Кудесница для князя

Глава 6

Вогульский паул поутру ещё спал. Лунег оглядел его с высоты холма: маленький, всего в несколько десятков избушек. Деревни зырян нынче уже разрослись поболе, и дороги в некоторые западные города из них уже пробиты. А тут – тишина затерянного среди бескрайних лесов селения. Словно не дома там раскиданы, а камни, осыпавшиеся с горы. Встающее солнце сквозь дымку, что становилась всё плотнее, ещё освещало покрытые берестой крыши, но с севера надвигалась сизая туча. Снова будет дождь.

Лунег махнул рукой, приказывая воинам ехать за ним. Они спустились в долину и, тревожа стуком копыт здешних собак, промчались между домов до того, где жили отец и мать Таскув. Сегодня он спросит руки их дочери по-доброму последний раз. А там пусть пеняют на себя.

Он спешился – боль от удара ног о землю отдалась под рёбрами, вонзилась в спину. Вдох застрял в горле, не достигнув лёгких. Лунег чуть постоял, согнувшись, пока всё не утихло: теперь недуг напоминает о себе всё чаще. Время уходит. Его всегда мало.

Он жестом остановил младшего брата Ратега, который, видно, хотел справиться о том, как шаман себя чувствует, и направился к дому. На заднем дворе захлебывались лаем собаки в загоне: почуяли чужаков. В избе уже слышались шаги и голоса – хозяева проснулись. Лунег едва не столкнулся у двери с открывшим её Ойко. Тот встал, как вкопанный, оглядывая незваного гостя.

– За чем пожаловал, Лунег? – обратился к нему на западном языке. На нём друг друга понимать проще. – Разве я тебе не ясно сказал в прошлый раз, что тебе здесь делать нечего?

Он посмотрел поверх его плеча на воинов, что остались поодаль. Нахмурился, поняв, видно, что неспроста они здесь. Это не все, кто приехал с шаманом, в ближайшем перелеске прячутся остальные, и быстро прибудут сюда – стоит только знак подать.

– Я дал тебе время подумать, Ойко, – Лунег не стал пытаться пройти в дом. Так даже лучше. – Посему ответь, отдашь мне дочь в жёны?

Воин усмехнулся нехорошо. И говорить ничего не надо: не отдаст. Хоть сотню лет жди да мотайся туда-сюда по несколько раз за луну. В доме послышался голос жены Ойко: она, кажется, спрашивала, кто пришёл. Верещали дети. Проклятые собаки всё никак не унимались.

– Катился бы ты отсюда, шаман, – наконец выплюнул воин. – Мне больше тебе сказать нечего. И лучше бы тебе здесь снова не появляться. По-другому встретим.

Лунег кивнул, делая шаг назад. Он махнул своим людям, и пятеро из них отделились от отряда и двинулись к дому шаманки, что стоял на отшибе, за восточным холмом. Теперь слова её отца – пустой звук, хватит пытаться соблюсти хоть какие-то порядки. Не для того, видно, их племена родились, чтобы ни с того ни с сего дружбу заводить. Нынче Лунег себе жену силой заберёт, если по-хорошему отдавать не желают. И не хотел бы, может, снова застарелую вражду поднимать, но теперь без Таскув ему жизни нет. А значит, и выбора ему боги не оставили.

Ойко бросился было мимо него в первом порыве остановить зырян. Но Лунег перегородил ему дорогу. И хоть воин, верно, смог бы его одолеть, а и пальцем не притронулся. Брезговал, что ли?

– Я предупредил тебя, что будет, коли откажешься.

– Вы её там не найдёте!

– Спрятать решили? – Лунег усмехнулся и толчком в грудь остановил вновь рванувшего с места вогула. – Так найду всё равно. Найду и заберу.

В дверь выглянула Алейха, прищурилась от последних перед наступающей непогодой солнечных лучей. Всё же в мать Таскув красотой пошла – те же глаза узнаваемого разреза, слишком необычного для женщин рода Мось. И та же линия скул. Не зря в свое время прадед её прабабку полюбил, хоть встретились почти случайно и в те времена, когда союз вогулки и зырянина показался бы ещё более диким, чем теперь.

Алейха только вздрогнула, увидев, кого это утро привело к ним в дом, схватила мужа за плечо. Глаза её тут же наполнились слезами.

– Уходи Лунег, – роняя слова, точно тяжёлые камни, проговорил Ойко. – Нет здесь Таскув. И не достанется она тебе. На то воля богов.

Лунег пожал плечами, отворачиваясь.

