Кудесница для князя

Глава 10

Собрались в дорогу и правда скоро. Торопился воевода поутру выехать, чтобы к ночи успеть побольше верст преодолеть. А вот в спутницы Таскув взяли ту самую хозяйку избы – Урнэ. Оказалось, что вовсе не на промысле её муж, а уже несколько зим она вдова. Детей же им боги не послали. В пауле Урнэ считали странной, но зато в ничто её дома не держало – потому и отправилась она в путь легко. Да и к тому же сказала, что проведёт к нужному паулу остяков самой короткой дорогой.

Как отправили домой Эви и Евью, Таскув не видела, но оно и хорошо. Встречаться с ними совсем не хотелось. А там, пока сама вернётся, так, может, и утихнет помалу в душе боль и обида.

Елдану Отомаш тоже предлагал отлежаться у остяков и вернуться в паул. Но тот отказался, сказал, что теперь уж Таскув никак не может оставить, после того, как с зырянами довелось столкнуться и сына потерять. Рвался, конечно, к месту схватки съездить, сам тело хотел забрать, но воевода пригрозил, что ждать его не станут. Охотник поклялся тогда, что на обратном пути обязательно остановится там, где сына его погребут.

Но, несмотря на спешные сборы, тяжесть потерь упала грузом на всех. Никто и словом друг с другом не обмолвился до самого вечера, пока не пришлось устраиваться на первую ночёвку. Место выбрали справное, у мелкого притока Сосьвы на открытом бережку, окружённом густым сосновым бором. Бойкий широкий ручей обдавал прохладой и лёгкой сыростью. Но дышалось зато здесь сладко: после целого дня на пыльной, колдобистой дороге. Да и на привале не случилось посиделок у костра, скупо распорядился Отомаш о дозоре, да и скрылся в палатке. Таскув вместе с Урнэ убрали остатки вечери и тоже отправились спать.

И нежданно пришел во сне Лунег, верно, такой, каким был до того, как начала его грызть хворь: полный сил и света, присущего носителям шаманского дара. Его можно было бы назвать красивым: высок и белокож по сравнению с другими зырянами, и лицо не такое круглое, как у них. Знать, не обошлось без крови западных людей. Теперь только осталась от него озлобленная тень самого себя.

Во сне Лунег ничего не говорил Таскув, лишь смотрел пристально,и тень заливала его лицо. А с рук, багровых по самые локти, густыми каплями падала кровь. Явственно сжимал запястье шнурок, оставленный им во время обряда. И чем дольше шаман смотрел, тем сильнее он врезался в кожу.

Таскув проснулась, с головы до ног покрытая липким потом, и дыша так, будто много вёрст пробежала без остановок. Она села, обхватив себя за плечи, глядя на узкую полоску рыжего света от костра, что проникал в щель полога. Тело колотило ознобом, знакомая слабость ворочалась где-то в животе. Стуча зубами, Таскув пыталась согреться и сбросить остатки сна. Теперь она была уверена, он связал их не просто так, эта связь губит её, убивает, как Лунега убивает болезнь. Она вцепилась в шнурок, пытаясь содрать его, прекрасно понимая тщетность этого – хоть кисть отрубай. А потом замерла, опустив руки. На губы лезла горькая улыбка: всем она помочь может, а себе – нет.

И решение просилось только одно: коль распутать заклятие Лунега не сумеет, придется через третий обручальный обряд проходить. Знать, он сможет чары снять. Только вот кто на этот обряд сгодится?

– Спи, аги, – вдруг прозвучал сквозь темноту голос Урнэ, едва различимый, словно шёпот ветра в ветвях. – Спи. Будет время, и ты поймёшь.

Таскув не заметила, как снова легла, повинуясь её мягкому приказу, и на этот раз заснула без сновидений.

Наутро она встала совсем отдохнувшей. Словно ничего на душу не давило. Проверила для своего же спокойствия раны Елдана и Смилана – мужи быстро шли на поправку. Пока возилась с ними, остальные собрали лагерь и погрузились на коней. И вновь бросилась из-под копыт вдаль буреющая раскисшей грязью дорога.

Невольно все ждали, что зыряне могут напасть вновь, но день проходил за днём, а никого в округе, кроме путников, казалось, не было. Даже навстречу никто не попадался.

