но я отказала. В его глазах полыхнул гнев, но в присутствии Марка и других гостей Треф сдержался. А я дала себе зарок не встречаться с ним наедине. Его влечение ко мне не трансформировалось в симпатию или влюблённость, оно так и осталось животной похотью. Ничуть не лучше бессмысленной ненависти, которую он испытывал ко мне в школе.

Спала я плохо. Думала о раненом мужчине, которого оставила в бабушкином доме. И о бабушке, спавшей в палате повышенной комфортности под надзором персональной медсестры. О потерянной матери. О мифическом бабае и неандертальцах, которые жили на месте Мухобора всего десять тысяч лет назад. О том, почему собака отказалась идти по следу, а лошади с неохотой заходили в лес. О том, почему бабуля не пускала меня в лес и на болота. Разумеется, одинокому ребёнку опасно гулять по дебрям и топям, но ведь и взрослые туда не ходили. Даже в большой компании. Как-то не принято у нас было…

Проснулась от гудения кофеварки на кухне.

Через пару минут зашёл Марк с чашкой кофе и поставил её на тумбочку у моего носа:

— Доброе утро, сладкая, — он поцеловал меня в обе щеки.

— Почему ты меня не разбудил? — я попыталась продрать глаза.

— Спи, рано ещё. А у меня назначена важная встреча в офисе, надо подготовиться. Телефон я тебе нашёл, на кухне лежит, заряжается.

— Спасибо…

Марк с неохотой от меня отлип, надел пиджак и вышел из дома. Я услышала, как на улице заурчал мотор его машины, а через открытое окно донёсся запах выхлопных газов. Как только шум стих, я вскочила с кровати и кинулась к окну. На участке Трефа всё было тихо, на веранде — неубранный стол с пустыми бутылками, под гаражным навесом — грязный уазик с логотипом «Убей зверя в Мухоборе». Значит, Треф ещё спал. А проснётся — приступит к поискам бабая.

Из другого окна я обозрела коттедж Димы. Они с профессором ездили на работу на велосипедах: Димка — на конюшню, а Антон Денисович Калач — на раскопки неподалёку от офиса Зои Ярцевой. Сейчас великов около дома не было. Значит, товарищи — ранние пташки. Несмотря на вчерашние посиделки до полуночи, отправились спозаранку лечить лошадей и откапывать древние кости.

Мне тоже пора.

Не тратя времени на душ и макияж, я натянула джинсы, футболку и скрутила волосы в небрежный узел на затылке. Прихватила из холодильника немного еды — котлеты, творожные сырки, сосиски, пачку апельсинового сока. Наверняка больной проголодался за ночь. Я очень надеялась, что он страдает только от голода, а не от своих многочисленных ранений. Он крепкий здоровый мужик, он обязательно поправится! Если бы он чувствовал, что ему нужен врач, он разрешил бы вызвать скорую помощь. Не идиот же он, в конце концов?

На всякий случай я поискала в домашней аптечке какие-нибудь лекарства. Ничего не нашла. Я никогда не болела и в медикаментах не разбиралась. Даже названий антибиотиков не знала. А Марк пользовался только аспирином, когда у него болела голова, и таблетками от несварения желудка. Поэтому я запрыгнула в машину и уже через пять минут была у бабушкиного дома.

С замиранием сердца вошла в свою комнату и сразу же поняла, что мои надежды не оправдались. Никто не собирался поправляться. Этот идиот разметался на диване, скинув с себя одеяло. Щёки несчастного горели огнём, дыхание быстро поднимало мощную грудную клетку, а бинты на боку пропитались тёмной кровью.

Я присела около него. Положила ладонь на лоб. Горячий как утюг.

— Бедный, бедный, — вырвалось у меня, — как же так?

На столе валялись бинты, которыми я пользовалась накануне. Там же, в старой обувной коробке, — пластыри, вата, перекись водорода, бабушкины таблетки от давления, ртутный градусник. Я встряхнула его и вставила незнакомцу под мышку.

Сердце быстро стучало в груди. Что же делать? Сломанная нога выглядела нормально, шина в том же положении, что и вчера. Рана на плече, видимо, затянулась, потому что бинт остался чистым. А вот ранение в живот… Надо глянуть, что там такое. Я осторожно разрезала повязку и ахнула. Края раны воспалились, ткани приобрели синюшный цвет, появился неприятный запах — тонкий, но явственный.

