Кудесница для князя

Глава 9

Путь к остякам пролёг через невысокие отроги Рифейских гор на восточной их стороне. Затем отклонился от устья Печоры, уходя всё дальше от граничащих с землями зырян мест. Скоро каменистые холмы и склоны, поросшие березовым и кедровым стлаником остались позади, уступая место густым, вольготно раскинувшимся лесам и болотам, что прятались в их чаще.

Нынче солнце почти припекало. Воины к полудню поснимали кожухи, оставаясь лишь в шерстяных рубахах. И поговаривали даже, что тепло едва не как в Ижеграде – крепости, который княжич их, строил южнее, между владениями остяков и башкир. Чтобы протянуть цепь застав, выставляя препону на пути кочевых захватчиков с восточных степей, о которых давно уже ходила недобрая слава.

Таскув тоже скинула парку, расправила плечи, подставляя лицо под ласковые солнечные лучи. Впереди ещё много дней пути, как бы вынести их рядом с Эви и Унху. Сестра глядела то виновато, то с вызовом, мол, за счастье свое бороться станет. С той памятной ночи они так ни о чём и не поговорили. Не хотелось слушать её оправдания, да и в том, что она оправдываться станет, были большие сомнения. Давно, значит, она охотника к себе приманить мечтала, да всё никак не получалось. А тут неведомо какой случай ей помог. Унху же не уставал при каждой оказии твердить, что та его не иначе – околдовала. Да только как? Ворожбе Эви не обучена, нет у неё таких сил. Разве что и правда отвар какой замешала, от которого дурно в голове сделалось. Но теперь уж никак того не проверишь. Таскув и хотела бы верить Унху, но перед глазами, как ни закрой, теперь стояли они вдвоём с сестрой, переплетённые крепко, словно древесные корни. Что случилось, то и случилось. А чем обернётся, жизнь покажет.

Таскув глянула вдаль, сквозь еловую хвою пронизанную острыми, словно упавшие с неба солнечные копья, лучами. Потёрла всё ещё зудящее от ожога запястье. Сколько ни мазала его кашицей из еловой живицы, а всё не легчало.

– Откуда это?

Таскув вздрогнула и взглянула на Смилана, который так незаметно с ней поравнялся. Воин кивнул на отметину и вздернул брови, ожидая ответа.

– Езжай себе, – неведомо с какой злости буркнула Таскув и отвернулась.

Тот не отступился.

– Думаешь, слепой я? Вижу, что между вами с Унху что-то не то творится. Обидел тебя чем?

Таскув плечом дёрнула. Вот же пристал, в защитники теперь навязывается. То Лунега наказать грозился, а теперь вишь за Унху взяться решил. Она вновь повернулась к муромчанину, чуть помолчала, оглядывая его лицо. Одернула себя, поняв, что будто бы слишком засмотрелась.

– Тебе-то что, Смилан Отомашевич? На делах наших это никак не скажется. Езжай поодаль, не гневи отца.

Воин нахмурился, коротко посмотрев в сторону воеводы. Знать, догадался, что их разговор короткий она слышала. Посмурнел, словно туча на чело набежала. Он придержал коня, отпуская её вперёд – настаивать на соседстве не стал. Ожог снова зашёлся жжением: и точно – взгляд Унху упёрся в спину, острый, как стрелы в его колчане. Вот уж теперь негодовать он никакого права не имеет. Пусть и остались ещё узы, что их вместе связывали. И в груди всё равно замирало сладко, стоило только припомнить их обряд в святилище. Как так могло случиться, что Калтащ ошиблась,связав их? И что весь путь к Ялпынг-Нёру оказался пустым.

Таскув тряхнула косами: нет, не пустым! Она спасёт от колдовства сильного человека и узнает, кто хочет ему навредить. Во что бы то ни стало. Не зря Ланки-эква на Мань-Пупу-Нёре про большое дело напомнила. Знала, небось, всё заранее. Ей из мира духов видней.

Елдан занял место Смилана и молча поехал рядом, оставив Унху под надзором сыновей, что за время пути подрастеряли восторженность и выглядели теперь гораздо серьёзнее и взрослее. Старший – Ванхо – сопровождал охотника впереди, а младший – Килим – позади. Почти как пленного ведут.

– Хорошо, что так случилось, – вдруг буркнул Елдан. – С Унху.

