Кудесница для князя

Глава 11

С самого рассвета в детинце Ижеграда началась работа. Ставили недалеко от терема дружинные избы, одна к одной. Звонко жужжали наперебой пилы, стучали топоры и перекликались строители. Кто-то даже затянул песню, чтобы лучше работалось.

Латеница перевернулась на другой бок, прикрывая уши руками. С тех пор, как она узнала, что вот-вот в город пожалует княжич Ижеслав со Смиланом и частью дружины, что сопровождали его в дороге на север, она и глаз сомкнуть не могла. Всё ждала со дня на день встречи с любимым и волновалась, словно завтра – под венец. С трудом она нынче уснула, когда уже небо зарделось первыми лучами зари. А как рассвело – всколыхнулась во дворе работа. Какой уж теперь сон!

Словно прознав, что она уже не спит, в светлицу впорхнула Доброслава в одной рубахе до пят, босая и простоволосая – хоть и мужняя жена, а поутру можно. Она бережно огладила круглый от бремени живот и села на край лавки к Латенице.

– Доброго утра, невестушка, – улыбнулась так светло, как умела только она, и коротко сжала её ладонь. – Как ты думаешь, может, сегодня приедут?

Латеница повела плечом, села, подложив подушки под спину и принялась пальцами распутывать длинные, едва не до колен, волосы. Доброслава тут же протянула ей резной гребень, схватив его со стола рядом с лавкой.

– Уж сама жду, – вздохнула Латеница, медленно проводя гребнем по густой пряди. – Должны сегодня, коли в пути ничего не задержало.

– Волнуюсь я, – покачала головой Доброслава. – Нашли ту кудесницу? Излечили мужа-то моего? Раз едет он сюда, стало быть, излечили?

Латеница чуть поморщилась от щебета будущей родственницы. Как та отяжелела, совсем никакого спасения не стало от её болтовни. А тут еще такая беда приключилась с Ижеславом: неведомая хворь напала и вмиг принялась точить сильного мужа. Будто мало было того, что он лунами пропадал в южных краях, то словом, то мечом отвоёвывал земли у башкирский племен. Говорят, и с младшим братом собирался ими делиться, но как захворал, дело то остановилось. Правду сказать, Латеница хотела помочь княжичу. Хотела попробовать. Поначалу с лекарем говорила – тот отмахнулся. Потом с волхвом Дакшей, мрачным и неприветливым, отважилась. А тот лишь губы презрительно скривил, мол, никакой помощи от ведьмы ему не надо.

Что ж поделать, что перешла часть дара от бабушки по отцу к ней. Не слишком щедрая часть. Так, погадать когда, заговор простенький сделать: кровь затворить. А уж оттого, что она дочь боярина, кривотолки разнесли по всем землям Муромского княжества, что не едва не великой силы колдунья. И камнями не забить – не холопка какая, на привороте нечистом попавшаяся – и снести такое люд не мог. Батюшка быстро с князем сговорился замуж за младшего сына её отдать. Пока хуже не стало. Вот она и поспешила из родных мест. А в Ижеграде совсем спокойно: здешних девиц умения Латеницы вовсе не пугали. Да и сами земли тут оказались словно опутанные волшбой. Густые непроходимые леса, холодные реки, текущие с гор, таких древних, что и в уме не укладывалось. Латеница любила ездить в окрестностях верхом. Порядком порубленный на строительство города лес всё ещё был бескрайним и хранящим в своей чаще, казалось, все тайны мира.

– Может, погадаешь, любушка? – пробился сквозь размышления голос Доброславы. – Как он там, Ижеслав мой? Мочи нет, извелась вся.

– Да потерпи уж теперь, – махнула на неё рукой Латеница. – Приедет вот-вот. Свидитесь. Не волнуйся, тебе беречь себя надо.

И коснулась легко её колена, успокаивая. Невестка вздохнула помяла пальцами подол, размышляя.

