Кудесница для князя

Глава 5

– Вот расскажу твоему отцу, что вы с Унху наделали, век тебя из дома больше не выпустит! – сверкнув сталью во взгляде, поговорил Елдан, когда подошла Таскув.

Она только рукой на него махнула. Какая, мол, теперь разница? Тот брови свёл, оглядывая её, и то, что он увидел, знать, ему не понравилось. По её виду теперь самое худое можно подумать, это верно. Косы растрёпанные, губы припухшие, нацелованные, и глаза, небось шало поблескивают разгоревшимся желанием.

– Оставь, дядька Елдан, – она коснулась его плеча. – Чему суждено случиться, то случится. А сейчас ничего непоправимого не произошло.

Елдан только недоверчиво покачал головой. Теперь в два раза усерднее блюсти ее станет, к Унху и на сажень не подойти. Пока, может, оно и к лучшему. После того, как они так близко друг к другу подобрались, сдерживаться станет совсем невмоготу.

Таскув присела у костра рядом с Эви, встретив и её изучающий взгляд. Они посидели молча: сестра ни о чём пока не расспрашивала, да рассказывать и не хотелось. Сокровенное это, зачем трепать лишний раз?

До самого утра они так и не уснули больше. Зато Евья от сонного отвара спала беспробудно, казалось даже, не шевелилась совсем.

Наконец после тяжкого вздоха на всю округу Эви шепнула:

– Ну, как. Ритуал провели? Соединила вас Матерь Калтащ?

И вдаль уставилась невидяще. Даже почудилось, что и ответа не услышит: настолько занимали её голову другие мысли.

Таскув медленно провела по чуть растрёпанной косе, затем по другой и принялась их расплетать. Надо бы хоть в порядок себя привести, пока воевода не проснулся. Уж сын ему обо всём, что ночью случилось, быстро расскажет. А там ещё от него упрёки да угрозы выслушивать.

– Соединила, – она покосилась на подругу. А та сжала бледные губы – услышала всё ж. – Да до конца ритуал мы не довели. Побоялась я, что княжича после излечить не смогу.

Эви повернулась к ней и недоверчиво оглядела всю с головы до ног. Прищурилась, разве только пальцем не погрозила.

– Ты что же, Унху до себя не пустила?

Таскув приложила ладонь к заполыхавшей вдруг щеке. Это уж с какой стороны взглянуть: раньше они себе такой близости не позволяли.

– Пустила, да не совсем.

Эви дёрнула бровями и тихо рассмеялась, не обращая внимания на смурного Елдана, который неподалёку сидел вместе с Унху. Никому из них теперь не спалось. Мужи прервали неслышный отсюда разговор и вперились недоуменными взглядами: что за веселье? Сестрица даже обернулась на них, хитро посверкивая глазами.

– То-то я смотрю, Унху лесной чащи мрачнее.

Таскув склонилась к ней ближе, ещё понизив голос.

– Теперь в любой миг завершить можно. Мне бы только до княжича того добраться.

Но Эви лишь рукой на неё махнула, улыбнувшись.

– Дался тебе этот княжич, в самом деле. Можно подумать, ради него ты в этот путь отправилась.

Таскув пожала плечами. Верно, не ради него. Ради себя, Унху и любви, что они несли в сердцах. Ради его дыхания рядом по утрам и взгляда, полного силы и ласки одновременно – так он смотрел всегда лишь на неё одну. Никакая девушка в пауле не привлекала его, хоть и жадные до внимания охотника находились – да и не удивительно. Пусть и сирота он с детства, а из хорошей семьи: обо всех его братьях да сёстрах всегда доброе говорили. Добытчик он справный, от работы никогда не отлынивал: за таким спокойно будет всю жизнь – и дом, оставшийся ему от родителей, он в порядке держал. Да и красив, чего уж скрывать: по-особому, неведомым притяжением в глазах и улыбке он тянул к себе. И с судьбой мириться он так же, как и Таскув, не хотел. Поэтому-то она и бросилась в дорогу, обо всём и всех позабыла – да чуть не наделала скверных дел. Как бы она сейчас в глаза Отомашу смотрела, как бы выдержала нападки Смилана, который теперь, похоже, ей вовсе не верил?