Плохо, очень плохо.

Я достала градусник и чуть не упала в обморок. Ртуть упёрлась в самое крайнее деление — сорок два. Разве бывает такая температура у людей? Я думала, что сорок два градуса — это смертельная температура для человека.

Пульс зашкалил от страха за раненого. Нужно действовать немедленно, пока он дышит. Иначе будет поздно. Дрожащими руками я набрала номер доктора Полянкина. Ну давай же, возьми трубку! Он ответил не сразу, только после десятого гудка:

— Доброе утро, Ульяна, как ваши дела? — спросил он добродушным тоном. — Как бабушка?

— Иван Ильич, я звоню не из-за бабушки, — призналась я. — Мне нужна ваша помощь. Вы уже в больнице? Можете принять пациента прямо сейчас?

— Дорогая Ульяна, в данный момент я нахожусь в Санкт-Петербурге, вернусь в Мухобор завтра. Твой пациент может подождать до завтра?

Я закусила губу, чтобы не заплакать.

— Нет, благодарю вас, я позвоню в скорую, — я положила трубку, едва успев попрощаться.

Но в скорую я дозвонилась только через полчаса. В нашем районе ещё бушевала эпидемия: и скорые, и больницы работали на пределе возможностей. Всё это время я беспрерывно ходила туда-сюда по комнате и, зажав телефон между ухом и плечом, меняла влажное полотенце на лбу незнакомца. Какой же он горячий! Полотенце, смоченное холодной водой, становилось тёплым за пару минут.

Наконец, ответили из неотложки. Оператор меня выслушала, но сказала, что ждать бригаду придётся долго.

— Как долго?

— Долго, — повторила она уставшим голосом. — Машин не хватает, врачей не хватает, сами понимаете.

— Сколько минут?

— Боюсь, речь идёт о часах, а не минутах.

Я не выдержала и заплакала:

— А платные скорые есть?

— Попробуйте вызвать из города, — посоветовала она и отключилась.

Всхлипывая и замирая от ужаса, я обзвонила все платные неотложки, которые нашла в интернете. Никто не согласился ехать в Мухобор даже за двойной тариф! В бессилии я рухнула на пол около дивана и взяла незнакомца за руку:

— Что же мы наделали? — провыла я, стискивая его обжигающе-горячие пальцы. — Надо было вчера ехать в больницу. Зачем я тебя послушала? Придётся грузить тебя в машину и везти хоть куда-нибудь, где принимает хирург. Иначе ты умрёшь на моих руках, а я не хочу, чтобы ты умирал. Ты должен выжить…

Я понятия не имела, куда его везти. И тут за окном раздался лошадиный топот. Я выскочила на улицу. По скошенному лугу скакал всадник на белой лошади. Белая грива развевалась по ветру, копыта глухо стучали по земле. Всадник прижался к шее лошади и превратился с ней в одно целое. Это же Дима! Дима Истомин, самый лучший в мире ветеринар, по словам Зои Ярцевой. А ветеринар — это тот же врач, только для зверей!

— Ди-и-имка! — заорала я во всё горло. — Исто-о-омин!

Лошадь испугалась моего крика, заржала и встала на дыбы. Дима умело осадил её, оглянулся и поскакал ко мне. Спешился у крыльца:

— Уля? Ты чего ревёшь?

— Помоги мне, Дима, — попросила я. — Мне больше не к кому обратиться.

— Вот это самец… — протянул Дима, оглядывая пациента, внезапно свалившегося ему на голову.

Тот лежал перед нами абсолютно голым. Без сознания. Самец, да. Без сомнения, самый выдающийся из всех, кого нам обоим доводилось встречать. В порно-студии его оторвали бы с руками.

— У него пуля в животе, — сказала я, приподнимая повязку на мускулистом прессе. — Плечо тоже прострелено, но там воспаления нет, так что можно пока не трогать. А с животом беда. И температура сорок два градуса.

— Сколько? — Дима включил настольную лампу и направил свет на больного. — Так не бывает, выброси свой градусник.

— Ты уверен? Ладно.

Дима наклонился к животу и внимательно осмотрел рану. Выпрямился:

— Его нужно ко врачу. Срочно.

— Ты врач, Дима.

— Я ветеринар.

— И что, вас не учили доставать пули из животных? Это же не какая-то сложная операция на сердце или головном мозге, это пулевое ранение. Мужик здоровый, выдержит, если до сих пор не помер. А я буду тебе ассистировать.