Нынче тропа вильнула к руслу Сосьвы, которая вновь показалась излучиной в стороне. Тихо перекатывались её воды через камни, сверкая на солнце вместе с молодой листвой берёз, что росли по берегам.

– Долго ещё? – устало обратился Отомаш к Елдану. – Может, пора ночлег искать?

Последние дни они будто бы перестали смотреть друг на друга сычами. Как-никак уже достаточно невзгод бок о бок пережили. За ними теряется память о старой вражде между их народами.

Охотник чуть поразмыслил, огляделся.

– К вечеру приедем, – бросил так уверенно, будто бы часто тут бывал. – Можно не устраиваться.

– А ты что скажешь, Урнэ? – словно пытаясь уличить Елдана в ошибке, повернулся воевода к остячке.

– К вечеру приедем, верно, – кивнула та.

Охотник довольно усмехнулся,, а Отомаш плечами пожал: мол, вам виднее.

И не успело ещё стемнеть, как показалась впереди первая изба паула, заставляя думать, не оборотень ли Елдан. Чутье у него больно уж чудесное.

По вечернему часу оказалось в селении тихо и сонно. В паул въехали медленно, без суеты, но всё равно растревожили собак во дворах. Тут же перестав тревожиться о спокойствии местных, Смилан ударил пятками бока коня и припустил между домов хорошим галопом. Все поспешили за ним. Воин спешился у одного из домов, помог догнавшей его Таскув и повел её к двери. Та и не сопротивлялась, только дивилась тому, как он торопится.

Навстречу вышел кряжистый хозяин, недоверчиво посверкивая в сумраке белками глаз. Но он быстро узнал Смилана и пропустил внутрь еще до того, как успели заехать на двор все остальные.

– Заждались мы уж вас. Думали, так и помрёт ваш княжич раньше. Только последние дни вроде как ожил малость… – бормотал он, проводя гостей в дом.

Кивнув притихшим домочадцам, воин повёл Таскув в клетушку, отделённую от остальной избы невысокой стенкой из досок. За ней теплился неяркий огонёк. Сердце вдруг прыгнуло в груди от охватившего волнения.

– Хочу, чтобы ты скорее его увидела, – шепнул Смилан.

Они шагнули в закуток, и Таскув остановилась, оглядывая мужчину, что лежал на нарах, укрытый сшитым из оленьих шкур одеялом. Он был так же высок, как и остальные муромчане: ноги его едва не свешивались со слишком короткого – по росту остяков – ложа. Светло-русые волосы разметались по сторонам от лица, исхудавшего и серого, словно присыпанного золой. Слишком давно он от хвори страдает, тело уже отдавало последние силы духу княжича, что ещё хотел жить.

Ижеслав открыл глаза, необычайно зелёные даже в скудном свете единственной лучины, что горела на полу рядом с постелью. Непонимающе он окинул взглядом Таскув, которая вышла вперёд, а затем посмотрел на Смилана.

– Приехал, братец, – разлепив сухие губы, просипел он. – Я рад.

И улыбнулся с видимым усилием.

– Мы торопились, – кивнул тот. Подошёл ближе и крепко сжал запястье княжича. – Вот, кудесницу тебе привезли. Любую хворь излечит. Меня с грани миров вытянула. И тебе поможет.

Ижеслав снова перевёл спокойный, ничуть не болезненный взгляд на Таскув, которая пыталась разуметь, не ослышалась ли. Братом он Смилана назвал? Может, это потому, что у них в дружинах все друг другу братья?

– Маленькая какая… – незло усмехнулся Ижеслав и прикрыл веки, словно устал.

Загремели шаги у двери, и через пару мгновений в клетушку втиснулся Отомаш. Из-за его плеча выглянула и Урнэ.

– Здрав будь, Ижеслав, – он пристально оглядел княжича. – Милостью Макоши и силами кудесницы ты жив!

Тот снова открыл глаза.

– И тебе, дядька Отомаш, хворей не ведать. Рад, что вы в целости добрались.

Воевода покосился на Смилана.

– Мне батюшка ваш не простит, коль с сыновьями что случится. Голову вмиг скрутит.

Ижеслав хмыкнул понимающе. А Таскув и вовсе растерялась. Отступила даже, едва не налетев спиной на Смилана. Тот за плечи её обхватил и склонился к уху, словно тайну большую поведать собрался.