Таскув посмотрела на него. Вот уж он сколько за тем приглядывал, а к Эви легко допустил. А что ж, у него в том свой резон был. Теперь уж верно Унху с Таскув друг к другу и не подойдут.

– Вот тебя только не хватало, дядька Елдан, – устало вздохнула она. – Заруби себе на носу: сама со всем разберусь, сама всё решу. А то, что отец тебя за мной отправил, ничего не поменяет.

– Нарешала уже достаточно! – пуще прежнего набычился тот.

Но больше ничего не сказал: не горазд он слова вместе складывать да еще так, чтобы девку вразумить – у него детей всё сыновья одни. Он просто продолжил ехать рядом, и за это Таскув была ему благодарна.

Дорога больше не преподносила неожиданностей. Горы почти совсем пропали, лишь иногда вырастая среди деревьев отдельными невысокими скалами, покрытыми лишайником. Всё чаще разворачивались на пути обширные равнины, залитые солнцем. То и дело мелькала блестящая лента Северной Сосьвы, что пересекала земли вогулов и остяков с запада на восток. Вдоль её русла стояли многие паулы соседей. В одном из них и ждал помощи княжич Ижеслав. Все торопились, но старались себя не загонять попусту.

Отомаш часто отправлял дозорных вперёд отряда и вокруг, чтобы проверяли, нет ли погони. И сам бывало отлучался со своими людьми, чтобы монотонная дорога тоску не нагоняла. И Смилана спроваживал – так все при деле.

Таскув, чем дальше, тем больше всех сторонилась. Отчего-то тяжко стало, и силы как будто не возвращались после встречи с зырянским шаманом. Много неизведанного она пережила за эти дни – и кто бы помог-рассказал, как теперь в порядок прийти. Ланки-эква молчала, как Таскув ни пыталась призвать её, глядя по вечерам в огонь. Как будто все разом решили её покинуть.

Благо до нужного паула остяков оставалось всего пять дней пути. А прежде хотел Отомаш остановиться в ближайшем на пути, чтобы запасы пополнить. Скорое окончание дороги и радовало, и пугало. Таскув хотела встретиться с Ижеславом, человеком, который занимал так много мыслей почти всех людей их небольшого отряда. И её тоже. То он представлялся похожим на Смилана, то мнилось, что он совсем другой. Со странным нетерпением Таскув перед очередной ночёвкой брала в руки обручье и смотрела на пополненную её силами реку жизни княжича. И становилось легче на душе. В этом маленьком каждодневном ритуале она находила для себя успокоение.

Поначалу, пересилив себя, она ложилась спать с Евьей и Эви, храня полное молчание. Но через пару дней начала укладываться просто у костра. Ночи теперь не были такими ледяными, с неба не падало ни снега, ни дождя, так к чему мучить себя неприятным соседством? Дозорные скоро привыкли к её прихоти, а поначалу кашлянуть рядом боялись.

Вот и в этот раз она устроилась на толстом войлоке, расстеленном на куче еловых лап, укладывая на колени шерстяное покрывало. Кто-то подошёл и навис, а затем присел на корточки рядом.

– Неладное что-то с тобой, пташка, – вздохнул Смилан.

Она повернулась к нему.

– Не бойся, княжичу вашему помогу. Всё хорошо будет, – и разгладила одеяло особенно аккуратно.

Тот усмехнулся, покачав головой.

– Да теперь впору о тебе тревожиться. Унху нехорошо поступил, но…

Вот же, разузнал-таки.

– Прости меня, Смилан Отомашевич, – нарочито вежливо проговорила Таскув, обрывая его, – но не тебе в это лезть. Вы люди пришлые. Появились да пропали вскоре. А мои печали, они со мной останутся, так к чему тебе их на душу брать?

Воин сощурился нехорошо, твёрдо сжал губы.

– Коли беру, так значит, надо оно мне! Не от пустого безделья тревожусь!

Встал и ушёл. Таскув прижала ладони к глазам: отчего-то плакать захотелось невыносимо.

Ночь стояла тихая. Не спалось. Всё чудились шорохи в глубине сосновника, хотя чего удивительного: жизнь, она никогда не замирает совсем. По небу медленно плыла ущербная молодая луна, между звёзд, от одного края леса до другого. Дозорные давно сменились на посту. Уже занималась утренняя заря на восточном окоёме, разливая пурпур по облакам. Будет дождь.