– Пойдём сегодня к озеру? – вновь улыбнулась она. – Цветов хочу набрать в светлицу. Пахнут так дивно...

И снова полились речи Доброславы неугомонным ручейком. Можно слушать, а можно и нет. Она все равно после не обо всём вспомнит, о чём говорила.

После утренни вместе с чернавками сходили они и к озеру, побродили по росистой траве, посидели на берегу. Доброслава набрала цветов-купавок. Те и не пахнут, кажется, а глаз радуют. Словно осколки желтого солнца, рассыпанные в траве. А Латеница неспешно сплела венок из трав, а после в воду бросила. Не отгуляла она свою Купальскую ночь, а теперь уж и никогда такому не бывать.

И сразу по возвращении с беззаботной прогулки в детинец понятно стало: вернулись мужи. Хлопотали во дворе отроки, уводя ещё не остывших после скачки коней, суетилась челядь, собирая обедню и готовя покои для уставших путников. Доброслава и не гляди, что гусыней вперевалку до дома шла, а припустила в терем побыстрее звонких чернавок. К мужу любимому поспешила, узнать, как ему здравствуется.

А Латеницу вдруг взяла робость. И хотелось любимого увидеть, и ноги немели. Всегда так было, когда она на него смотрела. Сердце заходилось от нетерпения, но она заставила себя пойти в светлицу. Да хоть траву с понёвы отряхнуть как следует и умыться: неровен час где на щеке следы от влажной земли остались. И на первом ярусе терема, где после залитого солнцем двора показалось темно, хоть глаз коли, она столкнулась с невысокой хрупкой девушкой. Та, похоже, заплутала: так беспомощно и испуганно на неё посмотрела.

– Ты откуда здесь? – Латеница оглядела незнакомку с головы до ног, когда в глазах перестали плясать светлые пятна и стало хоть что-то видно.

– С княжичем Ижеславом приехала, – с оттенком чужого говора пролепетала девушка. – Лечить его меня позвали… Из вогулов я.

Латеница даже в улыбке невольно расплылась. Вот она, значит, какая – кудесница, за которой мужи в такую даль умчались. Непривычные черты её лица с чуть острыми скулами, плавного изгиба губами и раскосыми глазами, чёрными, словно липовая кора, были всё же приятными. Пожалуй, её можно было даже назвать красивой на свой лад. Но по виду и не скажешь, что шаманка, хоть и одежда у неё отличалась тканью и узорами. Зато даже при своем скудном даре к волшбе Латеница сразу почувствовала её сшибающую с ног силу, неровную, точно мерцание звезды в небе. Но яркую и живительную, как ледяной родник.

– Заблудилась? – Латеница осторожно взяла её за локоть, обжигаясь о её дар, словно о камни печи.

Та кивнула.

– Я в таких больших домах еще ни разу не бывала, – и улыбнулась виновато.

– Давай провожу в гостевые покои. Тебе, верно, туда надо? – Латеница повела её к лестнице. – Как зовут тебя?

– Таскув, – девушка чуть нахмурилась.

По коже пронеслось лёгкое покалывание и замерло щекотным комком под затылком. Вогулка прищурилась – значит, почуяла что-то.

– Я – Латеница…

И не успела она добавить ещё что-нибудь, как шаманка отшатнулась, словно что страшное услышала.

С улицы донеслись шаги, хлопнула дверь, и, громко переговариваясь, в коридоре показались две чернавки. Одна с корзиной свежих яиц, а вторая порожняя, но, знать, с каким-то поручением. Их лица, до того озарённые хитроватым выражением, тут же стали серьёзными.

– Ижеслав Гордеич нынче приехал. И немедля тебя, госпожа, к себе просит, – степенно проговорила одна.

Вот уж странно, чего бы княжичу старшему захотеть с ней свидеться, только через порог ступив? Она кивнула чернавке.

– Гостью нашу в покои, ей предназначенные, отведите, – распорядилась она напоследок.