– На всё моя воля.

Морщась от невыносимого собачьего гвалта, он пошёл прочь. Запрыгнул в седло и тряхнул поводом, перехватывая удобнее. Ойко так и стоял в дверях вместе с красавицей-женой, которая пряталась за ним, будто он в случае чего смог бы её защитить. Не сможет.

– Дом сжечь, – бросил Лунег подъехавшему к нему Ратегу. – Будут слишком сопротивляться, убейте.

Тот твёрдо кивнул и передал приказ другим. Тем временем проснувшиеся от шума вогулы выходили из своих изб под только-только начавшийся моросящий дождь. От него по телу даже под плотной одеждой пробегала дрожь. А может, снова давала о себе знать хворь, что пожирала Лунега уже несколько лун. Паульцы начали собираться у дома Ойко, галдя и возмущаясь. Что ж, тем хуже для них.

Он развернул коня и поехал по взрытой ногами и копытами грязи к дому шаманки. Воины остались позади, сдерживая вогулов, которые бросились было за ним – остановить! Выезжали из тени лиственниц другие зыряне: коль паульцы будут слишком негодовать и буйствовать, деревня пострадает вся, а не только дом Ойко. Но это всё равно. За спиной Лунега сильное и многочисленное племя.

Он взобрался на восточный холм, обогнул его по плечу и выехал к одинокой избушке Таскув. Отправленные сюда раньше воины околачивались без дела во дворе: дверь уже выломали, и внутри, видно, и впрямь никого не оказалось.

– Её там нет, – подтвердил нерадостную мысль один из воинов. – Что дальше делать?

Лунег самолично заглянул в избу, потрогал угли в очаге: совсем холодные, даже чуть отсыревшие. Значит, шаманка ушла отсюда уже несколько дней назад.

– Возвращайтесь в паул и выясните, куда она делась.

Воин кивнул, выслушав, вышел на улицу и скомандовал остальным. Через пару мгновений их и след простыл, а грохот копыт стих, бросив между растущих кругом лиственниц тихое эхо.

Лунег чуть погодя тоже вышел наружу и встал под навесом. Закрыл глаза, прислушиваясь не ушами, но нутром. Каждое бревно в стенах, каждая доска порога хранила силу Таскув, живительную и сладкую, словно дикий мёд. Жаль, её слишком мало здесь: не насытишься. И помочь сдержать хворь она не поможет. Лунег всё ж втянул её, сколько смог – словно целебным зельем рану намазал. На миг полегчало. Глядишь, даже к ночи не будет чёрной рвоты и смертной дурноты при виде пищи на привале.

Прадед наградил его скверным наследием. Умер он от того же недуга, что пожирал теперь нутро Лунега, ещё молодым, успев, правда, нажить детей. Деда и отца рок миновал, а вот на правнуке отыгрался в полную силу. И лет-то ему всего ничего: лишь недавно двадцать пять зим минуло. И силой шаманской боги не обделили, даже отмерили сверх положенного. А вот здоровья, словно в насмешку, не дали.

До недавнего времени хворь молчала. А теперь грызла его изнутри, точно голодный пёс – кость. И есть ему не хотелось, и с лица да тела спал которую седмицу. Говорят, от той болезни не излечиться, проникает она своими ростками по всем кишкам. Но знал Лунег, что прадед его пытался её победить. Помочь ему могла в то время Ланки-эква, сильная шаманка и целительница. Да только непросто всё оказалось. Чтобы насовсем хворь унять, он должен был её дух забрать, выпить, как снадобье – во время особого ритуала – вместе с девичеством. Но слабину дал, потому как любил. А она сбежала от него, как узнала обо всём. Скрывалась среди родичей много зим, а после и не нужно стало: умер прадед.

Но Лунег не собирался разделять его участь. Как бы Таскув ни была прекрасна, а своё он заберёт. Только найти её осталось. Раз по-доброму договориться с вогулами не вышло, так тому и быть...

Полыхнула в пауле изба Ойко, заметались люди, словно букашки на нагретом солнцем пне. Мелкий дождь не смог затушить пожара, только продолжил тихо рыдать​ над свалившимся на вогулов горем. Лунег с холма, смотрел на их панику и попытки спастись, не чувствуя сожаления и раскаяния. Отгорели они давно, смылись болью, которую он вынужден был терпеть каждый день.