– Прости, Таскув, что обманывали тебя и остальных вогуличей, – разгадал он её смятение. – Но в дороге безопаснее, когда не знает много людей о том, что княжич по далёким весям разъезжает. Потому сыном Отомаша и назвался.

Таскув повернулась к нему, затем снова на Ижеслава посмотрела. Похожи и впрямь! А если бы не исказившая черты старшего княжича хворь, то это сразу в глаза бросилось бы. Вот ведь, сколько ехали рядом, и не ведала,что с сыном князя из самого Мурома путешествовать приходится. Чудно.

– Хорошо, что рассказали, – пожала она плечами. – Только это мне никак не не поможет.

Смилан серьезно кивнул и вытолкал Отомаша прочь из закутка, сам следом ушёл. Таскув присела на край лавки рядом с Ижеславом. Стараясь не смущаться попусту, откинула его одеяло до пояса и принялась осторожными прикосновениями ощупывать грудь – средоточие человеческого духа и жизни.

– Скажи, Ижеслав Гордеич, как давно ты хворать начал?

Княжич, слегка приподняв брови, проследил за её движениями, чуть улыбнулся, сделавшись совсем похожим на младшего брата. А затем вновь откинулся на сложенный под головой валик из сукна.

– Бывали мы последний раз в Муроме у отца. Свидеться приезжали, в дружину людей взять да невесту Смилана забрать в Ижеград…

В груди ёкнуло. Таскув на миг замерла, остановив руку. Княжич вновь с любопытством на неё глянул.

– Ты говори-говори, – ответила она на его безмолвный вопрос, слабо улыбнувшись. – Не обращай внимания.

И глаза прикрыла, чувствуя, как между ресниц влажно сделалось. И казалось бы, не должен тот разговор Смилана и Отомаша её трогать, а, получается, что правду сказал воевода. Обманывал её младший княжич вниманием своим и заботой исподволь. Верно, впрямь позабавиться решил, надеясь, что Таскув к нему благосклонна окажется. Коли не Унху, занимавший её мысли и сердце, купилась бы, пожалуй. Глупая. Наивная дикарка, которая других мужей, кроме своих паульцев, простых и понятных, никогда не видала. А они вон, разные бывают. И ложь одну на другую, словно брёвна в стены, укладывают легко.

От таких мыслей вдруг гадко на душе сделалось, хоть вой.

– Вот после той поездки и почувствовал неладное, – тем временем продолжил Ижеслав. – Мы сначала в город вернулись. А там в лагерь у границы с северными племенами башкир выехали. Там мне совсем поплохело. Лекарь меня смотрел, всё травами, словно мешок, набивал. Волхв молитвы возносил на капище и заговорами путал. А легче мне не становилось. Еле до остяков добрался.

Таскув и правда чувствовала плотные нити заговоров, что пронизывали тело княжича. Сильные, но может статься так, что бесполезные. Сквозь них ещё попробуй проберись к тому, что сейчас Ижеслава, словно вода – гору, точил.

Она незримо проводила пальцами по лентам заклинаний, пробуя на прочность. А что если оборвёт – и сразу хуже сделается? В таком деле нельзя допускать поспешности.

– Скажи, а тот волхв, что тебя заклятиями и молитвами лекарствовал, он где? – Таскув вновь открыла глаза.

Княжич смотрел на неё, едва не затаив дыхание. По его лицу блуждало странное выражение, будто он сызнова заставлял себя верить в то, во что и верить уже перестал.

Но в следующий миг Ижеслав сбросил задумчивость и попытался сесть, но Таскув не позволила, остановила его, едва коснувшись груди. Княжич только головой покачал, но снова лёг.

– Дакша тут, он меня ни на миг не оставлял. Наверное, благодаря ему я до сих пор жив, – Ижеслав хитро усмехнулся, заметив, как негодующе нахмурилась Таскув. – И тебе, конечно, тоже. Знаешь, а я видел тебя в один из дней. То ли во сне, то ли в бреду. Ты была похожа на птицу. Не думал тогда, что наяву тебя встречу.

Несколько мгновений они с Таскув молча смотрели друг на друга. Вот ведь как. И она на его дух изнутри взглянула, и он её в облике сокола видел. Небольшая в том тайна, но то сокровенное, что осталось в памяти, теперь связывало их. Делала знакомыми, хоть и не встречались до сего дня ни разу. Пожалуй, так лечить его будет проще.

