Кудесница для князя

Глава 13

Нынче утром Таскув вставала особенно тяжело. Не радовало яркое солнце, что превращало мутную слюду в окне в кусок сияющего хрусталя. Не радовал приглушенный щебет птиц в березовой роще неподалёку. И бодрые голоса строителей во дворе. После распутывания заговора, что по-прежнему убивал Ижеслава – но всё ж медленнее, чем раньше – она валилась на постель без единой капли сил. Даже пожалеть себя их не оставалось. Она почти сразу проваливалась в сон, и лишь слышала, как садится рядом Урнэ и начинает тихо петь. Тогда казалось, что Таскув снова в родном пауле. Что вокруг шумит мрачный лиственничный и еловый лес. Из седловин гор поднимаются куделью влажные полосы тумана и тянутся, тянутся во все стороны, как развевающиеся на ветру седые космы старухи. Лежат снежные шапки на лысинах гор и ледяные реки, что питаются их соком, стекают в долины, бушуя на перекатах.

Тогда становилось легко и спокойно. Казалось, что жив Унху и Эви не передавала Таскув ради того, чтобы быть с ним. И не случалось в жизни ничего – только плыло бесконечное древнее безмолвие звенящей тишиной.

Но песня Урнэ смолкала, и утро разбивало умиротворение на мелкие колючие осколки.

А сегодня Таскув ожидала, что наконец доберётся до сути заклятия и поймет хотя бы, где искать того, кто его наложил. Остячки, что всегда встречала поутру ласковой улыбкой и теплом, словно матушка в детстве, не оказалось в горнице. Таскув распутала пальцами волосы, позволяя себе ещё немного задержаться в постели. А то как встанешь, и завертится суета, сдобренная отрывистыми распоряжениями Дакши. Затем всё же поднялась. И едва успела накинуть поверх тонкой льняной рубахи, что из своих сундуков подарила ей Латеница, прихваченный из дома халат, как в дверь постучали.

Таскув растерялась и промолчала, а потому, выждав несколько мгновений, внутрь заглянул Смилан. И как только от надзирателей своих отвязался да в женский терем беспрепятственно проскочил? Чудеса. Ведь здесь девиц и женщин блюли строго. Да, видно, коли надо, лазейка сыщется.

Таскув нахмурилась и отвернулась, запахивая халат.

– Доброго утра, Смилан Гордеич.

Княжич усмехнулся и прошёл в горницу, притворив за собой дверь.

– Как ты нынче, пташка? – спросил участливо, приблизился, но не слишком, и остановился чуть поодаль, чтобы не смущать. – Урнэ встретил, сказала она, что ты с каждым днём всё хуже себя чувствуешь.

Таскув налила в кружку воды из глиняного кувшина и отпила. Та показалась противно теплой.

– Я справлюсь, Смилан Горд…

– Перестань меня так называть! – вдруг раздражённо прервал её княжич.

Таскув резко развернулась к нему.

– А ты пташкой прекрати меня звать!

Лоб Смилана разгладился, а губы помалу растянулись в улыбке, которую он безуспешно пытался сдержать.

– А что, разве не пташка? – он нарочито удивлённо приподнял бровь и добавил, уже откровенно посмеиваясь: – Уж не знаю, какая из тебя соколица, а воробей знатный.

И вновь лицу серьёзный вид попытался придать. Не очень-то вышло. Таскув фыркнула и отвернулась, откинув только заплетённую косу за спину.

– Вот и ты, значит… – начала она, но не закончила, услышав, как Смилан подошёл к ней совсем близко.

– Не сердись, Таскув, – прозвучали прямо над ухом тихие слова. – Я не со зла. Я правда тревожусь о тебе и не хочу, чтобы ты делала что-то себе во вред.

Он подхватил её косу на ладонь и пропустил через слегка сжатый кулак. Таскув прикрыла глаза, только и слыша, как бьётся будто бы в самом горле сердце.