Скоро вспыхнул и другой дом, за ним третий. Паул умирал. Тёмная вереница зырянских воинов расплескалась по дворам, сея смерть. А затем, натешившись, покинула разорённое селение. Дождь унялся, растворилась над лесом туча, а солнце уже подкатилось к полудню, слепя уставшие глаза. Затекли без движения ноги, но Лунег не сходил с места, почти завороженно наблюдая бесчинство своих людей.

Малый отряд поднялся к нему, когда весь паул охватили пожары, которые казались с высоты холма не более чем кострами.

– Она уехала с муромчанами на запад, к Ялпынг-Нёру, – Ратег присел рядом на пороге избы. – Два дня назад.

Лунег встал, отряхивая штаны от налипшей грязи. Кивнул на своего коня:

– С собой заберите и блюдите. Плохо смотреть за ним станете – прокляну. И вещи мои не трожьте!

Брат испуганно сделал шаг назад, яростно кивая. Почему-то проклятия даже бесстрашные воины боялись пуще огня. Хотя забот слишком много – кого-то проклинать. Духи такого не одобрят.

Лунег обошел избу Таскув, словно к дивному аромату, принюхиваясь к призрачным остаткам её силы, что ещё гуляли здесь. Он углубился в лес, последний раз глянув на запад, хранящий тепло склонившегося к нему солнца. Прошёл ещё несколько саженей, касаясь шершавых стволов лиственниц, слушая шелест молодой травы под ногами. Тайга примет его, как принимала много раз, укажет дорогу к Таскув, которая сейчас была желаннее всего на свете. Они едины.

Лунег глубоко вдохнул, чувствуя знакомую ломоту в костях, и перекинулся в чёрного оленя.

***

Лунег преследовал муромчан почти два дня, прежде чем смог нагнать. Его воины по-прежнему оставались далеко позади. В облике оленя он был почти здоров, он был свободен от боли, но знал, что, вновь обратившись человеком, будет слабее малого ребёнка.

На счастье выяснилось, что чужаки собирались остановиться у Ялпынг-Нёра достаточно надолго: им потребовалось провести ритуал, чтобы спасти своего вождя. Узнать об их планах не составило большого труда: они говорили так громко, что вся лесная живность разбегалась на много вёрст вокруг. Они не умели чтить древность и покой здешних мест. А ещё местные племена называют дикарями…

Несколько раз Лунег видел Таскув. Впервые он подбирался так близко к девушке, что без любви и вожделения манила, словно огонь в непроглядной мгле. Она невидимой привязью тянула к себе, рождая в груди жгучее нетерпение. Но он не мог позволить себе спешки. Ему нужно набраться сил и задержать муромчан у Ялпынг-Нёра, чтобы их нагнали его люди.

Лунег всегда оставался незамеченным даже неподалёку от лагеря – в облике зверя есть свой резон – лишь бы на охотников не налететь. Среди них оказался один, особо умелый, взращенный тайгой, натренированный хитроумной дичью. Такой с одного выстрела бьёт зайца далеко впереди. Но ему было не до того. Он взгляда не сводил с Таскув, словно постоянно в объятиях держал. Да и она отвечала ему взаимностью – и связывал их общий умысел. А вот какой, довелось узнать в первую же ночёвку у границы ялпынг-маа.

Лунег следовал за ними до святилища Калтащ и там первый раз явил себя Таскув. Не стал скрываться: пусть видит, так будет крепче связь после. А после, затаившись в зарослях у священной поляны, он с ужасом в сердце понял, зачем они пришли. Охотник хотел забрать то, что принадлежало Лунегу, то, что могло спасти его жизнь!

Лишь на миг он забылся, когда увидел в скупом и холодном лунном свете обнаженную Таскув – и хотел было кинуться, помешать ритуалу. Но то, что он не завершится, почуял раньше незадачливого вогула. Шаманка оттолкнула его.

А после ритуала тело её полнилось такой силой, что Лунег едва удержался, чтобы не зачерпнуть её.

Зато на следующий день, на святилище Мир-Сусне-Хума взял своё сполна. Даже чуть больше, чем нужно – чтобы Таскув лишилась чувств. Он не собирался похищать её: девушка должна прийти к нему сама. Так безопасней. Но он восполнил всё, что потратил, долго находясь в шкуре оленя. И получил отсрочку, ведь пока Таскув не очнётся, муромчане не снимутся со стоянки.

Отряд зырян прибыл к Ялпынг-Нёру этой же ночью, когда шаманка под присмотром своего охотника лежала в палатке. Лунег вышел к тайно обустроенному лагерю и снова вернулся в свой облик. Промозглый воздух предгорий вцепился в тело, раздирая кожу. Лунег ступил в становище и под чуть удивлёнными взглядами зырян оделся в припасённые штаны и рубаху. Воины наблюдали за ним со смесью страха и почтения на лицах. Всё никак не привыкнут.