– Вели позвать его, Ижеслав Гордеич, – вспомнив, что надо бы что-то сказать, пробормотала Таскув. – С ним бы мне тоже потолковать.

За волхвом отправили одного из сыновей хозяина избы. Мальчишка обернулся скоро, а почти вслед за ним пришёл и молодой, не старше самого княжича, муж, высокий и худощавый. Одет он был как и все муромчане, но сразу видно по нему: не воин, хоть и крепок телом да сражаться, скорей всего, обучен. Дакша уважительно кивнул Ижеславу – тихо стукнули друг о друга исчерченные знаками обереги на его шее. Тени от лучины скользнули по лицу, причудливо вытягивая его тонкие черты, и по вьющимся тёмным волосам до плеч.

– Вот, Дакша, – княжич указал ладонью на Таскув, – привезли-таки вогульскую кудесницу тебе в помощь.

Тот осмотрел её внимательно, но не надменно. Тела ощутимо коснулись потоки особой волховской силы – он Таскув почувствовал тоже. И вдруг улыбнулся на удивление благосклонно и приветливо.

– Здрава будь, – проговорил он негромко. – Наслышан о тебе, хоть и живём далёко. А уж как к остякам попали, так много дивного мне о тебе порассказали.

Таскув даже потупилась. Вот же не знала, что и остяки о ней чего-то рассказать могут. А уж услышать почтение в голосе сильного и умелого волхва – и вовсе всю жизнь вспоминать.

– Уж не знаю, сколько в том правды, – она улыбнулась в ответ. – Нам бы с тобой, Дакша, поговорить надо.

Тот кивнул, коротко глянув на княжича, словно молча испрашивал его разрешения. Но Ижеслав уже закрыл глаза – даже от столь малых усилий, как короткий разговор, устал. За ним осталась присматривать Урнэ, которая всё это время молча стояла в стороне, а Таскув вывела Дакшу на улицу. Не то чтобы собиралась что тайное, не предназначенное для ушей княжича выспрашивать, но зачем его непонятными речами зря беспокоить. Они встали у южной стены избы на солнышке. Дакша вздохнул.

– Суровые у вас места, кудесница. Камни, леса, снег до самого кресеня[1]. А приедешь сюда, и всё равно будто прорастаешь корнями в здешнюю землю.

Он зажмурился, улыбнувшись своим мыслям, но вдруг помрачнел и взглянул на Таскув, которая с интересом на него смотрела. Она отвернулась спешно, чувствуя, как зажгло в груди от смущения. Вот же, рассматривает его, словно никого более чудного в жизни не видела.

– Это всё потому, что наши места напоены первородной силой. А вы из своих земель её уже почти до донышка выпили.

Волхв хмыкнул, складывая на груди руки. Чуть поразмыслил и дёрнул плечом.

– Кто захочет, тот везде силу найдёт. Вот тебя кто-то же пьёт, а ты и сделать ничего не можешь.

Таскув едва не вздрогнула: почуял. И так легко, словно ничего ему это не стоило.

– Ты княжича заговорами опутал? – быстро скинула она дурнотное смятение. – Придется все снимать. Я через них не могу до главного добраться.

– Эти заговоры болезнь его сдерживают. Сниму, и ты, может, чихнуть не успеешь, как он умрёт.– Голос Декши вдруг похолодел, ударив каменной твёрдостью.

Знает он, что делает, может, лучше неё. Но и ошибается, видно.

– Не болезнь это, а колдовство, – осторожно возразила Таскув. – Сильное. Может, на крови замешанное. Ты не почуял?

Волхв оглядел её неспешно.

– Я надеялся, что это не так. Но источника хвори найти не смог. Жаль, что ты только подтвердила мои опасения. С чужим колдовством справиться трудно, если вообще можно. Надо искать того, кто его наложил.

Таскув покусала губу. Верно всё говорит, но через плотное плетение его заговоров она точно ничего не увидит.

– А есть у княжича вашего враги, может, из тех, кто ворожбу разумеет?

Дакша призадумался.

– Я таких не знаю. Но мы с Ижеславом и не друзья добрые, чтобы он мне обо всём рассказывал. Это лучше у воеводы Отомаша спросить или у Смилана.