– Со мной ничего не случится, – еле выдавила она, борясь с сильным желанием повернуться к Смилану. – Я уже почти разгадала то заклятье…

– Будь осторожна, только об этом прошу, – вздохнул княжич.

И так это проникновенно прозвучало, что Таскув сильнее запахнулась халат, чувствуя невыносимую неловкость. Ладони мигом вспотели. А княжич осторожно взял её за плечи и развернул к себе – совсем, как при первой встрече. Тогда она испугалась страшного и огромного чужака, а теперь… Что она чувствовала теперь?

Продолжая легонько её удерживать, Смилан склонил голову и едва ощутимо коснулся губами губ Таскув. Чуть выждал, а второй раз уже прижался крепче, медленным и глубоким движением раздвинул их, призывая ответить.

Лишь на миг забывшись, она закрыла глаза, неотвратимо поддаваясь ему. Но вовремя опомнилась и тут же отпрянула. Налетела на стол, с которого с грохотом и треском упал на пол кувшин. Вода плеснула по щиколоткам и замочила подол.

– Что ты делаешь?! – Таскув вперилась в недоуменное лицо княжича.

– Думал, целую. Но, верно, по ошибке сделал что-то ужасное, – оттенок обиды проскользнул в его тоне.

Таскув вдруг стало совестно. Чего она шарахнулась от него, как от прокаженного, в самом-то деле! И тут же сама себе ответила: да просто испугалась того, что даже лёгкий поцелуй Смилана поднял в душе немедленное желание продлить его. Так гадко и неправильно это, ведь не отгорела ещё боль от утраты Унху.

Но и прикосновение княжича тоже теперь горело на губах так, что хотелось до них дотронуться.

Таскув долго смотрела на него, полыхая внутри от негодования. Как он мог, зная обо всём? И как она могла исподволь допустить его так глубоко в свою душу? Но вместе с замедляющимися ударами сердца, голова тоже остывала.

– У тебя невеста, Смилан Гордеич. Нехорошо так, одну под венец звать, а другую целовать, – проговорила Таскув уже спокойно.

– Не звал я её по своей воле, – княжич горько усмехнулся. – Латеница хорошая невеста, но не про меня. Кажется иногда, что красоты и доброго нрава достаточно, чтобы девицу в жёны взять. Но оказывается всё не так просто. Отцы наши вон тоже на то надеялись, что мы по молодости и горячности легко слюбимся. А вот нет.

– Может, просто мало времени прошло? – Таскув принялась собирать осколки кувшина.

Смилан присел на корточки рядом – помогать.

– Нет. Для того не надо много времени. Теперь я знаю…

Она застыла с протянутой к очередному черепку рукой и подняла голову. Смилан смотрел на неё пристально и ожидающе. А Таскув ничего отвечать не стала. Быстро собрала остатки кувшина в подол и встала.

– Иди, – попыталась сказать как можно твёрже. – Мне уж торопиться надо.

Смилан открыл было рот, чтобы ещё что-то добавить, но передумал. Оставил на столе глиняные осколки и молча вышел. Таскув резко опустилась на лавку, медленно провела по губам кончиками пальцев. Разве думала она, пускаясь в дорогу, что всё так запутается? Что матушка сказала бы, узнав, что дочь по муромскому воину терзаться станет? Верно, её это очень опечалило бы. А уж отец бы и вовсе рвать и метать принялся.

Пока она сидела, размышляя, в горницу вернулась Урнэ. Она чуть удивлённо посмотрела на разбитый кувшин и лужу на полу, а после взгляд на Таскув перевела.

– Обидел тебя чем княжич? – остячка положила на залитый водой стол толстый пучок душистых трав. Впрочем, голос её не выдал ни капли беспокойства.

Вот и что на это ответить? И да, и нет. Знать, она сама себе обиду выдумала, ведь он ничего дурного ей, кажется, не желал? А от одной только мысли, что его последние слова были сродни признанию, делалось шало в голове. Проще думать, что для него это просто забава. Проще, но не хочется…

– Ты его сюда отправила? – Таскув взглянула на Урнэ, которая уже села рядом и принялась раскладывать травяной сбор по разным кучкам.