— Что ты будешь делать?

— Подавать тебе скальпель.

Он задумался.

— Вообще-то пару раз мне приходилось доставать пули из животных… Однажды привезли раненую собаку, а другой раз спасали ворону. Какой-то идиот устроил на неё охоту.

— Они выжили?

— Угу.

— Тогда иди за инструментами и начнём.

Он глянул на меня:

— А почему ты не хочешь отвезти его в больницу?

— Долго объяснять.

— Кто он?

— Не знаю.

— А кто в него стрелял?

— Никому не расскажешь?

— Уля, я же тебе вчера доверился.

— Да, верно, — согласилась я. — В него стрелял Костя Треф. Он считает, что это бабай.

— Вот дебил! — вырвалось у Димы.

— Он вчера с охотниками шёл по его следу, а этот мужик спрятался за моей машиной. Я собиралась позвонить в скорую, но он сломал мой телефон. Явно не хотел в больницу. Я так поняла, он от кого-то скрывается или чего-то сильно боится. Может, беглый зэк? Тут есть поблизости зоны? Или лесной маньяк. Короче, тёмная история. На нём не было даже трусов, когда я его нашла.

— Да не зэк это, — сказал Дима. — Видишь, какая бородища и волосы? Не один год отращивал.

— А кто тогда?

— Старовер, скорее всего. Или монах-отшельник, который дал обет жить без благ цивилизации. В нашей глуши такого добра навалом — и деревни старообрядческие, и монашеские скиты. Я сам не видел, но в газете читал. У нас даже языческое капище есть, молодежь там собирается — танцуют, бухают, трахаются.

— Об этом тоже в газете написано?

— Нет, я был на капище — там полно презиков валяется и пустых бутылок. Сначала загадят живую природу, а потом жалуются… — Дима бурчал, а сам передвигал раскладной обеденный стол к лампочке, свисавшей с потолка. — Найди побольше светильников и ламп. Мне нужен свет, много света. Нагрей воды и принеси чистые полотенца. Спирт или водка в доме есть? А я пойду за инструментами. Посмотрим, что можно сделать с твоим подобранцем.

Он ускакал на работу, где у него в офисе хранились все принадлежности, а я занялась кипячением воды. Пока бегала к колодцу, искала в буфете водку и выбирала полотенца, периодически возвращалась к подобранцу и склонялась над ним — проверить, дышит или нет. Он дышал всё так же — тяжело, поверхностно, быстро.

— Кто же ты? — я убрала с горячего лба прилипшие пряди волос. — Неужели и правда монах? А почему без рясы? Или дал зарок жить голым и босым, питаясь шишками? Какие грехи искупаешь, красавчик?

Рваная ссадина на скуле, которую я вчера намазала зелёнкой, начала затягиваться. Я коснулась её пальцами и почувствовала подсохшую корочку. Это радовало. Если нам удастся вытащить пулю, мужик поправится. Обязательно поправится! Такой молодой и красивый… Я не могла отвести от него глаз, он меня завораживал. Пальцы сами собой переместились на его щёку, провели линию вдоль кромки бороды и остановились на губах — полных и чувственных. Я не удержалась от соблазна и очертила их контур указательным пальцем. Как природа могла создать такое совершенство?

Не совершенство в нынешнем понимании красоты, — тонкие черты лица, изящество линий, холёная стильность, — а первозданная гармония, нечто глубинное, природное, древнее. Брутальность высшей пробы. Это можно лишь почувствовать, но не описать.

Дима вернулся на велике. Привёз сумку с хирургическими инструментами, капельницу, кучу лекарств.

— Для людей подойдёт? — спросила я.

— Так ведь люди тоже животные, — обронил Дима, а я не поняла, шутит он или говорит всерьёз.

Поднатужившись, мы переложили раненого на стол и приступили к операции. Хотелось зажмуриться и убежать, но я прикусила губу и всячески помогала Диме — подавала инструменты, промокала кровь, держала лоток с грязными тампонами. Через десять минут сосредоточенного пыхтения Дима достал щипцами сплющенную пулю:

— Вот она! — гордо объявил он. — Сейчас обработаю канал и зашью дырку. Ничего важного не задето, насколько я могу судить. Следи, чтобы он не проснулся.