Таскув скинула одеяла, чувствуя, что больше не может лежать. В груди нехорошо тянуло, и это изматывало ещё больше бессонницы. Но только она потянулась к меху с водой, чтобы промочить пересохшее горло, как встрепенулся сидящий неподалёку дозорный.

– Слышала?

Таскув замерла с поднятой рукой. Поначалу ничего, кроме предрассветного бормотания птиц, не разобрала. И тут прошелестели кусты за спиной против шелеста от гуляющего над землёй ветра.

Она кивнула.

Просвистела коротко стрела, мелькнула темной полосой. Муромчанин за миг до выстрела рухнул наземь пластом – и та воткнулась в дерево. Таскув распласталась рядом с ним, глянув на оперение.

– Зыряне…

– Зыряне! – гаркнул дозорный, вспугнув птиц во всей округе. – Напали зыряне!

И тут же из укрытия вылетели, словно чёрные вороны, воины Лунега. Таскув, вскочив с четверенек, бросилась в сторону, но кто-то её поймал и потащил в сторону. Она попыталась вырваться, брыкаясь и пинаясь. Куда там! Дозорного окружили, взметнулись мечи. Таскув не увидела, что с ним стало, занятая борьбой с похитителем. Из палаток высыпали оружные муромчане, словно не спали вовсе. Выглянули и Эви с Евьей, но Елдан рявкнул им, рубанув рукой:

– Назад!

Унху выскочил вслед за ним и, мигом натянув тетиву, выстрелил в зырянина, который держал Таскув. Тот рухнул наземь со стрелой между глаз.

Рокотом прокатился по лагерю голос Отомаша:

– Не пускать!

Муромчане ринулись навстречу наступающим со всех сторон зырянам. Лязг оружия разбил утренний воздух вдребезги. Из зарослей снова выстрелили. Кого-то ранили. Таскув прижалась спиной к ближайшей сосне, не зная, куда и броситься. Она выискивала глазами то Унху, то Смилана, который, лишь появившись, пропал в мешанине схватки.

Снова кто-то схватил её за плечо и рывком потащил прочь от лагеря. Она вскрикнула так громко, как смогла: лишь бы услышали. Елдан отбился от противника и в несколько прыжков настиг похитителя. Взмахнул длинным ножом, ловко достав его по руке. Ударил по виску луком. Тот взвыл, отпуская добычу, и бросился к нему. Таскув схватила его за одежду на спине, пытаясь удержать хоть на миг. Зырянин отшвырнул её тяжёлым ударом. Но замешкался, и Елдан рубанул его по горлу.

Держась за отбитую руку, Таскув встала с колен. Дядька схватил её за локоть и собрался было что-то сказать, как с оглушительным треском веток к ним подрался Смилан. А за ним, расширив от ужаса глаза, бежали Евья и Эви.

– Забирай их и уходи! – хрипло выдохнул воин. Елдан нахмурился, пытаясь понять. – Укройтесь в лесу. Ты должен знать тропы. Идите к остякам. К тому паулу, куда собирались. Там встретимся.

Охотник кивнул, разумев, крепче сжал руку Таскув и, взглянув на женщин, качнул головой в сторону. Те немедля двинулись за ним. Только Эви вдруг всхлипнула:

– Унху!

Но всё ж послушно последовала за матерью. Таскув вывернула шею, когда Елдан бегом повел её вглубь леса, и успела заметить, как Смилан прижал к боку ладонь, поморщившись. Глянул на неё, окрашенную кровью, и вновь скрылся за густой стеной можжевельника.

Сердце забилось в горле: он ранен! Как помочь? Но прав муромчанин: нужно бежать. Не один, так другой зырянин её всё равно достанет. А коли поймут, что в лагере её нет, так, может и отступят. Зачем зря кровь лить? Хотя порой для того, чтобы пролить кровь, воинам не нужен повод.

Кто-то преследовал их. Несколько раз мелькнула среди деревьев черная шкура оленя. Но он был не один. Елдан развернулся, снимая лук с плеча. Неуловимым движением вынул стрелу и выстрелил. Зырянин рухнул, словно споткнулся, но больше не встал. А олень пропал в сумраке леса. Дядька потащил Таскув дальше, не отпуская ни на миг. Евья и Эви, пыхтя, но не жалуясь, побежали следом.

Начался дождь. Сначала тихий, а затем всё более настойчивый. Он заливал глаза, стекал ручейками за шиворот. Трава стала скользкой и будто выскакивала из-под ног. В висках стучала кровь: казалось, ещё немного, и иссякнут последние силы.