– Ну, я, – беспечно дёрнула та плечом и улыбнулась, отчего в уголках её глаз разбежались морщинки. – Подумала, что тебе с ним рядом лучше станет. Вон, и щёки порозовели. И глаза блестят. Иначе скоро в тень превратишься. Не ешь почти ничего, спишь плохо.

– А сейчас мне прям полегчало… – ворчливо буркнула Таскув.

Неужто и впрямь так видно по ней, что княжич её вовсе не обижал, а совсем даже наоборот? Спешно отвернувшись от прозорливой наперсницы, она надела платье, связала косы цепочкой и встряхнула ими, слушая, как звякнули оловянные подвески. И в душе колыхнулась надежда, что сегодня всё закончится. Что мудрёное, наложенное очень умелой рукой, заклятье всё же поддастся. Дакша снимал один заговор за другим, переплетая их в разные узоры, чтобы пропустить Таскув к той злосчастной плотине, что всё ещё стояла преградой на пути сил Ижеслава. Осталось немного.

Уже поторапливаясь, вместе с Урнэ они спустились в крытый проход между теремами,украшенный резьбой и затенённый высаженными вдоль молодыми рябинами. А там вновь поднялись в покои Ижеслава.

Княжич сегодня выглядел мрачнее обычного: видно, что-то занимало его мысли. Челядинки судачили, мол гонец с утра в детинец прибыл. Стало быть, недобрую весть принёс – оттого и залегает суровая складка между бровей Ижеслава. Поэтому-то он на вошедших женщин едва мельком взглянул и кивком приветствовал.

Да и волхв Дакша хмурился особенно сильно нынче. А вот на Таскув посмотрел долго и серьёзно. Слегка коснулась нутра тень его силы, будто ощупал. Не верит, что ли, что она теперь справиться способна? Она сама хотела бы верить в себя, но то и дело вспыхивало в душе сомнение: может, права Урнэ, и она себя просто загоняет? К тому же, если Лунег продолжает помалу тянуть из неё силы, то всё это может скверно закончиться.

Нет, излишнего страха себе позволять не нужно!

Таскув присела рядом с Ижеславом и, привычно взяв его запястье, где билась жилка, заглянула ему в лицо:

– Будет милостив ко мне Нуми-Торум, сегодня всё закончится.

Княжич взглянул недоверчиво, но с проблеском надежды в усталых зелёных глазах.

– Хотел бы я верить, кудесница, что это и правда так. Мне теперь хворать вовсе некогда стало. Надо бы в лагерь наш на юге выезжать. Лучше бы уже завтра.

Таскув провела пальцами по его ладони, вдоль складок, что жизненные пути вычерчивают, и спросила рассеянно:

– Плохие вести?

Тот хмыкнул.

– Не самые страшные, но приятного мало. Мое войско ждёт меня.

– Вот лучше бы тебе пока перестать об этом думать, – ласково проговорила Таскув. – Хоть ненадолго. А то ведь ты сам меня внутрь не пустишь, коли так кипеть мыслями станешь.

Ижеслав вдруг сжал её ладонь в своей. И его вдумчивый взгляд прошил едва не до затылка самого. Словно он знал что-то и хотел в этом убедиться. Да только вот силами нужными не владел.

Дакша подошёл, привычным жестом растирая ладони.

– Ты готова, Таскув?

Он всегда называл её по имени. Это и должно бы нравиться, но в его устах звучало строго и отстранённо, словно волхв постоянно отчитывал нерадивую ученицу. Впрочем, надо признать, что Таскув и правда научилась за дни пути до Ижеграда многому: беречь силы и не торопиться, не хвататься за многое сразу и не пытаться успеть везде. Не вмешиваясь в то, что она делает, Дакша всё же умел направить её, если видел, что она не справляется, и вместе с Урнэ успокоить досаду, если что-то не получалось.