Я передвинулась к голове незнакомца и промокнула его лицо влажным махровым полотенцем. Мужчина находился без сознания, но мне казалось, что ему нестерпимо больно. Губы запеклись от жара, между бровями прорезалась морщинка. Я ощущала его боль, словно свою, и это было очень странно. Возможно, так матери ощущают боль своих детей.

— Всё готово, — сказал Дима, складывая в лоток иглу и пинцет. — Сейчас переложим его на диван, и я поставлю капельницу. Потом мне надо будет уйти, а тебе придётся с ним посидеть.

— Я посижу.

Он кивнул, стаскивая с лица медицинскую маску:

— А я зайду вечером. Надеюсь, к тому времени он очнётся.

— Спасибо тебе большое, — я не знала, как выразить свою благодарность. — Ты его спас.

— Это ты его спасла, — возразил Дима, собирая сумку.

— В любом случае спасибо. И… не говори никому про него, ладно? Он не хотел огласки.

— Не скажу, — заверил Дима и подмигнул: — Это будет наша тайна.

Когда он ушёл, я прибралась в комнате и подтащила кресло к дивану. Забралась в него с ногами и наконец-то расслабилась. Какое беспокойное утро! Наблюдая за тем, как медленно капает лекарство в капельнице, я позвонила в больницу. Узнала о состоянии бабушки (никаких изменений, к сожалению) и предупредила, что сегодня не приду. Потом набрала Марка. Сказала, что люблю его больше всех на свете. Он рассмеялся своим глубоким бархатным голосом и ответил, что хотел бы услышать это признание ещё раз, — дома, вечером, в постели.

На душе потеплело. Как же мне повезло с мужем!

Незнакомец всё ещё не приходил в сознание, но его дыхание выровнялось, а температура понизилась. Градусником я не пользовалась, потому что он и правда мог быть сломан, — ну не бывает у людей сорок два градуса! — но ладони своей доверяла. Для надёжности приложилась ко лбу губами и замерла, пытаясь разобраться в противоречивых чувствах. К своему стыду, я чувствовала только одно желание — поцеловать что-нибудь ещё. Его щёку или губы. Об остальном я старалась не думать, полный бред…

Я зашла в интернет и поискала информацию о скитах и староверах в нашей местности. Дима не соврал, такие тут водились. Никто точно не знал, где они находятся, но, по рассказам стариков, километрах в тридцати от Мухобора располагалась деревня староверов. Якобы люди бежали в леса после раскола русской православной церкви ещё в семнадцатом веке. С тех пор они там и жили уединённой общиной — без связи с внешним миром, по своим строгим правилам, очень закрыто. Женились только на своих, рожали в лесу, умирали в лесу. Я поёжилась. Наверное, выродились подчистую за триста лет кровосмешения.

А вот монахи-отшельники могли быть и современными. На Севере монастырей много, некоторые братья предпочитали жить обособленно. Кое-кто давал обеты — например, обет молчания…

Отвлёкшись от чтения, я увидела зелёные глаза, которые внимательно меня рассматривали из-под светлых пушистых ресниц.

— Привет, — вырвалось у меня. — Как ты себя чувствуешь?

Он ничего не ответил. И даже хуже — я не прочитала в его гипнотических глазах ни единой мысли. Необычное ощущение, как будто разговариваешь с глухим. Может, он знал только церковнославянский? Божий праведник мой прекрасный, свете тихий моей души, как говорила великая русская поэтесса.

Я подошла к нему и уже привычно коснулась горячей щеки костяшками пальцев. Он резко отдёрнул голову, словно моё прикосновение было ему противно.

Обидно!

Я сдержанно сказала:

— Мы с Димой Истоминым… Это мой друг, он ветеринар… Короче, мы вытащили пулю из твоего живота. Вроде там ничего не задето, жить будешь. А дырка в плече чистая, затягивается потихоньку.

Он рывком сел на диване и спустил ноги на пол. Игла выскользнула из вены, на сгибе локтя появилась кровь. Вот же неугомонный кадр!

— Стоп-стоп-стоп! — я наклонилась и схватила его за плечи. — Куда это ты собрался? Ты забыл, что у тебя нога сломана? Ты никуда не сможешь уйти.

Он откинулся на спинку дивана — но не потому, что передумал бежать, а чтобы я перестала его удерживать. Медленно выдохнул сквозь зубы. Ему явно не нравилось, что я его трогала. Он этого не сказал, но я и без слов почувствовала, считала язык тела. Обычно мужчины от меня не отшатывались с такой нескрываемой антипатией.