– Нет, я с тобой пойду, – возразила вогулка. – Мне у Ижеслава тоже непременно надо быть.

И верно, надо, раз она его лекарствует. Латеница жестом поманила её за собой. Девушка чуть помедлила и пошла на несколько шагов позади, не переставая пристально её оглядывать. Что она, в самом деле, смотрит на неё, точно на врага?

Через двор они прошли к главному терему, поднялись на второй ярус и мимо стражников вошли в покои Ижеслава. Княжич, хоть и выглядел не слишком-то здоровым, а в постели не пролёживал – сидел у окна в высоком кресле, сложив руки на подлокотниках. Смилан был тут же, но почему-то, словно пленника, его сопровождали двое стражников. Да и лицом он явно выдавал раздражение и нетерпение. Латенице он сдержанно кивнул, но как только на маленькую шаманку взглянул, так просиял, словно солнце его осветило. А та и глаз на него не подняла, только зарделась слегка. Кольнуло на миг подозрение: что такое их связывает, ведь не чужие друг другу как будто? И тут бы самое время взревновать жениха, а пусто внутри как было, так и осталось.

И тогда только вздрогнуло в груди и жаром полыхнуло, когда Латеница увидела и Отомаша. Воевода стоял в стороне, словно лишь наблюдал за всем, но в то же время собирался вступить в разговор, если потребуется. Чуть отросли его борода и усы за время пути, скрывая теперь твёрдые губы. И глаза выдавали усталость. Пыль тонким слоем покрывала кожу его и чуть спутанные волосы. А всё равно захотелось подбежать к нему и обнять да почувствовать, как он прижимает её к себе. Крепко, словно никому и никогда не отдаст. Но сколько Латеница ни пыталась его взгляд поймать, а не смогла – всё в сторону любый смотрел, точно не замечал.

Сердце оборвалось и замерло: недоброе что-то творится.

– Здрав будь, Ижеслав Гордеич, – громко поздоровалась она, стараясь скрыть дрожь обиды в голосе.

Княжич посмотрел не сказать, что добро. Но наклонил голову в ответ.

– Поздорову, Латеница, – и добавил нарочито приветливо: – А ты всё краше с каждым днём.

И что-то в его тоне не понравилось. Словно под кожу залезть попытался. А шаманка вогульская обошла её и встала рядом с Ижеславом, в очередной раз посмотрела въедливо, отчего по спине мурашки пронеслись. Точто наизнанку её едва не вывернули.

– И чего это ты, Ижеслав Гордеич, моего жениха под стражей держишь? – Латеница указала взглядом на Смилана. – Словно татя какого.

– Дело тут такое приключилось, – развел руками княжич. – Напали на наших воинов зыряне, но удалось языка взять. Он-то и доложил, что Смилан меня извести вздумал и с ними в сговор вступил, чтобы кудесницу ко мне не пустили. Там мысль прокралась, что ты в хвори моей можешь быть виновата.

Сказал и смолк, наблюдая, как по лицу Латеницы, верно, расползается недоумение. Но в следующий миг захотелось рассмеяться: да разве она сумела бы наложить столь сильное заклятие да ещё и так, что Декша тут же не узнал бы, кто это сделал? Сил на то не хватило бы, хоть сколько старайся. Но, судя по суровому взгляду Ижеслава, он вполне в это верил. Да и как докажешь, что не виновна, когда всё в головах обвинителей так хорошо сложилось? И почему молчит Отомаш? Не пытается вступиться, оправдать… Верно выдать боится их сердечную привязанность.

– Не хотела никогда я тебе вредить, Ижеслав, – серьёзно​ возразила Латеница и даже шаг к нему сделала. – Да и не смогла бы, коли даже захотела бы.

– Перестань, – раздражённо отмахнулся тот. – Верно, толки о том, что ты колдовать умеешь, не ходят впустую!

