Кто такая Марта

Глава 34. Блага кастрации

После прикосновения и Сокур, и я, не сговариваясь, пустились болтать. Болтали о чем угодно, обо всем и ни о чем, как на светском рауте. Романтичные темы мы оба старательно обходили, но отчего-то волнующей становилась любая. Не знаю, почему, совсем не знаю… В других камерах задорно била жизнь: из коридора то и дело долетали звуки: кто-то густо храпел, кто-то упрямо стучал тарелкой, кто-то буйный непременно желал выбить дверь. Посторонний шум не мешал — я забыла про страх, настолько увлеклась разговором.

Я помнила, что у меня другие приоритеты. Помнила, что после приоритетов я планировала выйти за мага, чтобы не плодить детей-смесков, не подвергать их насмешкам, взглядам и мучениям, которые достались мне. Понимала, что папа никогда бы не одобрил кандидатуру Сокура, потому что сама не одобряла его кандидатуру. Но стоило Сокуру на меня посмотреть, сощуриться, лукаво потянуть губы в улыбке, как щеки вспыхивали совершенно против воли. Приоритетное со свистом вылетало из памяти, я начинала суетиться, прятать глаза и путаться в словах. Под одним из таких взглядов я заговорилась, перепутала интеграцию с другим словом и заявила, что преступникам обязательно нужна кастрация.

Мы обсуждали, как бывшим осужденным вернуться в общество после заключения. То, что сделала авторитетное заявление, я поняла сразу: зрачок Сокура резко сузился, а затем расширился донельзя.

— Кастрация? Действительно так считаешь, спасительница? Тебе совсем не жалко несчастных? А если кто-то исправится? Например, я.

— При чем тут «не жалко»? — я возмутилась. — Наоборот, жалко! Кастрация — благо.

— Почему ты так считаешь, добрейшая?

— Потому что, — я начала загибать пальцы, — им предстоит начать все заново…

— Так…

Змей сиял глазами, конкурируя с солнцем. Сиял — и активно мешал мне думать.

— Им должны предоставить возможность работать…

— Так.

— Жилье на первое время…

— Это все входит в механизмы кастрации, я правильно понял? — Сок то ухмылялся, то уточнял со всей серьезностью.

Опрашивал и путал он меня долго. А я никак не понимала, почему Сокур настойчиво сопротивляется благам кастрации, клянется, что исправится без нее, что уже начинает исправляться; весело утверждает, что инициатива интересная, но суровая. Когда я осознала ошибку, то не могла даже рук от лица отнять, настолько было стыдно. От досады решила молчать. Сок за стеной извертелся: утешал, извинялся, просил еще рассказать про мое видение, говорил, что ему очень нравится инициатива, и что ее обязательно надо внедрить для особо опасных осужденных.

Я еще не говорила с ним, когда в коридоре послышался жуткий металлический лязг.

— Ужин, — подсказал Сок. Желудок радостно заурчал.

Лязг медленно катился по коридору, и, наконец, докатился до моей двери. Металлическое окошко приоткрылось, и за ним мелькнуло незнакомое мужское лицо — продублённое, с тяжелыми дугами бровей и низким лбом. Долго разглядывать мужчина себя не дал — быстро сунул в окно маленькую тарелку и за ней кружку с водой. Я едва успела принять. Даже не успела поблагодарить, как окно захлопнулось.

В тарелке оказалось совсем немного: лишь несколько ложек серой каши, на которой покоилась неожиданно аппетитная булочка с румяными боками. Разносчик двинулся к двери Сокура. Там же послышался шорох, суета, ругань, сменившаяся стоном. Затем — грохот и тишина.

Я поставила выданную снедь на кровать и настороженно прислушалась.

Громко загрохотал засов моей камеры. Затем дверь распахнулась и внутрь скользнула рыжая тень. Ахнув, я вскочила, а Змей уже стоял вплотную, настойчиво всовывая в руки свою тарелку.

— Бери. Я не хочу есть.

Глаза были совсем близко. И губы эти улыбчивые… Я растерялась, испугалась, обрадовалась — все сразу — и мгновенно забыла про бойкот.

— Сок, как? Нельзя…

— Ага. Я быстро. Сейчас вернусь.

Он подхватил и быстро поцеловал мое запястье.

— Ты меня прощаешь?

— Что ты сделал?! — очнулась я. — Они же тебя уб…!

— Да. Прощаешь?

— Сок! Немедлен…

— Прощаешь?

— Прощаю!

Улыбнувшись, он быстро метнулся к двери, закрыл снаружи. Затем, скользнул к себе.

Через минуту в коридоре раздалась ругань, опять грохот. А потом, кажется, удары. И снова ругань — грубая, страшная, мужская.

— Не бейте его! Не смейте бить! — Я кричала в дверь, пиная ее уже совершенно так же, как и тот, кто хотел выломать. В ту минуту я тоже мечтала ее снести. Но дверь была сильнее.

Ужас смолк через несколько минут, которые растянулись для меня в часы.

Еще чуть позже Сокур подал голос. Сказал, что тут, что живой и ему совсем не больно. Я разглядела через дырку связанные за спиной руки, кровящую губу, и отчаянно ругалась, в бессилии стучала по стене. Мне было так страшно, что ему больно, что я хотела убить его собственными руками. Я называла его идиотом, сумасшедшим, дурным, говорила, что так нельзя. Сокур не спорил, смущенно улыбался и упорно утверждал, что губу прикусил сам. Он даже немного каялся и говорил, что просто помог руководству отделения задуматься над безопасностью разносчиков. А потом показал, что уже вывернулся — руки держал перед собой. Я взяла с него обещание больше так не рисковать. Сокур обещание дал, но заставил меня съесть обе булочки и обе каши.

Мы говорили, молчали, снова говорили, а зеленоватый свет из коридора все так же мягко лился в тесную холодную клетушку. Я должна была чувствовать, как внутри неуютно, плохо, страшно, но вместо этого ощущала абсолютную безопасность, тепло, а еще — радость, будто вовсе не заперта в тюрьме, а нахожусь там, где хочу находиться. Прошел час или несколько часов, была еще ночь или уже утро — я не знала. Время перестало течь длинной привычной рекой. Оно вдруг начало завиваться игривыми кудрями, напоминая медные кольца волос Сокура. Наверное, время запуталось и закрутилось в них, как и я. Сокур смешил, рассказывал, как однажды парализовал половину учительского состава, а после сутки изображал паралич сам, чтобы не заподозрили. Пока говорил, Сок поворачивался в профиль и чуть улыбался. В крошечное отверстие стены я видела то ресницы, то кончик носа, то подбитую губу, то задорно белеющие зубы. Рыжие подвижные брови двигались как густые лисьи хвосты, ресницы летали вверх, вниз — длинные, пушистые, с золотистыми кончиками. Ничего особенного в профиле Сокура не было: симпатичный парень, не более. Прямая линия носа заканчивалась мягким кончиком, нижняя губа казалась чуть меньше верхней, подбородок не выходил дальше губ. Рейтор был точно красивее, мужественнее, правильнее, я отчетливо осознавала. Вот только не помогало совсем.