В ствол сосны ударила стрела, Елдан бросился в сторону, повалил Таскув наземь, прижал ладонью. Женщины без лишних команд растянулись рядом, подвывая от страха. Охотник выпрямился и выстрелил. Вновь пригнулся, укрываясь за редким кустом. Рядом в землю воткнулись несколько стрел. Евья и Эви начали отползать подальше, пятясь. Елдан выждал, встал на колено и выстрелил ещё раз. Вдалеке тихо охнули, затрещал валежник под тяжестью упавшего тела.

– Быстро! – скомандовал он, за шиворот поднимая Таскув.

Чем дальше они уходили, тем тише становился шум схватки в лагере. А вскоре и вовсе пропал, поглощенный шорохом дождя и треском веток под ногами. Таскув бежала за Елданом, иногда спотыкаясь, пытаясь совладать с дыханием, что так и норовило сбиться в хрип. На глазах закипали слёзы. И хорошо бы не думать о том, что там сейчас происходит, но эти мысли не оставляли голову. Тяжело ли ранен Смилан? Как там Унху? И сыновья Елдана. И Отомаш… Да любого муромчанина будет жаль, если случится страшное.

Глухой удар. Елдан будто споткнулся, почти упал, выпуская руку Таскув, но удержался на ногах. В его правом плече чуть выше лопатки застряла стрела, пройдя, однако, насквозь. Охотник резким жестом приказал женщинам убраться в сторону. Вынул из-за пояса нож и метнул в развороте левой рукой так же ловко, как сделал бы это правой. Человек, который прятался за кустом болотного багульника, запрокинулся на спину, не успев, наверное, ничего понять.

Елдан обломил древко стрелы, вытащил её и бросил, не глядя, под ноги. Даже слова не сказал, просто рысцой побежал вперёд, и ничего не оставалось, как поспешить за ним. Ноги начали увязать в податливой земле, заросли багульника стали плотнее, тут и там замелькали поначалу редкие островки осоки и рогоза. Но скоро они уступили место покрытой травянистыми кочками прогалине. Елдан остановился, хватаясь за раненое плечо, осмотрелся.

– Обойдём по краю, – бросил коротко и двинулся на север.

Болото, которое подступало к самому руслу Северной Сосьвы, тянулось далеко во все стороны. Стихла непогода, рассыпались блики по влажной траве и листьям. Солнце уже перекатилось на западную сторону небосклона, а ему всё не было конца. Места здесь дикие, нехоженые. И Таскув всерьёз опасалась, как бы не налетели они ко всем прочим неурядицам на какого вепря, а то чего похуже: на медведя. Елдан-то охотник из лучших, но и он уже терял силы, хоть Таскув почти на ходу успела перевязать ему плечо тряпицами, которые были в заплечном тучане Евьи. Но погони пока не было, и невольно все начали замедлять шаг. Навалилась тяготящая усталость, болото всё тянулось, то почти полностью покрытое водой, то на вид безопасное – а пощупаешь ногой кочку, проседает, словно гриб-дождевик.

Охотник не забывал посматривать на небо, и в душе теплилась надежда, что всё ж не заплутают. А ещё, что шаман Лунег, даже обладая звериным чутьем, не сможет выследить Таскув. Ведь их следы уже затерялись в болотах.

Как сбежать подальше от опасности ни пытайся, а на ночь устраиваться надо. Елдан выбрал место для ночлега, а женщины быстро насобирали веток для костра. Скоро огонь, умело разведённый охотником, озарил поляну, разогнав уже осевшие на лес сумерки. Повечерять оказалось нечем: где уж тут о еде позаботиться, когда свою жизнь все спасти старались.

А потому всё просто выпили вскипяченной на огне воды. Будет воля богов, завтра придут к остякам. До ближайшей их деревни осталось не так много вёрст.

Таскув взялась промыть наконец и хорошо перевязать плечо Елдана. Тот почти и не морщился, и не гляди, что насквозь продырявили. Оно так даже и лучше: наконечник доставать не надо.

– А шаман зырянский упорный, – проворчал охотник, вновь надевая рубаху с кровавым потёком во весь рукав.

Таскув только вздохнула,вспомнив последнюю с ним встречу. Обратись он к ней с добром, попроси помощи, возможно, она и смогла бы ему помочь. Не излечить совсем: это невозможно – но сделать так, что он прожил бы ещё несколько зим. Может, даже десяток. Но он решил поступить скверно, пойти по пути зла и крови. Нечего его жалеть.

