Кто такая Марта

Глава 56. Не привыкать

Той осенью я заболела так тяжело, что ни лекарства, ни целители помочь не смогли. Папа отыскал меня в Аспине у бдительной старухи, посоветовавшей потереть руки. Углядев, что я уже не стою, а лежу у ног статуи, она приволокла меня в дом. Я была горячей как нагретая сковородка и едва смогла сказать, кто я.

Затем было беспамятство. Я то металась в горячке и порывалась немедленно идти в Аспин, то приходила в сознание и просила у всех прощения, то упрашивала меня отпустить, тут же плакала и соглашалась остаться. Дела оказались настолько плохи, что папа раздобыл каплю жизни, чтобы она вернула меня, если я вдруг не выдержу. Помню, как он надевал каплю мне на шею, а я спрашивала умеет ли любовь считать и очень настаивала на ответе «да». Помню темные волнистые волосы, беспокойные вишневые глаза, от папы пахло горьким миндалем и страхом. От всего тогда пахло горьким миндалем, страхом и бесконечными травами, а в груди свистело и хрипело, будто во мне внезапно образовалась пробоина, которая не зарастала, порция за порцией выпуская из тела драгоценный воздух.

Ко мне приходили кошмары. В них был Сокур, который перестал ждать, был расчетливый Сокур, умирающий Сокур, злой и ехидный, каменный, безжалостный. Был умирающий Таран без кожи, с пустыми глазницами. Он вспыхивал раз за разом и пламя добиралось до меня. Была падающая башня, которую я не успевала подхватывать. Была плачущая мама, которая просила остаться, был седой отец, были бездонные глаза Рейтора. Нет, мама, кажется, была наяву. Я не уверена… В комнате всегда кто-то дежурил, но при мне не плакали. Доктора и домашние считали своим долгом растянуть губы в улыбке, и бодро сообщить, что дела идут на лад.

Близняшки временно перестали быть вредными младшими сестрами, взяв на себя обязанность развлекать — разыгрывали перед моей кроватью смешные сценки по ролям. Демис тоже приходил. Он нарочито весело зачитывал мне абзацы из учебника, пространно рассуждал про типологию элементарных стихий и случайно проболтался, что собирается жениться. Как понял, сразу осекся, испугался, не к месту ввернул шутку про козла и барана. Я поняла, что брату запретили говорить со мной о женитьбе.

— Папа одобрил? — сипло спросила.

— Да…

— Если бы нет… Ты бы подчинился?

Демис ответил коротко, после паузы.

— Нет.

Сказал — и быстрее продолжил читать учебник. Со мной не полагалось говорить на сложно-печальные темы. Только у Андроса не получалось надлежащего тона, и я не раз слышала за дверью его звонкое:

— Марта умрет, да? Умрет?

На него шикали и поскорее уводили.

Я не так много помню, но порой приходилось так плохо, что умереть казалось неплохим разрешением проблемы. Сокур приходил во сне, ложился рядом. У него были ледяные пальцы, которые здорово холодили лоб. Я просила его остаться, но он никак не оставался, только тянул меня с собой. Лицо его при этом странно и страшно щерилось. Тогда я как-то понимала, что это не Сокур, а кошмар, и не шла. Один раз у него оказались не ледяные, а теплые пальцы. Они так легко и ласково гладили мои, что я с надеждой вынырнула из удушающего марева.

— Сок?

Но передо мной сидел папа. Он молча смотрел на меня глазами смертельно больного, которому сказали, что осталось жить несколько дней. А я закрыла глаза и снова провалилась в забытье.

Мама дежурила у меня по ночам, ложилась рядом, обнимала. От нее пахло булочками и еще тем родным запахом, который я помнила с детства. Она крепко держала меня и шептала заговоры, которые знала с детства. Я плавала в дреме под ее бормотание.

Силы на помощь я призываю,

Хвори обратно в лес загоняю…

Уйди, уйди, уйди…

Хвори виделись мне зелеными и косматыми, похожими на патлатые корни, которые ходили только ползком, таская за собой тяжелые моховые космы. Там, в дреме, я говорила с кем-то. Он обещал, что я выберусь, но взамен хотел пирожок.