Они с Эви снова замолчали, глядя в разгоняющий прозрачный утренний туман костёр. Помалу начали выбираться из палаток воины, вяло озираясь. Зелье всё ж сильное Таскув накануне замешала – после него и худо бывает иной раз. Но ничего, продышатся скоро на утренней прохладе, остро пахнущей пихтовой хвоёй.

– А ты что же? – решила она заговорить о другом, разглядывая мужей вокруг. – Показала бы мне хоть того, за кем из паула ушла.

Лёгкая улыбка вновь сползла с лица Эви. Она помолчала, теребя в пальцах небрежно сорванную травинку, и отбросила её в сторону.

– Думается, не замечает он меня вовсе. Права ты была. Но теперь уж домой не поверну. С матушкой и тобой дальше пойду, пока не гонят.

Она разочарованно дёрнула уголком губ и отвернулась. Таскув тронула её за плечо, пытаясь заглянуть в лицо.

– Хочешь, у Отомаша спрошу, как зовут да кто таков? Или у Смилана. Расскажут, небось. А там, поди, найдём к нему дорожку.

Эви посмотрела на неё, словно на дурную. Хитрить да изворачиваться она не привыкла, у неё-то душа всегда нараспашку, лицо открытое: всё по нему прочесть можно. Это Таскув заигралась, сама себя перемудрила, а Эви ничего скрывать не умеет. А потому мысль о том, чтобы зазнобу в сети девичьи заманить, её, скорее, пугала.

– Брось, – она недоверчиво усмехнулась. Отмахнулась даже, словно подруга ей что непотребное предлагала.

– Так и будешь молчать, значит? – вздохнула Таскув. Ты ж погляди, какое упрямство её взяло. Не дождавшись ответа, она добавила ласково, коротко сжав локоть сестры: – Коль надумаешь, я помочь постараюсь. Не хотелось бы, чтобы это всё зря было.

– Надеюсь, не зря, – та благодарно улыбнулась.

Скоро среди остальных появился и Отомаш, чуть шало позёвывая.Он-то вечером отвара больше всех выпил, всё нахваливал, какой ароматный да вкусный получился – вовек не напиться! Знать, тяжко ему вставалось: только сын растолкать сумел. А Смилан будто бы растерял всю лучезарную приветливость и теперь посматривал на Таскув настороженно и ещё более въедливо, чем раньше. Мужи долго о чём-то разговаривали, стоя у палатки, воевода то и дело прикладывался к меху с водой, слушая отпрыска. Таскув не выдержала и сама направилась к ним. День разгорается. Пора и к Ойка-Сяхыл идти.

Отомаш встретил её насмешливой ухмылкой.

– Здрава будь, кудесница, – громко приветствовал он, отдавая мех Смилану и утирая влагу с усов. – Славно вы с Унху позабавились этой ночью, я слышал. Друг он тебе, значит… Хах!

Он беззлобно покачал головой: знать, намерения, с которыми Таскув в дорогу отправилась, не так тревожили и задевали его, как сына. А тот, вишь, осерчал прям до лютости, теперь всё в холод кутает, как ни взглянет.

– Здрав будь, Отомаш, – кивнула Таскув. – Рассвет уже разгулялся. Значит, мне нужно идти.

Воевода согнал с губ улыбку.

– Что ж, пора, пожалуй, коль не передумала. А то вон Смилан винит тебя в том, что ты людей моих в провожатые себе взяла, чтобы лишь сюда добраться.

Таскув посмотрела на его сына – словно в стену каменную лбом ударилась. Ох, не поверил её оправданиям, теперь нового обмана ждёт.

– Не передумала.

– Вот и хорошо, – Отомаш хлопнул в ладони. – Мне ж до ваших печалей сердечных, правду сказать, дела нет. Пусть и против рода вы пойти решили – то ваша воля. Мне только важно, чтобы ты Ижеславу помогла.

Его откровенность кольнула неприятно – хотя чему удивляться? У всякого племени свои устои и заветы, предками начертанные. Блюсти их или попирать, словно дорожную пыль, каждый сам решает.

Таскув собрала всё, что нужно для обращения к Мир-Сусне-Хуму, закинула за спину бубен и тучан. По приказу воеводы ей привели белого жеребёнка, который без устали прошёл с ними весь тяжёлый путь. Она погладила животину по мягкой морде, пропустила сквозь пальцы короткую, только недавно остриженную гриву. Ни разу она не приносила кровавой жертвы: боги уберегли от надобности. А теперь почти своей кожей чувствовала остриё лежащего в тучане ритуального кинжала. Её рука не должна дрогнуть.