– Пришлось ждать вас слишком долго, – бесцветно упрекнул он Ратега, который возглавлял отряд его воинов.

– Я зверем не обращаюсь и следов не чую, – недовольно ощерился тот. – Хорошо хоть я здешние места знаю, мы вышли на чужаков очень скоро.

– Скоро я заберу её и мы отправимся к святилищу.

– Ты уверен, что она сможет тебя излечить? – Ратег не первый раз задавал этот вопрос. И всё никак не мог отринуть сомнения. – Может мы подставляем свои шкуры под мечи муромчан зря?

– С каких пор ты стал трусом? Их меньше и наверняка не все захотят рисковать собой ради чужой шаманки.

– Станут, если она им сильно нужна.

Лунег покачал головой, поудобнее усаживаясь у костра. Можно и отдохнуть, а до тревог Ратега ему дела нет. Поворчит, да всё равно исполнит всё, что ему скажут. Стоянку воины развернули разумно – прикрывшись холмом и густым лесом от лагеря муромчан. А те бродить в округе поостерегутся, ведь, наверняка, Таскув предупредила их о священности этих мест, которую нельзя нарушать никому, кроме шаманов. Тем хуже для двух глупцов, что пошли забирать её на Ойка-Сяхыл. Охотника, что страстно желал овладеть шаманкой у идола Калтащ и одного из чужаков, молодого воина и родича их предводителю.

Лунег первый раз за много дней с жадностью набросился на еду. Опутанное ядовитыми щупальцами хвори нутро нынче его не беспокоило. Есть хотелось невыносимо. И он чувствовал в себе силы двигать древние вершины Ялпынг-Нёра, но знал, что это ненадолго. Нужно торопиться.

Нынешняя ночь подарила ему прекрасный сон без боли и сновидений. Но лишь слабый свет тронул небо над Пурлахтын-Сори, как он проснулся: теперь нужно сделать следующий шаг.

Лунег вернулся к лагерю муромчан и вновь принялся наблюдать. Не за воинами, что пытались хоть чем-то себя занять на вынужденно затянувшемся постое. И не за палаткой, куда ещё накануне отнесли бесчувственную Таскув. Он глаз не сводил с младшей сестры шаманки и за утро даже успел узнать её имя – Эви. Такое же простое и ничем не примечательное, как и сама девушка. Но он чуял, что она поможет ему. Их с Таскув недавний разговор у огня сам подбросил решение, как. Теперь же он видел, что не стоило даже прибегать к заклинаниям и духам, способным видеть всё, чтобы понять, что она оказалась здесь не из-за любви к сестре. Сюда её привёл мужчина, к которому тянулось её сердце. И нет более верного помощника, чем женщина, которой пообещают исполнить все её чаяния.

Но пришлось ждать. К вечеру лагерь всколыхнулся, когда в пришла а в себя Таскув. Значит, с утра тронутся в обратный путь, и умыкуть шаманка в станет гораздо сложнее. Лунег едва дождался, пока Эви уйдёт в сторону от лагеря, чтобы набрать трав для живительного и бодрящего отвара, в приготовлении которых вогулки ведали очень много. Она прогуливались в округе каждый день незадолго до того, как все начинали укладываться спать. Вот и теперь, видно, решила побаловать сестру ласкающим нутро питьём. Девушка двинулась по тонкой тропке, залитой весенним солнцем, уперев взгляд в землю. То и дело она наклонялась, срывала стебельки и цветы да укладывала в небольшой берестяной туес на плече.

Осторожно и бесшумно ступая по траве и стараясь не тревожить валежника, Лунег следовал за ней, прислушиваясь к тихой песне, что Эви напевала себе под нос.

– Здравствуй, красавица, – мягко обратился он к ней, когда лагерь остался далеко за спиной. Теперь никто не потревожит.

Девушка вздрогнула, едва не уронив пучок трав, который внимательно разглядывала, очищая от сухих иголок. Медленно обернулась, затаив дыхание.

Лунег улыбнулся, выходя на тропу, и руки в стороны развел, показывая, что нет при нём оружия и зла он в душе не несёт. Эви сделала шаг назад и в сторону стоянки глянула: не кликнуть ли помощь?

– Я не обижу, – ласково продолжил Лунег, приблизившись ещё. – Я помочь хочу. Знаю твою сердечную печаль, чувствую. И знаю, как сделать, чтобы милый тебе муж твоим стал.