Таскув кивнула, уже погружаясь в переплетение жизненных потоков княжича. Чуяла нутром, как подошла и Урнэ да принялась вновь баюкать его своей особенной песней, которой хотелось обучиться, но никак не получалось. Словно что-то в ней постоянно ускользало от внимания, какой-то малый, но очень важный секрет.

Ижеслав расслабился, разжались его пальцы, удерживающие руку Таскув. Княжич чуть обмяк в кресле, и она легко вынырнула в русле знакомой обмелевшей реки, миновав последние обрывки заговоров Дакши.

Замерла перед плотным переплетением заклятья. Спутанные и сросшиеся, точно корни, слова в нём, кажется, не имели смысла, но она знала, что это сделано лишь для того, чтобы хозяина его найти было сложнее. Некоторые переплетения Таскув уже распутала, а потому воды жизни Ижеслава текли сквозь злой заговор уже чуть свободнее. Но оставшаяся часть казалась неохватной. Только это лишь видимость: стоит потянуть за нужную лозу, и всё разрушится само. Знать бы только, где она.

Таскув чувствовала себя теперь, как во время камлания: и будто бы даже слышались в ушах удары колотушки о бубен. Мелькнула сторонняя мысль, что по возвращении домой нужно сделать себе новый, свой. К тому же как раз подступит день, когда восемнадцать зим исполнится. Пора. Верно то, что бубен Ланки-эква порвался, было знаком.

Таскув, словно огромными, но невероятно лёгкими руками принялась дальше пробовать на прочность колдовскую плотину, развязывать узел за узлом, распутывать жгут за жгутом. Упругие корни невидимого древа сопротивлялись и норовили сплестись ещё крепче. Но она нашёптывала свои заклинания, способные удержать отголоски чужой волшбы.

Скоро движения исполинских рук стали не такими проворными. В висках стучал не бубен, но кровь, а голову стискивало жаром. Таскув подумала было отпустить княжича и передохнуть, но вдруг точно укололась обо что-то. Среди бесчисленных корней заклятия показался один, отличный от них. Весь утыканный злыми шипами, царапающими, ядовитыми. Именно он убивал княжича, врастая глубже и глубже. И его прятали остальные охранные заклинания, через которые так долго пришлось пробираться.

И как же теперь от него избавиться? Тасув снова попыталась к нему прикоснуться – и тут же отпрянула. Боль обожгла бесплотную руку, словно настоящую.

– Ты знаешь, как с ним справиться, – прозвучал в голове спокойный голос Урнэ.

Он показался настолько знакомым отдельно от тела, что Таскув невольно прислушалась к призрачным его отзвукам.

– Оно не подпускает меня.

– Пытайся.

Далёкий стук бубна стал громче, окружил, заставляя выровнять сбившееся от бессильного гнева дыхание. Превозмогая боль, Таскув вновь коснулась шипастого жгута. Ощупала, силясь найти слабое место.

И тут пронёсся вдоль русла будто бы ледяной порыв ветра. Пронизал до самых костей, вынимая душу до донышка. Таскув содрогнулась, чувствуя, как будто бы рассыпается сухим песком. И сколько ни старайся противиться – не выйдет. Ветер вынимал из неё крупицу за крупицей, и сил, чтобы удержаться за найденное заклятие оставалось всё меньше. Неужто Лунег дотянулся до неё именно сейчас?

Но нет, она уже знала оттенок силы зырянского шамана. Знала, как он бережёт её, питаясь силой понемногу. Видимо, он ещё надеялся завершить обряд, чтобы забрать её дар полностью. А тут кто-то пытался иссушить её разом, не оставить ничего.

Таскув выпустила колючую лозу, стараясь оградиться от пагубного заклинания, которое так же, как у Ижеслава, истончало теперь её жизнь. Только гораздо быстрее.

– Отпусти, Дакша, – обратилась она к волхву.

Рванулась было назад в своё тело, но он не позволил, удерживая в русле княжича. И можно было видеть теперь, как по нему утекает её сила тоже.