– С тобой точно не нужно никого отправить, светлая аги? – показалось, с искренним участием спросил напоследок Отомаш.

Она помотала головой.

– Никому нельзя туда ходить. Предупреди всех, воевода. Чтобы ни шагу в ялпынг-маа[1] никто не делал.

Тот вдруг опустил огромную тяжелую ладонь ей на плечо. Как будто понимал, что нелегко ей придётся. А Смилан всего лишь молча отдал обручье, через которое вновь на силу Ижеслава доведётся взглянуть, а ещё пополнить русло с милости Мир-Сусне-Хума.

Напоследок издалека Таскув посмотрела на Унху, который тревожно хмурился, бессильный подойти под надзором Елдана, и на Эви. Взяв жеребёнка за повод, она углубилась в лес.

Влажная от утренней росы трава скользила по лодыжкам, клочки тумана расползались по мелким низинам, туда, где их не мог достать тёплый свет, сочащийся сквозь кроны елей и пихт. Скоро даже шаманская, еле заметная под слоем опавшей хвои тропа истаяла, и пришлось идти к подножию Ойка-Сяхыл, поглядывая на солнце. Отсюда вершины не видать, ненароком отклониться и уйти не туда легко.

Она ещё не ушла далеко, когда первый раз почудился тихий шелест травы позади да потрескивание валежника. Неужто кто-то всё ж пошёл следом, не вняв предостережению? Таскув обернулась, но никого не увидела. Однако всего через несколько саженей звук повторился – и снова никого. Призрачные шаги преследовали её, заставляя сомневаться, в своем ли она уме, и стихали точно в тот миг, когда она останавливалась, чтобы прислушаться, не эхо ли это. Но когда Таскув уже почти убедила себя в причудливой игре отражённых от широких стволов звуков, как успела заметить движение за плечом, на освещённой солнцем поляне. Она резко обернулась. Стройный олень с непривычно тёмной шкурой и огромными ветвистыми рогами встал, глядя на неё и поводя чутким носом, словно это она его преследовала. Всего миг он раздумывал, бежать ли, а затем оттолкнулся тонкими ногами да и стрельнул в чащу. Больше его слышно не было.

Путь до Ойка-Сяхыл не показался длинным. Огромная пята горы засерела между стволов, круто уходя вверх. Осталось подняться на обширный уступ с западного бока – там и святилище стоит.

Жеребёнок начал упрямиться и дёргать повод, словно почуял, что его ждёт. Тащить его наверх стало невероятно трудно – Таскув взопрела, хоть парку скидывай. В какой-то миг подумалось даже, что она идёт не в ту сторону. Руки немели от борьбы с животиной, пот тонкой струйкой тёк по спине. Но вот среди скудной травы, что умудрялась расти на каменистом склоне, показалась другая тропка. Обогнув гору, она вывела наконец к святилищу.

Как и в обители Калтащ, встретили её семь менквов. Остроконечные головы лиственных изваяний уже растрескались от непогоды, что без устали обрушивала на них с неба своё негодование. Скоро минует семь лет, и менкв заменят.

Таскув вытащила жеребёнка за собой и привязала к жертвенному столбу. Без сил она села на землю рядом и замерла, переводя дух. Хотелось снова спуститься в лес и вернуться в лагерь. Но она должна выполнить обещанное.

Смахнув со лба растрёпанные пряди, Таскув встала и взглянула с высоты святилища поверх лохматых верхушек деревьев, что теперь несметным множеством раскинулись у ног, в самую даль. Огромная тень Ойка-Сяхыл протянулась с востока на запад, солнце ещё не выкатилось по небосклону из-за его бока, лишь очерчивало сиянием камни. Густо-зелёная тайга колыхалась, бескрайней рекой протекая между вершин Ялпынг-Нёра и ветер трепал над ней бесчисленные ленты, украшающие святилище.

Таскув вдохнула полной грудью, прикрыв глаза. Хватит медлить.

Она надела на руку слишком большое для неё обручье Смилана. Холод на миг тронул кожу, но тут же пропал, оставив только тяжесть серебра на запястьи. Достала из тучана длинные полосы ткани и, связывая из каждой человеческие фигурки, двинулась к идолам, что опирались на гору спинами. В каждую куклу она заключала по монетке – хороший дар для богов. Шептала обращение к Мир-Сусне-Хуму, просила его дать силы и мудрости, чтобы сохранить жизнь чужеземного княжича.