Девушка нахмурилась, недоверчиво его разглядывая. Но мелькнуло по лицу сомнение: она чуть прикусила губу – стало быть, попали его слова точно куда надо было.

– Ты что ж, думаешь, не узнала тебя? Шамана зырянского. Ты на кой сюда притащился? – с напускной строгостью ответила Эви. – Сейчас как заверещу – все муромчане сбегутся. Ноги унести не успеешь!

Хороша память оказалась у девчонки, а вот он не помнил, чтобы в они в пауле встречались. Молода она и глупа, да не совсем. Хотела бы, так давно шум подняла, а раз молчит, значит, ждёт, что гость незваный скажет. Нутро у неё крепкое, нрав упрямый. Коль надо, по головам пойдёт. Это только на руку.

– А может, не шаман я вовсе, а дух лесной, – вновь весело улыбнулся Лунег. – Посмотри, нет тут больше никого. Я один. Места кругом священные, силой опутанные. Вот и услышал я твои мольбы.

После многих лун, что точила его хворь, он и правда стал, верно, похожим на духа. Эви ощупала его взглядом с головы до пят. И веселья его фальшивого не разделила. Однако по-прежнему не торопилась кликать муромских мужей. И верно, раз Лунег нападать на неё пока не собирался и разговаривал по-доброму, то и надобности звать могучих воинов, знать, она больше не видела.

– Дух, как же, – хмыкнула девица, укладывая позабытый в руке пучок в туес. – Чего надо-то? И чем помочь можешь, болезный?

Лунег едва удержался от того, чтобы не скривиться от её небрежных слов. Вот же, а с виду и не скажешь, что на грубость с незнакомым ей человеком способна. Впрочем, какая разница?

Он достал из поясной сумы глиняный горшочек, огладил ладонью, как драгоценность какую.

– Вот. Это снадобье нужно подмешать в питьё тому, кого привлечь хочешь. А после делай с ним, что пожелаешь, – Лунег отдёрнул руку с зельем, когда Эви потянулась за ним. – Конечно, это не на всю жизнь. Но тебе станет легче его к себе привязать. Через образы, что он увидит, и через то, что под дурманом сделать успеет.

Вогулка кивнула и снова попыталась забрать у него горшочек. Он не отдал.

– У меня будет ещё одно условие. Половину снадобья ты подмешаешь сегодня Таскув. Вторая половина твоя.

Эви опустила руку.

– Ах ты ж мох лесной, бледный! Чего удумал, – воскликнула так громко, что показалось, в лагере муромчане точно услышали. – Чтоб я…

Она едва ногой не топнула от негодования.

– Не торопись, – спокойно прервал её Лунег. – Подумай, может, она мешает тебе? Стоит у тебя на пути? Все на неё только смотрят. Красота её да сила всех манит. Разве нет?

Девица фыркнула и повернулась было уходить. Но, сделав всего пару шагов, остановилась и бросила через плечо будто бы совсем безразлично:

– Она хоть не помрёт от него? От зелья?

Лунег только улыбнулся, сам подошёл и всунул ей в руку горшочек.

– Конечно, нет. Яд тебе я давать не стал бы. Отравы разные вы, женщины, и сами творить горазды.

Вогулка только губами покривила.

– А ты её не убьёшь?

Он сжал крепче пальцы Эви, холодные и влажные от страха.

– А тебе ли не всё равно станет? Я тебе помочь хочу. Дашь зелье своей зазнобе, а там я остальное сделаю – никуда от тебя не денется.

Девушка покусала губу, всё ещё сомневаясь. Лунег осторожно отпустил её руку, отступил, опасаясь всё же, что не станет она сестре вредить. Но Эви сильнее стиснула ладонь со снадобьем.

– Сегодня, говоришь, надо?

– Сегодня. И не позже. Пока люди с запада в обратный путь не пустились.

Вогулка спрятала горшочек в туес, среди трав и быстро пошагала к становищу. Лунег проводил её бесшумно – а ну как победит в ней любовь к сестре? Выкинет шаманский подарок по дороге. Но девица уверенно дошла до своей палатки, быстро отговорилась от матери да и скрылась внутри. Теперь только ждать.

Лунег заметил, как Таскув, стоя у далекой ели, о чём-то говорит с молодым муромским воином. Почувствовал, как полыхает ревностью сердце охотника, который тоже это увидел. Ничего, скоро они избавятся от тревожащей души шаманки. Скоро она вся будет принадлежать лишь ему.

Ночь всех рассудит.