– Не могу, Таскув. Я не могу позволить тебе излечить его.

– Но ты уже пустил меня так далеко.

– Я мог бы сделать это гораздо быстрее, – прозвучал тихий вздох. – Хотел оттянуть время. Но теперь у меня его не осталось. Прости.

Голова тяжелела, а всё вокруг мутнело. Таскув старалась удержаться и освободиться, но распутанные раньше переплетения заклятий теперь начали уплотняется вокруг неё, сковывать непроглядным коконом. Казалось, что они прошивают тело насквозь и, точно как древесные корни пьют воду из земли, теперь тянут из неё жизнь.

И вдруг ударили над головой огромные крылья, взметнулась вверх пыль, застилая и щипая глаза. Огромные когти исполинской птицы вцепились в колдовскую клетку, куда заключил Таскув волхв. Опаляющий жар древних и сильных слов, уложенных в оберегающее заклинание, разросся огненным шаром. Тугие жгуты, пленяющие дух Таскув, вспыхнули и мало-помалу осыпались пеплом к ногам. Она рванулась ввысь птицей, не такой большой, как та, что спасла её, но такой же сильной. Вцепилась в шипастую лозу и ударила крыльями,силясь порвать. Та натянулась, раня кожу до крови.

– Вызови огонь. Огонь Най-эква. Богиня поможет.

И Таскув воззвала к матери огня, испрашивая милости и помощи. Загудел громче невидимый бубен, словно кто-то другой бил в него, помогая и вознося вместе с ней молитву Най-эква.

“Матерь огня, пошли чистое пламя своё, чтобы избавить от скверны дух нуждающегося. Пусть прошитая мной кровь будет жертвой тебе и благодарностью”.

Она снова бросилась вверх, чувствуя, как сочится из маленьких ранок кровь и падает тяжёлыми каплями. Но скоро с перьев будто начало стекать жидкое пламя. Лоза дымилась и шипела, прогорая, извивалась, точно гадюка, но в какой-то миг порвалась.

Таскув, потеряв равновесие, кувыркнулась в воздухе и рухнула вниз. Плашмя грянулась о дно русла. Чуть полежала, пока не утихло гудение в голове. И помалу сквозь него пробился голос:

– Я не сомневалась, что ты справишься, моя дорогая.

Таскув открыла глаза и увидела перед собой сухонькую старушку. Её седые косы ниспадали до колен, морщины, глубокие и извилистые, рассекали кожу узором, похожим на водную рябь. Но глаза, чистые и молодые, окутывали силой. Огромной и первозданной, как душа мира.

– Это ты, Ланки-эква? – спросила Таскув и поняла, что не шевелит губами.

Старушка кивнула, улыбнувшись.

– Я рада, что ты послушала и не променяла свой дар на то, что называла любовью.

Таскув села, отряхивая ладони.

– Но я любила…

Ланки-эква опустилась перед ней прямо в песок, легко и гибко, точно молодуха.

– Теперь ты тоже так считаешь? Когда в твоём сердце горит настоящее чувство.

Таскув невольно прижала ладонь к груди. Горит. Каждый день это пламя согревает её, не требуя ничего взамен, не ожидая жертвы. Неужели такое оно, настоящее чувство?

– Я не знаю, – выдохнула она, сминая ворот платья. – Всё так запуталось.

– Всё очень просто, – ласково усмехнулась прабабка и тронула её за подбородок.

– Ещё… Я хочу избавиться от связи с Лунегом. Изберу ли я верный путь, если?.. – Таскув замялась.

– Если шагнёшь навстречу муромчанину? – Ланки-эква призадумалась, когда та кивнула. – Перед тобой разные пути. Но первым надо выбрать тот, что ведёт домой. Прости, моя девочка, но мне пора. Я и так провела в мире людей много времени, чтобы приглядеть за тобой.