Княжич даже ладонью по подлокотнику хлопнул, и его зеленые глаза гневно сверкнули. Вдруг Таскув опустила руку ему на плечо – Ижеслав тут же откинулся на спинку и расслабился. Знать, сильно кудеснице с севера доверяет. Много ли она ему помочь успела?

– Позволь мне с ней немного поговорить, – негромко произнесла вогулка, но все мужи тут же чутко к ней прислушались. – Вдвоём с ней мне остается надо. Плетение твоего заклятия я уже знаю, хоть и распутать пока не могу. Но смогу понять, ей ли оно принадлежит.

– Делай то, что нужным посчитаешь, Таскув, – Ижеслав накрыл её руку своей и чуть сжал.

Увидев такой жест, Доброслава взъярилась бы, пожалуй. Но ничего не отразилось на усталом лице вогулки от прикосновения княжича. Она всё глаз с Латеницы не спускала.

По приказу Ижеслава их проводили в гостевые покои, что для Таскув предназначались. Никаких лишних вещей в изобилии там не оказалось, кроме двух небольших заплечных мешков: кудесницы и женщины, что сопровождала её. Та сидела на одном из сундуков и ловко плела из разноцветных нитей узорную ленту: то ли очелье какое, то ли на одежду украшение. На вошедших девушек едва взглянула.

– Садись, – маленькая шаманка махнула на лавку.

Латеница послушно села, а вогулка опустилась рядом. Взяла её руку в свою, провела пальцами по ладони. Почти обжигающее тепло ринулись к локтю, полилось вовнутрь и заполнило до краёв, словно пустой кувшин.

Латеница перестала видеть горницу вокруг себя, точно задремала. Тихо гортанно напевая, шаманка продолжала мягко и размеренно гладить её по руке. И перед взором понеслись бескрайние леса, взрезанные блестящими полосами рек и вздыбленные шрамами гор. Сверкающие первозданной белизной снежники на их вершинах, и серые каменистые берега, о которые бились тёмные воды холодных морей. Небо, укрытое тучами, и алые закаты, сулящие мороз. В тех краях Латеница никогда не бывала, но видела их теперь, будто наяву. И дышалось так легко-легко, словно летела она птицей в звенящем воздухе и прохлада едва отступившей зимы охватывала её со всех сторон. Видела она костёр становища у подножий трёх вершин. И странных идолов в дремучей чаще, окружённых семью деревянными стражами. Незнакомый, пахнущий смолой оберег лежал на широкой мужской ладони, а стоило голову поднять, как взгляд голубых глаз Смилана наполнил душу трепетом и предвкушением чего-то дивного. Хорошо с ним рядом было – век бы стоять и смотреть. Странно. Никогда Латеница ничего такого к княжичу младшему не чувствовала. А может, и не её это память вовсе?

Она вдруг ухнула вниз, словно к земле её за привязь дёрнули, и очнулась уже снова на лавке. Таскув всё так же сидела рядом, но руку отпустила.

– Это не ты, – только и сказала. – У тебя нет таких сил.

Латеница усмехнулась горько. Не то чтобы она сожалела, что её дар вовсе не так силён, как о нём все думают. Но становилось иногда обидно, что хоть и владеет она некой волшбой, а так мало, что и говорить смешно.

– Растерялся, видно, мой дар где-то по дороге.

– Это во благо тебе, – шаманка встала и нетвёрдыми шагами дошла до своего заплечного мешка.

Женщина, что до этого ни во что не вмешивалась, встрепенулась и подала ей кружку с водой или отваром каким. Таскув благодарно пробормотала что-то на своём языке. Сделала пару глотков и глаза прикрыла.

– Я и с такими умениями достаточно натерпелась, – проворчала Латеница, наблюдая за ней.

Вогулка усмехнулась одним уголком рта: и вдруг заметно стало, что и её саму подлечить не мешало бы. То ли в дороге устала, то ли тревожило и печалило её что – а на свету видно, что нехорошо выглядит.