Закончив вязать кукол, Таскув положила их у подножия идола и опустилась перед ним на колени, опёрлась ладонями на камень, чувствуя его тепло.

“Услышь меня, За Миром Наблюдающий. Прошу твоей милости и помощи, чтобы спасти человека, чья жизнь вот-вот оборвётся. Испроси у Нуми-Торума​ сил, чтобы могла я передать их страждущему и страдающему. Верю в твою справедливость и жду слова твоего”.

Она замолчала и посидела ещё, склонив голову перед Мир-Сусне-Хумом. А затем встала, скинула бубен и двинулась к жертвенному столбу, ударяя по коже пальцами. Обошла его, медленно кружась, пытаясь услышать голос в мерном гудении. Ноги будто сами по себе переступали по камню, ветром подхватывало косы, и они ударяли то по одному плечу, то по другому при каждом повороте. Таскув поднимала руки с бубном и видела, как солнце подсвечивает его, затем опускала, едва не касаясь земли – тогда его пение становилось почти утробным. Она уже не замечала ничего вокруг, танцуя по краю пропасти: стоит чуть забыться, ступить в сторону – и переломаешь кости, рухнув с изрядной кручи. Её горловое пение звучало вместе с воем ветра в мелких разломах скал, а дыхание подчинялось теперь ударам колотушки по дублёной коже.

Всё теряло цвет, словно Таскув глубже уходила в другой мир. Она видела теперь умирающую реку жизни Ижеслава, берега которой медленно осыпались песком на дно, где ещё тихо журчал скудный ручей. После ринулась дальше, по руслу и вдруг налетела на плотину, высокую и крепкую – сотворенную кем-то княжичу во зло. Совсем узкий поток мог просочиться сквозь неё – ещё пара веток, вложенных в препятствие, ещё пара витков заклинания – и Ижеслав умрёт. Как бы поспеть.

Таскув встряхнула рукой, чувствуя, как вздрогнуло на запястьи обручье, бросила бубен наземь и достала из-за пояса кинжал. Глубоко дыша и продолжая напевать, подошла к жеребёнку, который от её кружения, кажется, успокоился – только зыркал по сторонам, прядая ушами. Она взялась за узду, провела ладонью по белой в яблоках шкуре, вскинула лицо к небу, щурясь от света, что теперь казался ей слишком ярким, и вонзила клинок в шею стригунка. Горячая липкая кровь потекла по пальцам, узда дёрнулась несколько раз, и руку оттянула тяжесть упавшей туши. Таскув выпустила её, отворачиваясь. Голос дрогнул, но снова выровнялся и полился славящей богов песней дальше. Она приложила вымазанную кровью ладонь к обручью, оставляя на серебре след.

“Прими жертву, За Миром Наблюдающий. Прими и помоги”.

Показалось, солнце излило в неё жидкий свет. Никогда раньше Таскув не ощущала себя столь полной, она могла теперь делиться жизнью со всем миром: а уж на хворого княжича её и подавно хватит. Она раскинула руки, обращаясь потоком, ринулась в почти пересохшее русло, заполняя его. Пусть не до краёв, пусть ненадолго. Но теперь у них будет время добраться до остяков и узнать, кто и как выстроил губительную плотину на пути силы Ижеслава.

Таскув выдохнула и прислонилась лбом к жертвенному столбу. Мир переставал кружиться и размываться, ноги гудели от пройденного с утра пути и танца. Лучи вышедшего из-за горы солнца теперь освещали весь каменный выступ, делали разлившуюся по земле кровь нестерпимо красной.

Таскув, давя дурноту в груди, наклонилась за бубном, который так и лежал в стороне. Снова послышались лёгкие шаги – теперь на тропе, уходящей от святилища в лес. Она и выпрямиться не успела, как её словно ударили по ногам. Колени подогнулись, и Таскув рухнула, обдирая ладони в попытке удержаться за столб. Неведомая сила натянула все жилы в теле, его скрутило немыслимой судорогой. Прямо перед лицом оказалась морда убитого жеребёнка с выкаченными в предсмертной муке глазами. Но Таскув не могла отвернуться. Жутко становилось от непонимания, что происходит, почему она чувствует, как её словно выпивают до дна. Свет мало-помалу мерк. Веки тяжелели, и скоро их невозможно стало поднять.