Зашумела вдалеке вода. Буйным потоком она ринулась по руслу, наполняя его все больше. Таскув вскинула голову и оказалась в своём теле. Она тут же попыталась найти взглядом Урнэ, но её в светлице не оказалось. Дакша, тяжело дыша, встал со своего места, но не попытался сбежать и лица не потерял, даже понимая, что теперь все знают, что это он убивал княжича.

Ладонь Ижеслава легла на руку Таскув, влажную и липкую от только что пролитой крови. От неожиданности та выронила нож для трав, которым и рассекла себе кожу.

– Спасибо, – только и сказал княжич.

Тут же он попытался встать, чуть покачнулся, но устоял на ногах. Дакша сделал шаг назад, схлестнувшись с ним взглядом. Но Ижеслав не разразился гневом, не стал кликать стражу, чтобы его скрутили. Он прочистил горло и спросил, не сводя с глаз с человека, которому всё это время доверял:

– Почему?

Волхв вздохнул и на миг прикрыл глаза, словно с духом собирался.

– У бия рода кара-катай моя дочь и девушка, которую я люблю. В плену. И условием того, что их отпустят, была твоя смерть.

Ижеслав прищурился, пытаясь понять, не ложь ли это. Но Дакша смотрел на него твёрдо с тенью обречённости. Таскув знала, что он не врёт, но и без её подсказки княжич почувствовал это тоже.

– Разбил бы я тебе рожу, – проговорил он, покачав головой. – Да повезло тебе, что руку поднять могу с трудом.

– Разобьёшь позже, коли захочешь, – ничуть не испугался Дакша. Но в его глазах не было вызова.

А потому Ижеслав только усмехнулся.

– Зачем мучил, разве нельзя было убить быстрее?

Волхв снова сел на лавку, показывая, что не собирается уходить от ответов.

– Я отправил весть родичам Магсумы, – поведал он, – хотел, чтобы они узнали, что она в неволе, и спасли её. Тянул время, как мог. Думал, может, обойдётся всё. Но не знаю, что случилось. Знать, весть не дошла. Намедни мне передали, чтобы я поторопился. Потому и пытался остановить Таскув, когда она добралась к тому заклятию.

Дакша говорил, казалось бы, спокойно и невозмутимо. И, наверное, только Таскув ощущала, как нелегко ему это даётся. И страшно представить, что теперь с ним сделает Ижеслав.

– Ты никогда не говорил, что у тебя есть возлюбленная и дочь, – княжич задумчиво оглядел волхва и тоже опустился в кресло: силы к нему вернутся не так быстро, как хотелось бы.

– Я знаю, что ты не позволил бы нам быть вместе, коль скоро я служу тебе и богам в твою честь. С Магсумой мы встретились в короткие луны мира между тобой и катайским племенем, откуда она родом. А когда узнал, что она тяжела, вновь начались битвы. Магсуму изгнали, и она долго жила у сестры своей матери, которую давно отдали замуж в другой род. Далеко. Но её нашли, чтобы надавить на меня.

Ижеслав​ выслушал его и провёл ладонью по лбу, покосился на Таскув, которая не считала себя вправе вмешиваться в их разговор.

– Что скажешь, кудесница? Что мне с ним делать, ведь предал меня, получается? Смерти мне пожелал.

Он вновь опустил голову, запустив пальцы в чуть спутанные волосы. Кто бы мог подумать, что решение судьбы Дакши станет для него таким тяжёлым. И что он сможет подавить гнев, который неизбежно вспыхивает в груди, когда узнаёшь о предательстве.

– Говоришь, у бия кара-катай твоя семья? – наконец выпрямился он.

Волхв кивнул.

– У него. Имени не знаю, только с посыльным его встречался. Тот мне обручье, которое я Магсуме дарил, и показал. В доказательство, что у него она, – он смолк, оглядывая лицо княжича. А после добавил: – Я знаю, что ты можешь теперь меня казнить. Но прошу только одного: чтобы их вызволили.

Княжич громко хмыкнул.