– Теперь дальше заклятье, что на княжиче лежит, распутывать, – неведомо кому сказала Таскув, неподвижно глядя перед собой.

– Смилана отпустят? – осторожно обратилась к ней Латеница, не зная, уходить можно или дальше ждать.

– Ижеслав решит.

Таскув совсем помрачнела и слишком громко поставила кружку на стол.

– Смилан никогда бы не удумал зло против брата. Он слишком его уважает и любит, – зачем-то начала оправдывать его Латеница. – Они ведь в этих землях уж какую зиму вместе проводят.

– Тебе виднее, – оборвала её шаманка.

Но глазами заинтересованно сверкнула: нарочно показать хочет, что безразличен ей Смилан. Но откуда тогда взялось то тепло, с которым она на него смотрела и которое разливалось в её душе возле него?

– Отец меня по сговору за него выдаёт, – призналась Латеница, как на духу.

Обе вогулки вперились в неё, словно продолжения ожидали. Но она не нашлась больше, что добавить – и так всё ясно.

– Меня тоже родичи хотели замуж за того, кто им нужен, отдать, – севшим голосом вторила ей шаманка. – Я сбежала. Но счастья мне это не принесло. Может, и надо было…

Она вдруг тряхнула длинными, до пояса, косами, отворачиваясь. Старшая подруга погладила её по руке и тихо сказала что-то. Таскув всхлипнула громко и прикрыла губы рукой, явно удерживая слёзы. В груди защемило. Латеница подошла и обняла девушку за плечи.

– Всё у нас будет хорошо, – прошептала на ухо. – Обязательно будет! Надо только подождать.

– Может, и будет, – шмыгнув носом, вогулка смущённо отстранилась. – Да, видно, не здесь и не сейчас.

Улыбнулась вдруг, спешно утирая с щеки влажную дорожку. И Латеница поняла: что ж она, утешает её, а ведь сама, получается, между ними со Смиланом стоит. Не слепая ведь: видела, как смотрит на маленькую шаманку княжич, а та и ответить ему боится, хоть и хочет. И горько так стало оттого, что ничего она с этим не может пока поделать, не может отойти в сторону, словно привязанная.

– Прости меня, – проговорила она.

И шаманка кивнула, вмиг поняв, о чём ей сказано.

Они втроём ещё посидели немного молча, а затем Таскув громко вздохнула.

– Ну, что ж. Идти к Ижеславу надо, раз всё так легко прояснилось.

На этот раз старшая вогулка пошла за ними. И Латеница словно чувствовала спиной, что и та силами непростыми обладает, и будто бы схожи они с даром Таскув, повторяют его плетением жизненных потоков. Родственницы они, не иначе.

Знать, недолго они в женском тереме пробыли: мужи из покоев Ижеслава и не расходились ещё. Но у них разговор, видно не ладился.

– Латеница заклятья не творила, – едва не с порога громко и уверенно заявила вогулка, будто и не плакала тихо в горнице совсем недавно.

Облегчение пронеслось по лицу Ижеслава, но в следующий миг он снова сдвинул брови.

– Это хорошо, но что делать со словами зырянского языка? Вины, которую он Смилану вменяет, это не оправдывает.

– Это уж тебе решать, Ижеслав Гордеич, – смиренно наклонила голову Таскув. – Моё дело тебя лечить и от заклятья спасти пытаться. Да только мне убедиться пришлось на себе, как зырянский шаман голову морочить горазд. Уж не было ли в словах его человека злого умысла?

Княжич сжал губы, посмотрев на брата. И поверить Таскув ему, видно, хотелось, и опасался. Сейчас в такие времена, что и родича проверять приходится. А Смилан, кажется, на него и внимания не обратил: всё на шаманку смотрел, словно лишь её слова были для него важны.