В меня влили содержимое нескольких лугов, прежде чем я перестала выкашливать легкие.

К середине зимы дела потихоньку пошли на поправку. Постепенно я стала дышать без явного свиста. Могла встать без падения, стала способна подойти к окну, посмотреть на бело-серый пейзаж. Даже смогла несколько минут почитать учебник.

— Отец обещал привести к обеду гостей, намекнул, что девочкам должно быть интересно. — Мама подошла со спины, погладила по голове. — Фасолинки всполошились. Полагаю, будут юноши. Составишь им компанию? Им нужна помощь старшей сестры.

«Помощь…»

Я улыбнулась.

— Конечно…

Согласие отозвалось эхом ненарушаемого правила — не отказывать в помощи, но не просить о ней. Я уже была в шаге от решения, но еще не была готова.

К весне я немного окрепла. Мама просила помощи, и я пересаживала с ней цветы, вышивала с сестрами, участвовала в домашних спектаклях, помогала папе с документами, а Демису — со стройкой дома, училась, снова начала ходить. Я щедро дарила семье время, и решалась на следующий шаг.

Решиться не было просто.

Тысячи тысяч дев покидали родительский дом, чтобы войти в дом нареченного, но вряд ли кто-то из них уходил во времени на сто сорок лет назад, где «никогда больше не увидеть» означало само себя без вариантов. Никогда.

Или — или, без вариантов.

Даже если захочешь, даже если передумаешь — никогда. Я читала о возможностях вернуть несколько дней, но несколько лет — нет, такого не было. Не родилось магов, умеющих создавать такие порталы. Не существовало таких артефактов, слов и способов. Реки не текут вспять, мир не крутится в обратную сторону, а у магов нет возможностей прыгать туда-сюда по годам, как кузнечикам по траве. Озеро стало исключением, о котором никто не знал. Сокур узнал от меня, я — от Кирела. Зачем, как и почему — о том ведал только Порядок.

Весной мне начали подсовывать юношей. Они появлялись как бы случайно: кто-то приходил с отцом «по делам», кто-то ненароком оставался на обед, на который обязательно приглашали меня. К кому-то наносили визит мы, и уже на месте я понимала — смотрины. Я продолжала думать и говорить о Сокуре, всех сравнивала с ним и каждый раз выходило в пользу Сокура. Один был не высоким, другой не рыжим, третий — не смешным. Четвертый неправильно складывал губы, у пятого оказались толстые пальцы, шестой не справился с жонглированием.

Если по первости меня сочувственно слушали и поддерживали, на четвертый месяц это прекратилось. Упоминания о Сокуре и Киреле попали под негласный запрет. Мама реагировала уговорами переждать или переводила тему, папа отмалчивался, а то и вовсе предпочитал не слушать. Арина с Мириной завидовали, что я страдаю по большой любви. Они тоже хотели страдать, изо всех сил делали вид, что плачут перед сном в подушку, и пытались выбить из папиного ученика хоть одно письмо, которое можно было бы под ней прятать. Единственный, кто не пытался меня переубедить и молча поддерживал — Демис. Оказалось, что мы уже выросли из ссор и стали способны слышать друг друга. Демис был влюблен, и, как мне казалось, понимал.

Я терпела осаду, помня, что Сокур ждал. Больше всего я хотела подготовить семью к расставанию, надеялась, что родители смогут смириться. Они очень помогли бы, если бы отпустили. О, если бы они согласились, хотя бы кто-то! Я мечтала об этом. Зная, что не причиняю боли, я бы ушла сразу. Но папа с мамой держались за свое.

Летом папа скрипнул зубами и пошел на компромисс. На открытом пикнике для высокородных он представил мне одного из родственников Кирела по роду Змеев, сына своего школьного приятеля — Касиуса. Парень оказался примерно моего возраста: тягучий золотоволосый красавец с бархатными темно-шоколадными глазами. Я любовалась его красотой как фантастическим пейзажем, а Касиус смотрел на меня с уверенной улыбкой сытого кота, готового перекусить и рыженькой. Я сказала ему, что сначала любовь. Он томно оглядел меня и аккуратно уточнил:

— Какая именно любовь?