– И как же ты прикажешь это сделать? На аул их нападать? У меня с Сайфи-бием вроде бы мир и затишье. Понятное дело, что пока, – он покрутил пальцами кончик бороды. – Но раз он смерти моей хотел, значит, что-то задумал. В лоб одержать верх не смог, исподтишка одолеть вздумал. Ну, морда косогл… – княжич осёкся и коротко посмотрел на Таскув. – Подлая морда.

Она покачала головой.

– Раз между вами снова мир, может, и нужно мирно попросить его пленниц вернуть? – предложила осторожно. – Авось не станет противиться, если его уличить?

Ижеслав упёрся ладонями в колени и встал, прошёл по светлице, то и дело грозно посматривая на Дакшу, но не говоря больше и слова упрёка ему.

– Значит, получается точно теперь, что Смилан не виноват? – он остановился в дальнем углу, будто бы разговаривая сам с собой. – Наделал ты дел, Дакша. Я ведь родного брата подозревал и обвинял. И Латеницу. А ты всё знал и молчал.

Волхв потупился лишь на миг, когда княжич к нему повернулся.

– Любую кару понесу, – твёрдо произнёс он. – И смерть приму, если на то твоя воля окажется, Ижеслав Гордеич. Но знай тоже, что по своей воле я никогда не сделал бы тебе зла.

– Что ж, – усмехнулся тот. – Как с тобой поступить, я решу, конечно. Пока что придётся тебе в темнице заночевать. Завтра утром судьба твоя определится. Стража!

Два крепких и высоких молодца тут же вошли в покои. Ижеслав молча указал им кивком на Дакшу, и воины тут же поняли, что к чему. Увели его прочь, не слишком крепко пленяя – ведь он не сопротивлялся – но приглядывая зорко.

– Не думал я, что в такой маленькой шаманке таится столько силы, – недолго помолчав, проговорил княжич. – Но ты меня удивила.

Он повел плечами, словно заново ощущая своё тело. И пусть долго ещё ему предстоит возвращать себе былой вид, а уже заметно, как пропала нездоровая серость лица и заблестели глаза, отчего показались ещё ярче.

Таскув разжала кулак, посмотрела на порез, который всё ещё продолжал сочиться кровью. Надо же, неглубокий совсем, а никак не уймётся. И помочь она себе не может. Разве что отваром, кровь затворяющим, промыть. Крепко потрепал её волхв. Казалось, и с лавки теперь не подняться. Даже сидя голову так и кружит.

– А куда Урнэ подевалась? – недоуменно огляделся княжич, только, видно, заметив, что той нет.

Таскув всё же медленно встала, стараясь не покачиваться.

– Знать, вернулась туда, откуда взялась… Думается, это прабабка моя была.

Ижеслав недоверчиво нахмурился. Не понять ему, насколько близок мир вогульских духов с человеческим. Чуяла Ланки-эква, что тяжело правнучке, вот и облик такой приняла. И кто знает, что было бы сейчас, коли не её подмога.

– Позвать кого, чтобы проводили тебя? – участливо заглянул в лицо княжич, когда Таскув прошаркала мимо него.

Она подняла руку, не стоит, мол. И покинула светлицу. Только бы наружу выйти, свежего воздуха глотнуть. Она спустилась по лестнице, прошла коротким коридором, который становился всё темнее с каждым шагом. Толкнула дверь и встала на крыльце, щурясь от нестерпимого света. Но дышать стало гораздо легче. Только кровь всё продолжала слабыми толчками вытекать из ранки.

В отдалении показался Смилан. А за ним быстрым шагом едва поспевал Елдан. Княжич спешил через двор к терему, на ходу застёгивая поверх рубахи пояс с оружием. Слегка поблескивал его лоб от пота, и тонкие пряди прилипли к нему. Вокруг ворота тоже расплывалось мокрое пятно. На ристалище усердствовал никак – вяло подумала Таскув. Проследила, как мужи друг за другом поднялись на крыльцо и, не издав ни звука, мягко осела в вовремя подставленные княжичем руки.