– Давай так сделаем, Ижеслав, – заговорил наконец Отомаш, и от звука его голоса внутри сладко замерло. – В темницу сажать, конечно, не станем, но пусть мои кмети за ним присмотрят. А там, может, успеем ещё чего узнать. Зырянин пока в наших руках.

– Думаю, так будет справедливо, – согласился тот и на Латеницу взгляд перевёл. – Ты уж прости меня, что обвинил. Но теперь никто не знает, откуда подвоха ждать.

Та лишь плечами пожала: держать зло на княжича она и не думала. Хорошо, что Таскув оказалась способна распознать, что заклятье – не её рук дело. А то могло бы совсем скверно закончиться.

Ижеслав махнул рукой, разрешая всем идти. Только вогулка осталась стоять на месте, когда остальные двинулись к двери.

– И ты иди, Таскув, – мягко проговорил княжич. – Отдохни с дороги. И я отдохну. Уж не помру, небось.

Шаманка поколебалась мгновение, но всё же вышла вместе со всеми. Во дворе мужи разбрелись в разные стороны: лишь Отомаш напоследок что-то грозно высказал Смилану, а тот молча желваками дёрнул. Уж куда хуже, когда тебе и родичи твои не доверяют. Латеница знала это по себе.

Они вместе с Таскув неспешно прошлись через двор до женского терема и распрощались по-доброму: за трапезой вечерней встретятся. Понравилась ей вогулка, такая и в подругах за радость. Жаль, как всё закончится, вернётся в свои края дальние, холодные.

Солнце ушло за западную сторону, и в светлице уже поселился прохладный сумрак. Латеница затворила дверь, радуясь, что никого из чернавок нет.

– Скучал я по тебе, любушка моя, – прокатился в тишине низкий голос.

Она обернулась, расплываясь в улыбке. Отомаш уже стоял близко-близко. Взял её лицо в ладони и прижался губами жадно, вызывая в груди стон. Уж сколько седмиц она его не видела, теперь любое прикосновение, словно великая милость богов.

– И я скучала, – выдохнула Латеница между поцелуями. – Скучала каждый день… Да только чего же ты не заступился за меня перед Ижеславом?

– Не послушал бы он меня, – с сожалением в голосе ответил Отомаш. – По совести разобраться надо было.

– А когда к отцу моему пойдёшь? Всё обещаешь только.

Отомаш взглянул серьёзно, погладил её большим пальцем по щеке.

– Видишь, что творится у нас. Напасть за напастью. Но я от слова своего не отказываюсь. Дай только срок – и станешь моей. Уж в этот раз батюшка твой не сможет мне отказать.

Латеница мягко потёрлась о его суровую от рукояти меча ладонь. Уж как, верно, жарко та ласкать умеет! Дождаться бы только, когда свободно она сможет любимому принадлежать. Не таясь ни от кого.

– Всем только в радость будет, коли я Смилановой невестой быть перестану. Другая зазноба у него, вижу, – прошептала Латеница, откидывая голову и ожидая нового поцелуя.

Отомаш усмехнулся, обняв её.

– Ты про шаманку ту? – и добавил холодно: – Всё одно им вместе не быть. Разве Гордей позволит… Чтобы невесть откуда сын вогулку притащил.

И вдруг обидно за Таскув стало. Она же любит Смилана тоже, хоть и не признаётся в том даже себе. А вот Латеница то очень ясно почуяла, когда с её духом на миг соприкоснулась.

– А ты что, разве не брат Гордею Мирославичу? Нешто он тебя не послушает! Ты бы вступился за Смилана, если всё обернётся, как задумано, – она посмотрела на воеводу снизу вверх. – Вступишься?

Отомаш погладил её по затылку, внимательно разглядывая лицо, и прильнул губами вновь. Целовал долго и нежно, так, что мысли все вылетали из головы одна за другой. Пробормотал, на миг отстранившись и переводя дух:

– Коли всё получится, как задумано, вступлюсь. А как же...