Я демонстративно убрала руки назад:

— Извини, но я была вынуждена к тебе прикасаться. — И добавила, наблюдая за выражением его лица: — Вчера я тебя помыла — всего, с ног до головы. С тебя столько грязи сошло, что пришлось несколько раз менять ведро с горячей водой. Такое ощущение, что ты не мылся года три.

Он промолчал. Даже взгляд не поднял. Осматривал свою ногу, зафиксированную между дощечками. Бинт уже растрепался, надо бы поправить.

— Ты что, дал зарок не мыться до морковкиного заговенья? Я слышала, некоторые монахи никогда не моются и бороду не стригут. Это правда? Что ты молчишь?

Он устроил ногу на диване и лёг на подушку, не обращая внимания на мои потуги его разговорить. Демонстративно прикрыл глаза. Нереально длинные и густые ресницы образовали тень в подглазьях. Он делал вид, что меня не существовало.

Вот же сволочь неблагодарная.

— Всё с тобой понятно, ты дал обет молчания, — сказала я и пошла на кухню за едой.

Вернулась с подносом. Принесла чай, хлеб с холодными котлетами и творожные сырки. Поставила на столик перед больным:

— Ешь, старообрядец.

Он и бровью не повёл.

— Послушай, — сказала я более мягким тоном, — тебе нужно есть, чтобы быстрее поправиться и вернуться в свою деревню. Или келью, не знаю уж, где ты обитаешь. Со своей стороны я тоже заинтересована, чтобы ты как можно скорее покинул Мухобор. Во-первых, тебя ищет Треф — тот самый охотник, который гонялся за тобой по болотам. Если он тебя найдёт, то прикончит. Он уверен, что ты мифический бабай, ворующий детей. А, во-вторых, у меня семья — муж, бабушка. Я не могу целыми днями нянчиться с тобой вместо того, чтобы заниматься личными делами. Не хочу сказать, что ты тяжкая обуза, но если бы ты согласился поехать в больницу или быстренько подлечился и ухромал в лес, я бы выдохнула с облегчением.

И даже на эту тираду он ничего не ответил.

Вот это выдержка у человека!

— Ладно, — сказала я и поднесла к его губам котлету на вилке. — Я о тебе позабочусь, если ты отказываешься питаться самостоятельно. Открой рот и кусай.

Он отвернул голову и уткнулся лицом в диван.

— Мда… — протянула я. — Как-то не заладилось у нас с тобой с самого начала.

Я отстала от больного. Мало ли, что у него болит? Может, совсем аппетита нет? Откусила котлету. Невкусная, магазинная, но с голодухи сойдёт. Я доела котлету, сжевала сырок и выпила две чашки чаю.

Уткнулась в телефон. Набрала Димку, поделилась новостями. Потом позвонила мужу: пришлось соврать, что я неважно себя чувствую (наверное, вино было некачественным), поэтому не поехала к бабушке. Марк ответил, что позаботится обо мне, когда вернётся с работы. Он знает один надёжный способ, как поставить меня на ноги за пять минут. И начал рассказывать, как именно. Я изо всех сил прижала телефон к уху, чтобы незнакомец, так и не назвавший своего имени, не расслышал подробностей. Динамик у старого аппарата был чудовищно громким.

День клонился к вечеру.

Я предложила больному выпить апельсинового сока и любезно поднесла ко рту пачку с торчащей соломинкой, но он опять отказался. Хищные ноздри затрепетали, словно он почуял тухлятину. Может, и правда его тошнило после операции? Может, Дима не заметил внутреннее повреждение?

Пришёл Дима, принёс под мышкой коробку с изображением лонгета для фиксации переломов.

— Хочешь ногу перемотать? — спросила я.

— Да. Заказал по интернету девайс, только что привезли. Классная штука, я даже не ожидал, — он похлопал по коробке.

— А утром почему не заказал?

— Решил дождаться, когда он очухается после операции. А то всякое может случиться.

— В смысле вдруг он умрёт?

— Ага. Зачем покупать лонгет за двадцать штук, если пациент может умереть?

— Ну ты и коновал, — вырвалось у меня.

Он хохотнул:

— Это моя профессия, да.

— Я перечислю тебе деньги, когда доберусь до компьютера, — сказала я.