– Он очень жить хочет, – проговорила она тихо.

Елдан хмыкнул.

– А мы не хотим? Вот доберёмся домой, а там соберу людей и потреплем зырян хорошенько, чтобы не забывали, с кем связываются. Может, и род Мось за нами пойдёт.

– Нехорошо снова распри развязывать, – постаралась вразумить его Таскув.

– Он сам до этого довёл!

И не поспоришь ведь… Толком поспать не удалось, хоть Таскув и задремала ненадолго, привалившись спиной к толстой сосне. Все прислушивались, не нагонит ли их кто. Эви тихо разговаривала с матерью, сидя чуть поодаль, и несколько раз слух улавливал в её словах имя Унху. Показалось, Евья отвечала ей с укором: может, потому что всё ж та привязать его накрепко к себе сразу не смогла, а может, из-за того, что вообще ввязалась.

Осознание того, что натворили, порой приходит много позже радости от того, что всё удалось, как задумано.

Таскув не хотела их слушать. Только посмотрела вновь на ожог вокруг одного запястья и шнурок, от которого не удалось пока избавиться – вокруг другого. И вот она, казалось бы, ниточка шаманского заговора, признесённого в святилище, а как дальше этот клубок распутывать – неведомо. Слова в нём всё незнакомые и страшные, как переплетенные между собой змеи.

Что ж, пока разгадки не нашлось, а что дальше делать, то она после встречи с княжичем Ижеславом придумает.

Показалось, все облегчённо выдохнули, когда над лесом начало светлеть небо. И как только стало видно хоть что-то под ногами, Елдан встал и махнул рукой безмолвно, по своему обыкновению, мол, идти надо. Костёр забросали землёй, собрали до крайности скудный скарб и вновь отправились вдоль полосы болота до паула остяков, в котором с муромчанами встретиться надеялись.

Солнце катилось по небосклону навстречу, земля становилась твёрже и надёжнее, топь отступила совсем уж к руслу Сосьвы. А после полудня вынырнула из леса наперерез хоженая тропа, чуть размытая и взбуравленная ногами путников и копытами скота.

Елдан остановился на ней, чуть поразглядывал, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую.

– Всадники здесь проезжали, – негромко проговорил он, поразмыслив. – Чуть раньше нас.

– Думаешь, наши? – утирая со лба пот после долгой ходьбы, глянула на него Эви.

Охотник покривился.

– Может, наши, а может, и нет. Ближе подойдём, вы в укрытии останетесь, а я в паул схожу, поспрашиваю, что к чему, да кто туда вперёд нас пожаловал.

Вместе они дошли до границы леса. Елдан пошёл дальше, к паулу остяков, что раскинулся десятком дворов на открытом, а оттого более сухом берегу реки. Издалека выглядел он тихим и спокойным. Редко мелькали между дворами маленькие фигурки людей.

Таскув со спутницами остались пока под сенью сосен, прячась за бледно-зелёной от молодых листьев стеной осинника. Теперь только ждать.

И почудилось, что только-только скрылся охотник из виду, как со стороны паула появился на дорожке человек, который явно знал, куда идти, хоть это был и не Елдан. А вблизи и вовсе оказался черноволосым, одетым в чуть великоватые ему шерстяную рубаху и штаны, мальчишкой лет пятнадцати. Он без труда нашёл женщин и поманил за собой, скупо пояснив, что их в пугол-корте[1] очень ждут. Много болтать не стал, но дал понять, что бояться нечего и что отправил его к ним муж, вышедший из леса чуть раньше.

Парнишка провёл их до невысокой, потемневшей от времени и непогоды избы, что стояла почти самой последней, и пропустил вперёд.

Таскув шагнула в плохо освещённую клеть. Сначала увидела черноволосую хозяйку, что сидела у очага и полоскала в деревянной кадке какие-то тряпицы. А затем в глаза сразу бросился Отомаш, который в домишке с низким сводом казался несоразмерно огромным. Он сидел на притащенном, видно, с улицы чурбаке, а подле него на дощатых нарах лежал Смилан.

– Помощь твоя нужна, кудесница, – устало проговорил он, хмурясь и тая в глазах глубокую печаль.