Заковыка легче никак не становилась. Что ж, поспрашивать можно, за это в лоб её никто не ударит. Но с заговором справиться, чтобы княжичу силы его собственные вернулись, это не вдруг поможет. А надо-то сейчас.

– Давай, Дакша, мы так условимся, – продолжила Таскув его, непреклонного, уговаривать. – Ты заговоры свои по одному снимай, а я буду пытаться к заклятью тому пробраться. Может, все распутывать и не придётся.

Волхв с сомнением на неё посмотрел. Яркий солнечный свет будто до дна осветил его зелёные, точно лиственничная хвоя, глаза.

– И что же, тебя потом в этот мир из Нави вытягивать? – хмыкнул он и пояснил, когда Таскув непонимающе приподняла брови: – Говорю же, пьёт тебя кто-то. Когда ты сил сверх обычного не тратишь, то и всё хорошо. А как начнёшь лекарствовать, так тут же и свалишься. Ну? Бывало уже такое?

Бывало, не далее как она Смилану рану заживляла. А она-то всё самые плохие мысли от себя гнала. Думала, устала просто. Волхв же мигом всё разгадал.

– У меня хватит сил, – упрямо буркнула Таскув.

– Смотри, – Дакша опустил руки и собрался было возвращаться в избу. – Коли случится что, я первого Ижеслава спасать буду.

И вдруг повернулся к ней вновь, взял за одно запястье и тут же – за другое. Осмотрел, повертев, провёл по шнурку и ожогу, отчего тот снова вспыхнул жгучей болью. Вздохнул.

– Сердечные терзания часто не доводят до добра, – изрёк он задумчиво. – Один обряд от любви. Другой от ненависти. Нужна сила, что одолеет их оба.

– Какая? – так и опешив от его слов, совсем глупо спросила Таскув.

– Это уж тебе решать. Я в том не помощник.

Он взглянул пристально, нарисовал круги большими пальцами на её ладонях и отпустил, оставив на коже призрачное ощущение своих прикосновений.

– Так что? Заговоры снимать будешь? – Таскув, сбросив охватившее её на миг оцепенение, поспешила за уходящим волхвом.

– Буду, – не оборачиваясь кивнул тот. – Куда я денусь…

Но не успели они вернуться в дом, как издалека раздался топот конских копыт. Три всадника, заляпанные грязью едва не по самые шеи, остановились у избы. К седлу одного был привязан за руки на длинной верёвке пеший мужчина. И Таскув ахнула, когда узнала в нём зырянина. Всё ж изловили!

– Воевода Отомаш тут? – хриплым с дороги голосом спросил один из муромчан.

– Нет, – качнул головой Дакша. – Знать, в лагере с другой стороны деревни.

Воин долго и пронзительно посмотрел на Таскув и развернул коня. Тронув его бока пятками, пустил быстрым шагом, а привязанному зырянину пришлось едва не бегом бежать за ним.

Всадники удалились, а Таскув ещё долго стояла, глядя им вслед. И только когда за Дакшей хлопнула дверь, встрепенулась и тоже поспешила в избу.

Урнэ сидела рядом с Ижеславом и напевала себе под нос, гладя ладонью его по руке. Княжич будто ничего не чувствовал: спал крепко. Остячка подняла на вошедшего первым Дакшу глаза и молча встала, обрывая песню. Волхв кивнул ей: ну, точь-в-точь мыслями обменялся – и женщина ушла, коротко сжав запястье Таскув, когда проходила мимо.

– Перво-наперво княжича надо в наш лагерь перевезти, – негромко проговорил волхв. – Как раз пока он спит. Хватит людей стеснять – нагостились.

Таскув возражать не стала. Так и правда удобнее будет. Здесь, в маленькой избе и дышать-то нечем. А приглядеть за Ижеславом теперь есть кому – хоть отбавляй.

Хозяин по просьбе Дакши снарядил им и телегу, с запряженной в неё невысокой пегой лошадкой. Княжича осторожно перенесли и отвезли к южной окраине паула. Там для него давно уж оказался расставлен большой и красивый чум, который, как пояснил волхв, назывался у западных людей шатром.