***

Костёр страшно пёк бок, словно Таскув поджаривали на вертеле. Она перевернулась – и жар обдал щёку. И в то же время озноб прокатился по спине. Чья-то ладонь легла на плечо, успокаивая, не давая шевелиться.

– Отдыхай, – шепнул знакомый женский голос, и она снова провалилась в забытьё.

В другой раз глаза всё же открыла. Костра уже не было, рядом, ссутулившись от долгого ожидания, сидел Унху, а над головой чуть трепыхался от гуляющего снаружи ветра свод палатки. Таскув собрала силы и тронула охотника за локоть. Тот опустил на неё взгляд и вдруг схватил в охапку, прижал к себе, шепча жарко:

– Слава Калтащ, ты очнулась! Я боялся, что случится самое плохое, – он взял её лицо в ладони и прижался к губам своими, сухими и горячими, точно в лихорадке, продолжил бормотать между поцелуями: – Так и знал, доведут тебя эти чужеземцы до беды! Как увидел, что ты там лежишь, в святилище, так сам чуть на месте не умер.

Таскув отстранилась, с ужасом на него глядя:

– Зачем ты туда пошёл?! Ведь нельзя!

Она негодующе хлопнула его ладонями по груди, а потом уткнулась в неё лицом. Внутри всё замерло от страшного осознания: он нарушил главный запрет всех родов – не ходить к святилищу. И не придумаешь даже сходу, что сквернее этого может быть! Теперь только гадать и приходится, как духи его накажут за непослушание, за поругание ялпынг-маа. Унху медленно и ласково погладил её по спине.

– А что же я, бросить тебя должен был, когда ты к ночи не вернулась? Я ж ведь с тобой теперь узами самой Калтащ связан. И раньше без тебя не мог, а теперь вовсе…

Он поцеловал её в макушку, стиснул в объятиях так крепко, словно кто-то отобрать хотел.

Может, и хотел. Не её забрать, но силы. И ведь как щедро хлебнул, как мучимый жаждой великан – едва душу не вынул. Большое могущество на то надо иметь. Знать бы, от кого такая напасть приключилась.

– И что ж ты, ночью пошёл? А коли кто тебя из духов в лесу водить начал? Меня не спас бы и сам бы сгинул.

Таскув подняла к нему лицо, окунаясь в бездонную черноту любимых глаз. Унху вдруг скривился, качнув головой в сторону.

– Одному не удалось сходить. Сын воеводов за мной увязался. Настырный такой, что собачий клещ! Вот вдвоём и ходили.

Таскув едва руками не всплеснула. Мало бед, ещё и Смилан на себя гнев вогульских духов навлечь пожелал. Оно, конечно, доподлинно не известно, как нарушение запрета на чужеземце скажется, а все равно боязно. Если духов разозлить, им, верно, всё равно, кому навредить: вогулу или муромчанину. Она снова со всех скудных сил толкнула Унху, не находя слов, чтобы обругать его. И Смилану бы всыпать, но какое уж она на это право имеет?

Унху вдруг рассмеялся и сгреб её в охапку, повалил на войлок, не давая двинуться.

– Не боюсь я духов. Даже им меня с тобой не разлучить!

Таскув откинула голову, принимая жадные поцелуи, обхватила его за шею руками, чувствуя, как отступает немощь. Завтра, верно, и вовсе ничего о том не напомнит. И вдруг блеснуло на запястьи тяжелое обручье, заляпанное в крови. Словно окатило с головы до ног холодной водой. Что ж она забавляется тут, когда обоим мужам помочь надо!

Еле-еле она вывернулась из рук Унху, остановила, когда тот попытался снова её пленить. И сказала серьёзно, так, что у охотника сразу отпало желание шутковать:

– Пойди сруби мне толстую пихтовую ветку. Обереги буду вам делать.

Он кивнул молча и вышел из палатки. А Таскув посидела немного, слушая гомон мужей снаружи. Ты ж смотри, как за неё испугались, что даже тому, чтобы Унху с ней наедине побыл, никто препятствовать не стал. Сейчас тоже навещать не торопился. И вездесущая Эви не примчалась тотчас же.