Говорить тут же стало совершенно не о чем. Проследив, как мы равнодушно прощаемся, папа не удержался.

— А что, тот в молодости был краше?!

Он не мог произносить ни «Кирел», ни «Сокур». Но я поняла, о ком речь.

— Нет… Совсем нет, — я невольно улыбнулась. — Не краше… Он просто…

Улыбка наползала на губы.

— Он просто… Он такой…

Непокорные кудри, смешливые глаза с острым прищуром, ловкие пальцы, складывающие листья в цветы, ни капли лени в задорной улыбке, понимание…

Папа махнул рукой, раздраженно отошел.

Дни за днями, недели за неделями и просьбы, просьбы, просьбы… Время отсчитывало расстояние, сменяя само себя. По идее оно было обязано удлиняться, но мне казалось, что время только сокращается, словно отстукивая обратный отсчет. Десять, девять, восемь, семь… А дистанция между мной и настоящим расширялась и углублялась как расходящаяся пропасть, становясь день ото дня все шире. Знакомые уголки дома начали казаться парадоксально чуждыми, возможно, от того, что мысленно я уже ушла. И Сокур двигался навстречу мне против течения времени, становясь все ближе и все более живым, пусть пепел Кирела давно унес ветер.

Я научилась делать приличные порталы, не пахнущие паленой шерстью, Арина с Мириной начали учебу в школе при храме, Демис — женился, покинув родительский дом, а я обнаружила исчезновение писем Сокура.

Хорошо помню тот момент. Я стояла над пустой книгой, с ощущением, что мне вынули сердце и болезненным накатом осознавала — они не отпустят. Папа слишком упрям, мама не умеет сдаваться, а вместе они любят меня слишком сильно, чтобы прощаться, сколько бы я не смотрела на них печальными глазами, сколько бы не умоляла. Они не готовы к «никогда». Может, если бы я пострадала еще пять лет или десять лет… Но столько ждать была не готова я.

Выбор пришлось делать с болью, с сопротивлением. И я его сделала.

Я ушла, как только осень снова позолотила листья. Уже приближалась тяжелая пора, когда туманы настойчиво цепляются за траву белой вуалью, похожую то ли на саван, то ли подвенечное платье. Тучи уже начали напоминать колючие шерстяные кофты, из которых готова просыпаться белая крупа, еще не похожая толком на снежинки. Глупо говорить, что я ушла не оглядываясь, нет… Я оглядывалась бесконечное число раз. Запоминала красную крышу родительского дома и его очертания. Мне пришлось попрощаться с отцом, с мамой, с двумя братьями и двумя сестрами. Я прощалась с маминой косой, с папиным советом, с ежедневными ужинами, чтением Демиса, его будущими детьми и всеми своими будущими племянниками. Прощалась с полями вереска, буйными ветрами и знакомой кочкой у дома. Прощалась с детством, с подвалом, около которого стоит кактус, со своей кроватью, в которую впитаны мои наивные мечты. Боялась ли я?

До одури.

Втайне я ждала от себя, что поверну, была готова к собственной слабости. Маминой бесшабашной смелости мне не досталось, папиной жесткости тоже. Я была почти уверена, что на ближайшем углу оглянусь, ужасно испугаюсь и стремглав брошусь назад в объятия родителей.

Все было так, но не так: я оглядывалась, пугалась, но почему-то продолжала идти. Может потому, что был Демис, который тоже ушел, но был с ними рядом — я знала, что брат утешит родителей, как и оставшиеся сестры, как и Андрос. А может… Я не уверена. Может, это и был тот самый выбор, о котором говорил Рейтор — понимать, что ты вряд ли дойдешь, осознавать, что ты слабый, глупый, неуверенный, что путь, который ты задумал, тебе не пройти. Все понимать, но все равно идти вперед на доставшихся тебе дрожащих ногах. Потому что хотела. Потому что не могла не пойти. Потому что знала, что он не забыл. Особенно, потому что знала — тут он рассчитал правильно.

Оглянувшись в последний раз, я сделала первый портал, а затем натянула черный парик. Скрываться было не привыкать. Я снова шла к озеру. Кирел же упоминал, что можно идти не один раз. Вряд ли он сказал об этом случайно.