Таскув едва порог переступила и встала, будто ноги чувствовать перестала. Но в следующий миг подбежала к Смилану, мучнисто-бледному и взмокшему от начавшейся лихорадки.

– Отойди, воевода, – строго бросила она, стаскивая через голову слишком неудобную ддя такого дела парку.

Тот послушно встал и отошёл прочь, что-то поясняя. Она не слушала. Сейчас ничто не важно.

Отогнула покрывало из оленьих шкур, размотала нетугую повязку, пропитанную кровью и зеленоватым разводами, видно, от какого-то снадобья. На миг прикрыла глаза, увидев едва не до рёбер вспоротый бок. А ниже еще одну рану, не такую глубокую. Голову повело не от дурноты, а от испуга – вдруг опоздала?

Она обернулась, нашла взглядом маленькую хозяйку дома, которая тут же с готовностью и расторопностью подошла.

– Воды мне на очаге вскипяти, – с трудом подбирая слова на языке остяков, распорядилась Таскув. Хоть и сходны их наречия, а от волнения немудрено всё позабыть. – И ещё тряпиц чистых длинных дай.

Та кивнула. Перед глазами вдруг возник знакомый тучан. Таскув подняла взгляд на Отомаша, который протягивал его.

– Вот, смогли забрать из лагеря. Там травки твои, верно. И бубен твой вон лежит. Порвали его только в пылу...

Он кивнул на стоящий у лавки бубен: в нём и правда зияла рваная дыра. Что ж делать, знать, отслужил своё время. Хоть и жаль. Таскув благодарно улыбнулась, забирая суму. Принялась было выискивать в ней нужный мешочек, как замерла на миг, подняв голову. Обернулась на вновь отошедшего к очагу воеводу. Пальцы заледенели вмиг ещё до того, как она задала вопрос:

– А Унху где? Он здесь?

Отомаш вдруг кашлянул, словно неловко ему сделалось, вздохнул тяжко, с сожалением поджимая губы.

– Погиб он, аги. В него сразу несколько стрел попали. А там мы в погоню за зырянами бросились. Потом, тела когда собирали…

Сердце ухнуло в бездонную пропасть. Невидяще уставившись на тучан, Таскув бездумно продолжила перебирать мешочки с травами. Голова опустела, в ней не могло задержаться теперь ни одной мысли, кроме той, что билась молотом: погиб.

Погиб, так и не получив от неё слов прощения. Что же они все натворили? Зачем? Таскув, не в силах больше стоять на ногах, тяжело опустилась на чурбак. За спиной громко всхлипнула и завыла сестра. И вдруг смолкла.

– Ты. Ты во всём виновата! – прошипела она, заставив обернуться. Глаза Эви полыхали отсветами очага, словно собственным огнём. – Из-за тебя он погиб!

И решительно шагнула к Таскув. Евья за локоть её схватила.

– Эви! – прикрикнула строго.

Но дочь сбросила её руку.

– Прав был зырянский шаман. Избавить всех от тебя надо было. Всем полегчало бы!

Таскув встала, оглядывая сестру. Значит, не обманулась она в догадках, и Унху совсем не лгал, когда в тёмной волшбе Эви обвинил. Да ещё и Лунег ей помог. А она сомневалась…

– Ты Лунегу меня продала, – с горечью вздохнула Таскув. – За что? За то, чтобы с Унху в лесу…

Эви бросилась было к ней, но по пути её перехватил Отомаш. Скрутил, словно тонкую ветку, усмехнулся холодно, склонившись к её уху.

– Ты, девонька, глупости мне брось! И кудеснице не мешай. Пусть она Смилана лекарствует. А то ведь будешь мне шуршать, я быстро тебя с матушкой вместе домой отправлю. Теперь я и остячек могу в сопровождение к аги взять. Они уж её опаивать не станут. Поняла?

Эви не поняла и половины слов, но по угрозе в голосе воеводы, верно, догадалась, что он ей втолковывал. Евья, краснея от негодования, выдернула дочь из хватки Отомаша. А тот ладони только отряхнул, словно замарался.

Таскув, стараясь не слушать гулких и тяжёлых ударов собственного сердца в ушах, снова повернулась к бледному Смилану. Не удержавшись, провела ладонью по пылающему лбу воина, убирая прилипшие к нему пряди. Его веки дрогнули, а с запекшихся губ сорвался тихий вздох.

– Я помогу тебе. Помогу, хороший, – беззвучно произнесла Таскув, пропуская сквозь пальцы светлые потоки жизненной силы, опутывая ими Смилана, чтобы снять его боль.