Охотник скоро вернулся, отдал аккуратно обрезанную, ещё сочащуюся смолой пихтовую ветвь. От живительного хвойного запаха совсем прояснело в голове. Таскув достала из стоящего рядом с лежанкой тучана свой нож и принялась за дело. Унху понаблюдал за ней немного, а затем тихо ушёл, чтобы не мешать. Для изготовления оберега сосредоточение нужно, в него мысли и душу свою вкладываешь. Таскув шептала обращения к богам, чтобы не злились, не обращали гнев на тех, кто так неразумно нарушил их уединение. Ведь то было сделано во благо.

Обереги вышли справными. Темнели на них теперь росчерки охранных знаков, способных отогнать зло. А помогут ли, там видно станет, только бы ничего плохого ни с Унху, ни со Смиланом не случилось.

Таскув продела в обереги ровдужные шнурки и вышла наружу.

Солнце тонуло за окоёмом, бросая последние лучи между елей у самой земли. Вот и день минул, пока она в забытьи валялась. Мужи готовились спать, вокруг было спокойно: знать Унху рассказал о том, что Таскув очнулась. Но стоило ей появиться, как все обратили на неё взгляды. Эви выглянула из другой палатки, словно почувствовала, но Таскув остановила её жестом: не сейчас.

Взглядом она попыталась найти Унху, но того на виду не оказалось. А вот Смилана она заметила сразу. Тот нёс за спиной к огню огромную вязанку веток. Свалил их в кучу и присел рядом – чуть дух перевести.

Таскув подошла и встала возле, чувствуя досадную робость. Сын воеводы взглянул на неё и поднялся, улыбнувшись совсем так, как раньше, ещё до того, как пошатнулось его к ней доверие.

– Рад видеть тебя в здравии,пташка.

Кольнуло на миг внутри раздражение: снова за старое! Хотя чего злиться, ведь тоже в беде её не бросил, себя не пожалел.

– Спасибо, Смилан, что за мной пойти решил, Унху одного не пустил.

Воин усмехнулся вдруг нерадостно, словно какая-то мысль его опечалила. Странно всё же. Вроде, в свете что он порой изучал, купаться можно. А иногда словно туча набегает – и в этот миг узнать хочется, что его тревожит.

Перво-наперво Таскув сняла обручье, которое болталось на запястьи и нещадно натирало кожу. Смилан удивлённо оглядел пятна крови на нём, но ничего спрашивать не стал.

– Вот, – проговорила Таскув тихо. – Я попыталась сделать всё, что могла. Теперь мы должны успеть, – и добавила, протягивая оберег: – А это надень, чтобы духи наши за появление в ялпынг-маа тебя не наказали.

Воин принял амулет на ладонь, повертел, разглядывая.

– Да что мне будет? – усмехнулся снова.

– Надень. Мне так спокойнее.

Смилан посмотрел ей в глаза совсем иначе: не насмешливо, не с любопытством, словно мальчишка, встретивший нечто неведомое. А с благодарностью и теплом. Таскув вздрогнула, когда он взял её за руку и сжал легонько. Маленький кулачок поместился в широкой воинской ладони почти целиком. И от этого окутало с ног до головы необычайно ясным чувством защищённости.

– Стало быть, и тебе спасибо, – Смилан спешно отпустил её, глянув поверх плеча.

Таскув вдохнула: совсем позабыла от прикосновения воеводова сына, что воздух ей нужен – и обернулась. К ним шёл Унху. И по лицу его сразу стало понятно: всё заметил, ни единого движения или жеста не ускользнуло от зоркого взгляда охотника. Он встал рядом и вперился в Смилана так, что со стороны не сразу поймёшь, что ростом его ниже на хорошую пядь.

Воин, не сводя с него ответного едкого взгляда, неспешно надел на шею оберег. Ещё и ладонью по нему чуть хлопнул. Унху шумно втянул носом воздух, удерживая рвущиеся с губ слова. Но в чём он мог упрекнуть Смилана, если и хотел? Пустая ревность лишь станет поводом тому над ним посмеяться. Охотник, видно, это понимал, а потому нашёл в себе силы промолчать, лишь Таскув за руку взял: присвоил.

Сын воеводы покачал головой, развернулся и пошёл прочь. И муторно стало на душе. Вроде, и не сказали друг другу ничего, а словно подрались в кровь.

[1] Ялпынг-маа (вогульс.) – священная земля.