— Буду благодарен.

— А за лечение счёт выставишь?

— А за лечение денег не возьму. Я помогаю этому парню из человеколюбия.

Дима помыл руки на кухне и подошёл к пациенту:

— Ну как наши делишки? — спросил он, присаживаясь на стул. — Что-то беспокоит?

Мужик ожидаемо не ответил. Диму это не смутило. Видимо, привык лечить бессловесных тварей. Он послушал мощную волосатую грудь стетоскопом, а затем без колебаний откинул одеяло, чтобы осмотреть рану. Незнакомец глухо зарычал и поймал одеяло за уголок. Прикрыл пах.

— Оу, — обескураженно сказал Дима, — прости, я не хотел тебя смутить. Понимаешь, я ветеринар, а животным неведомо чувство стыда.

Он пробежался пальцами вокруг повязки, ощупывая отёк. Постучал по животу.

— Кажется, всё неплохо, — резюмировал он. — Но антибиотик придётся вколоть.

Он достал шприц и наполнил лекарством. Но как только приблизился к пациенту, тот выхватил шприц и сломал его напополам. Хрустнула пластмасса, во все стороны брызнул раствор. Остатки шприца больной зашвырнул в угол.

Дима поднял брови и обернулся ко мне. Я пожала плечами.

— Что ж, будь ты собакой, коровой или жеребцом, — сказал он, — я бы нашёл способ осуществить лечебные мероприятия, но ты всё-таки человеческое существо, судя по анатомии. Поэтому я не буду насильно делать тебе уколы. Надо будет, сам попросишь. А если ты немой, то покажешь на пальцах. — Дима потыкал указательным пальцем себе в зад, изображая укол. — Вот так. Понял?

Существо вздохнуло и посмотрело в окно на красный клён.

Понимал ли этот человек русский язык? Я всё больше в этом сомневалась. Но язык жестов он не мог не понимать. Вчера он приложил палец к моим губам, и это был знак никому ничего не рассказывать.

— Ладно, мне пора, — сказал Дима.

— А как же нога? — напомнила я.

— Ах да, нога! Ногу-то хоть дашь перебинтовать? Если перелом срастётся неправильно, всю жизнь будешь хромать, — обратился Дима к незнакомцу. — Хромоногий культурист — это некрасиво.

Ещё один вздох.

Дима приподнял одеяло с другой стороны и, не обнажая пациента полностью, установил лонгет.

— На сегодня всё, — сказал он. — Заеду завтра в течение дня, когда буду коней прогуливать. Вопросы есть?

— Он отказывается от еды, — пожаловалась я. — И от сока. Не знаю, чем его кормить.

— Что ж ты так, — пожурил больного Дима. — Кушать обязательно надо — мясо, рыбку, творожок. Холодец и фрукты в желе.

— Я куплю, — сказала я.

— И воды ему дай. Обычной чистой воды. Захочет пить — напьётся. А для туалетных дел поставь у входа ведро с крышкой. Дохромает при необходимости.

Когда Дима ушёл, я прибралась в комнате, поставила на стол кувшин с водой и в очередной раз напомнила про телефон:

— Звони мне, если что. Меня зовут Ульяна. Телефон записан на бумажке.

Меня расстраивало, что он не хотел со мной разговаривать и вёл себя, как неблагодарная скотина. Но я запретила себе обижаться: в несчастного стреляли, травили собаками, он наверняка нездешний и, возможно, даже не русский. Ему сейчас намного хуже, чем мне. Его убийца бродит вокруг, выискивая пристанище беглеца. Он не мог никому довериться, кроме меня.

Мне захотелось прикоснуться к нему, хотя он избегал контактов и демонстрировал неприязнь. Он вообще странно на меня действовал. Никогда в жизни меня не тянуло к какому-то человеку с такой силой — он занимал все мои мысли и мог занять всё время, если бы не нужно было возвращаться домой. Я бы осталась здесь на ночь, чтобы помогать ему и следить за его состоянием.

Просто быть рядом.

— Я приду завтра, — сказала я. Помолчала и добавила: — Я куплю тебе одежду. Какие-нибудь спортивные штаны за триста рублей и футболку. Надеюсь, в одежде ты…

«…потеряешь своё колдовское очарование», — продолжила я мысленно, но, кажется, он догадался, что я хотела сказать. Судя по всему, он прекрасно осознавал свою сексуальную притягательность.