Хозяйка притащила бадью с горячей водой и чистых тряпиц. Таскув ополоснула руки из глиняного кувшина и вновь отогнула одеяло. Нужно торопиться.

Хозяйка увела женщин вон из избы по вежливый просьбе воеводы. Их помощи Таскув всё равно принимать не хотела. Да и он сам, чуть постояв рядом, ушёл в дальний угол дома и сел там на лавку, даже дышать, кажется, постарался тише.

Таскув склонилась к ране ближе, рассмотрела: промыть её уже успели, и на том спасибо. Она растёрла в ладонях сухие травы, размочила в горячей воде, шепча заговор: поможет кровь затворить, успокоить. Осторожно касаясь, приложила горсть с кашицей к боку Смилана. Он снова слегка вздрогнул, не приходя в себя.

“Матерь Калтащ, дай силы первородной, чтобы скорее заживала рана воина. Чтобы не трогала её черная гниль, чтобы не охватывала воина лихорадка. Будь добра Матерь. Помоги удержать его в этом мире”.

Таскув прикрыла глаза, ощущая, как от самого сердца полилось тепло в руку, нагрело травы, усиливая их пользу. Она словно видела, как срастаются помалу тонкие нити плоти, безжалостно разорванные острой сталью. Как свободнее наполняет грудь Смилана воздух и отступает жар. Показалось, сидела она рядом с ним совсем немного, но когда открыла глаза оказалось, что дрова в очаге почти догорели, а отлучившаяся куда-то хозяйка не подкинула новых. Отомаш, уставший после тревожной ночи, задремал, уронив голову на грудь. Но стоило ей пошевелиться, как вскинулся, часто моргая.

– Что? – просипел он и прокашлялся. – Всё хорошо, кудесница?

Она кивнула, отнимая руку от раны. Осторожно смыла остатки кашицы: кровь совсем перестала течь, а края раны даже чуть подсохли. Теперь туго перевязать – и глядишь к утру придёт в себя воеводов сын. Вон, и лицо даже потеряло предсмертную серость.

Таскув снова потрогала его лоб: так и есть, жар прошёл, теперь всё наладится.

– С тобой всё в порядке, аги? – неожиданно прозвучал над ухом голос Отомаша, который, оказывается, уже давно стоял рядом и наблюдал за ней. – Ты нехорошо выглядишь. Бледная…

Таскув удивилась сначала: с чего бы? Но и ответить воеводе ничего не успела, как всё вокруг размазалось, а ноги подкосило невыносимой слабостью. Отомаш поймал её, не давая упасть, поднял на руки. Что-то неразборчиво сказала только что вошедшая хозяйка. Таскув уложили на другие нары, она не провалилась в забытье, но как будто увязла в растопленном жире: ни рукой не пошевелить толком, ни вдохнуть.

На лоб вдруг упала мокрая и холодная примочка, и сразу полегчало.

– Истощение… – прорвалось из низкого гула одно слово хозяйки. Её маленькая и шершавая от работы ладонь скользнула по щеке.

Таскув распахнула глаза, почувствовав, как просачивается в ноздри запах сонного снадобья. И тут же смежила тяжёлые веки не в силах больше их поднять.

Казалось, что сквозь сон она слышала знакомый голос, но не могла толком разобрать, чей. И что говорит, не понимала, лишь переливался он мягким рокотом, от которого становилось тепло и спокойно.

Проспала она беспробудно до самого утра. Разбудило её громкое кукарекание петуха во дворе. Тихо гремела посудой хозяйка у печи, напевая себе под нос. Снаружи кто-то рубил дрова. Таскув открыла глаза и первым делом повернулась к нарам, где вчера лежал Смилан. Там никого не оказалось. Дверь распахнулась, и в избу вошёл голый по пояс Отомаш с солидной кучей дров в руках. Он свалил их в углу и вытер пот со лба.

– Ты проснулась, аги! – радостно воскликнул он, широко улыбнувшись.

Она отвела взгляд, чувствуя, как запекло щёки. Смотреть на него было неловко, а не разглядывать – невозможно.

Будто почуяв её смущение,воевода быстро натянул рубаху.

– Да, утомилась я вчера. Сегодня мне гораздо лучше, – Таскув села.