Внутри было светло и просторно. Землю укрывались чуть потертые от времени, но всё ещё плотные ковры. Горел очаг в середке и факелы ближе к холщовым стенам. Стояли повсюду большие сундуки, и только гадай, какое добро в них хранится.

Ижеслава вновь перенесли на чисто устеленную лежанку, а он и не проснулся. Справно Урнэ его убаюкала – и откуда у обычной остячки такие дивные умения?

Таскув попросила позвать её, и женщина быстро пришла: с ней рядом становилось спокойнее. Словно она умела одаривать особым теплом. Теперь можно и за главное браться.

– Ну, что, кудесница, – потерев ладони друг о друга, вздохнул волхв. – Не хочешь перед тем, как начать хотя бы поесть с дороги? Сил набраться?

Таскув помотала головой. От волнения и нетерпения есть совсем не хотелось. Она проделала самый долгий в своей жизни путь от паула для того, чтобы излечить княжича. Она должна хотя бы начать искать ответы.

Дакша скривился, мол, как знаешь, и сел рядом с Ижеславом. Шевеля губами, он положил ладонь на его лоб, потом медленно убрал, сжимая кулак, словно вытягивал что-то. Приложил снова, беззвучно произнося одно отрывистое слово за другим. Таскув опустилась на колени прямо на ковёр, осторожно тронула княжича за руку и прикрыла веки, вновь погружаясь в мудрёное переплетение заговоров Дакши. Вот одна лента выскользнула из общего узора, мелькнула и пропала. Преграда стала прозрачнее. Качнулся горячей волной отголосок силы волхва: он тоже был здесь. Наблюдал. Таскув потянулась, пытаясь протиснуться сквозь сеть оставшихся заклинаний к серёдке хвори, увязла и только силы потеряла. Отступила, открывая глаза.

– Нет, я не могу.

– Не торопись, – почти неслышно качнулся голос Урнэ за спиной.

Дакша нахмурился.

– Ладно, давай ещё...

Но не договорил. Громкие голоса раздались на улице, и несколько человек ввалились в шатёр. Отомаш выступил вперёд, чуть подрастеряв пыл, окинул взглядом Ижеслава.

– Он спит? Надо бы разбудить.

– Нельзя, – возразила Таскув, вставая. – Мы с Дакшей разобраться пытаемся. Так ему легче будет.

Воевода нетерпеливо махнул рукой, останавливая её.

– Очень надо, кудесница. Тебя это тоже касается.

Но и громогласных слов Отомаша хватило, чтобы княжич пробудился даже от насланного Урнэ сна.

– Чего шумишь, дядька? – проворчал он. – Может, я первый раз в жизни так чудно спал.

– Да тут дело такое, Ижеслав, – ничуть не тише продолжил Отомаш. – Поймали мы зырянского языка из тех, что на нас по дороге напали, – он помолчал, сокрушенно качая головой. – Допросили его, где теперь шамана их искать. А он любопытные вещи нам рассказал.

– Что за зырянский язык? – не сразу понял Ижеслав.

Пришлось воеводе обо всём, что в пути приключилось, рассказывать. Княжич хмурился всё сильнее, то и дело поглядывая на Таскув. И непонятно было пока, разочаровался ли в той, что невольно навлекла на муромчан столько забот.

– Ну и что же он рассказал? – выслушав все дорожные злоключения, поинтересовался Ижеслав.

– Сказал, что это Смилан с ними сговорился, – неуверенно, словно сам в то не верил, продолжил Отомаш. – Мол, условился, что Таскув они заберут, а он людей своих придержит, чтобы не мешали сильно. Но что-то не вышло у них. И его порубили крепко в схватке, и зырянами досталось. Знать, шаман свою игру затеял.

С каждым словом воеводы на лице княжича неровными алыми пятнами проступал гнев, и непонятно было пока, что сильнее его разозлило: обвинение брата в предательстве или то, что Смилан и правда мог так поступить. Дакша растерянно переводил взгляд с Ижеслава на воеводу и обратно. А Таскув чувствовала, словно камнем обратилась. Так пусто и холодно стало внутри от страшных слов Отомаша. Получается, Смилан недоброе против брата удумал и не хотел вовсе, чтобы она до него добралась? А её, стало быть, заморочить хотел, чтобы не догадалась ни о чём? Что же это такое творится?

– А ты что же, сразу и поверил его словам? Зырянина этого? – недобро прищурился княжич.

И видно стало, каким он до хвори был. Сильным и непреклонным, наверное, даже жестоким: вон как злобой во взоре хлещет, словно не дядьку родного, а самого лютого врага.

– Да я бы и рад не верить, – развёл руками воевода. – Но откуда бы тому языку в лицо Смилана знать, коль он с ним не встречался раньше? А тут я вспомнил ещё, что кудесница сказала, мол хворь на тебя кто-то наслал. Не сама она появилась. Я сразу про его невесту Латеницу и подумал. Толкуют ведь о ней, что ведьма: недаром батюшка её так торопился с рук сбыть. Уж не вместе ли они тебя извести решили?

Воевода смолк, словно иссякли слова, и помрачнел лицом совсем уж. Знать, и самому дико такое о родиче говорить. Но, коли зырянин донёс… Каков резон тому врать?

– Быть такого не может, – выслушав его, проговорил Ижеслав и сел на лежанке, жестом остановив Таскув, которая вознамерилась ему помешать. – Я хочу с ним потолковать.

Отомаш вздохнул.

– Коли одно с другим так не сложилось бы, я и тревожить бы тебя не стал попусту. Но теперь уж не знаю, что и думать.

Ижеслав дёрнул желваками, размышляя. Затем глянул на Таскув, словно пытался понять, и правда ли она так ценна, что её и убить могли, только бы к нему не допустить. Пока ни в чём таком ему убедиться не удалось.

– Вот ведь как случается, кудесница, – усмехнулся он горько и повернулся к воеводе, который застыл, ожидая его приказа. – Веди его сюда.

Тот лишь кивнул и вместе со своими людьми вышел. Пока никого не было, в шатре стояла невыносимая, плотная тишина. Ижеслав размышлял, уперев взгляд в маленькую потёртость на ковре. Дакша поглядывал на него, словно боялся, что тому станет вдруг хуже от недобрых вестей.

Урнэ недвижно сидела на своём месте, точно пичуга, и знай переводила проницательный взгляд с одного на другого.

А Таскув не могла собрать в голове ни единой мысли. Что ж за день сегодня такой: всё на глазах рушится?

Смилана привели скоро. Двое муромчан следовали за ним, но не притрагивались: княжич шёл сам. А всё равно видно, что он теперь пленник как будто. Отомаш вошёл последним и встал в стороне, теперь не вмешиваясь. Пусть братья потолкуют.

– Сказывают мне… – начал Ижеслав.

– Знаю, что сказывают, – прервал его Смилан. – Что это я тебя извести надумал и Латеницу уговорил хворь на тебя наслать. Только вот зачем мне это всё?

Старший княжич хмыкнул.

– Может, место мое в Ижеграде занять надумал… Кто знает?

Смилан едва не поперхнулся, расширив глаза от такой безжалостной догадки брата. Но быстро остыл, повёл плечом, кривя губы.

– Мне чужого не надо. Я и своё со временем наживу. Надо ж, с тобой в путь вызвался, сражаться с тобой бок о бок за здешние земли решил. А в благодарность обвинили меня, не разобравшись.

Лицо Ижеслава вдруг смягчилось. Он, опустив голову, потёр пальцами переносицу и вновь взглянул на младшего.

– Я не хочу тебя ни в чём обвинять. Но и оставить это так не могу. Выяснить надо бы.

Таскув встала, старательно пряча глаза от Смилана, который всё время пытался поймать её взгляд. Отчего-то смотреть на него было больно, но не смотреть совсем уж невыносимо.

– Коли я с девушкой той… невестой Смилана Гордеича встречусь, – тихо начала она, – то и сказать смогу, её ли заклятье на княжиче лежит. Может, и Дакша сумеет мне в том помочь.

Все взглянули на волхва, и тот покивал, соглашаясь. Смилан улыбнулся и коротко оглянулся на Отомаша: тот недоверчиво качнул головой.

– Точно сможешь, кудесница? – донёсся его чуть приглушённый вопрос.

– Смогу, коли и до вредного заговора доберусь, – Таскув попыталась придать уверенности голосу.

Ижеслав, показалось, облегчённо вздохнул.

– Что ж, стало быть, надо в Ижеград собираться. А меня лекарствовать вы с Дакшей и в пути можете.