– Да и Смилану сегодня полегчало. – Хозяйка полила ему на руки из кувшина, воевода ополоснул их и умылся. – Очень полегчало. Прям чудеса!

Будто в подтверждение его слов, вошел и Смилан с огромным ведром воды. Вот уж хозяйке подмога за приют. Видно, муж-то на промысле.

Поставив ношу у печи, Смилан тут же направился к Таскув, а на предупреждающий взгляд отца и внимания не обратил. Хозяйка зачем-то поманила воеводу за собой, лопоча просьбу подсобить ей во дворе. Тот скривился, но отказывать невежливо. Бросив последний уничтожающий взгляд в спину сына, он вышел.

– Спасибо, пташка, – Смилан сел рядом. Таскув невольно отодвинулась, коротко подняв на него глаза. Воин вздохнул тихо. – Чураешься меня, будто провинился в чём перед тобой. Но всё равно спасибо. Не увидел бы я нынче утра, если бы не твои умения.

Таскув потупила взор в земляной пол избы.

– Так как бы я тебя без лечения оставила? Дай посмотрю рану-то. А то ты вон уж и тяжести таскать принялся, – проворчала она.

Смилан скинул кожух и рубаху, повернулся к ней боком. Таскув, склонившись, осмотрела уже почти зажившую рану. Как будто не ночь прошла, а пара седмиц. Значит, правильно она все ниточки вместе связала, вон как ладно срастается.

– Не серчай, аги, но мы с отцом спутниц твоих домой отправили. Скверных дел они натворили. Хватит уж. Из деревни остяков теперь женщину возьмём, которая лучше всего наш язык понимает.

Таскув резко выпрямилась – Смилан и хотел было руку убрать, но всё ж приобнял её на миг. Только и скользнула его ладонь по спине. Кто бы со стороны посмотрел, и не заметил бы ничего. А у Таскув поджилки дрогнули, как близко лицом к лицу они оказались. И взгляд невольно упёрся в оберег, что лежал на его груди, надетый на шею вместе с витым серебряным кольцом, несомкнутым и украшенным на концах маленькими волчьими головами. Как называется оно, припомнить не удалось.

Лукавые искры блеснули в глазах воина, и тут же погасли. Ничего он делать не стал, позволяя Таскув спешно отстраниться.

– Может, так и лучше, – проговорила тихо, и сама засомневалась, что имела в виду.

Смилан вздернул брови, как будто тоже не сразу верно понял, о чём она.

На счастье, вернулся Отомаш.

Гневно оглядел обнажённого до пояса сына, словно тот недоброе чего удумал, но натянул на лицо улыбку:

– Коли все здоровы, так мы дальше ехать можем. Ещё успеем, пока рассвет не отгорел.

Смилан мрачно кивнул, одеваясь.

– А как же те, кто погибли? – нахмурившись, спросила Таскув у воеводы. – Так и бросите их в лесу?

– Отчего же? – тот сложил руки на груди. – Мы всех погибших вместе собрали, укрыли в одной из палаток. Я остяков попросил тела привезти в деревню да погрести, как подобает. А у меня, аги, на то нынче ни людей, ни времени нет. Как ни печально. Своих-то я отправил в погоню за зырянами. Должны языка взять. Теперь уж я того шамана в покое не оставлю. Дай только до Ижеслава добраться. Они ж нам, тати такие, троих человек зарубили. И ваших тоже. Унху вон. И сына Елдана… Килима, кажись. Но и мы их потрепали так, что они ноги еле унесли.

Таскув закрыла лицо руками, чувствуя, как вновь подступают к глазам слёзы и духота сжимает грудь.

– Ты чего, кудесница? – растерянно пробормотал воевода. – Отомстим мы за твоего охотника. Хороший парень был. А стрелок-то какой знатный...

Смилан шикнул на него, и тот смолк. Друг за другом они вышли на улицу. И верно, возьмись утешать, только хуже сделали бы. Мужи, они в утешении не сильны. А из женщин теперь и в плечо уткнуться некому.

И, словно по велению духов, рядом села молчаливая хозяйка избы, обняла и к себе притянула. Отчего-то почудилась в ней не матушка, а Ланки-эква. Та незримо умела касаться её и тем жалеть, не навязчиво, но мудро. Такая же незнакомая, но близкая, как и эта остячка, давшая им кров на эти дни. Таскув вцепилась пальцами в рукава её платья и разрыдалась, давая себе волю.

[1] Пугол-корт (остяк.) – деревня.