КОМ-11 (Казачий Особый Механизированный, часть 11)

10. СКАНДАЛ В БЛАГОРОДНОМ СЕМЕЙСТВЕ

ЧЕРНОМАЗКА

Наша взъерошенная компания вломилась во двор в самый пик творящихся непонятностей. Прямо посередине стояла чёрная, как головёшка, женская фигура, и от неё всё ещё со щёлканьем отлетали кусочки угольков. Фигура была живая — судя по тому что она кашляющим тоненьким голоском и что-то отвечала Айко, рычащей на неё страшно (тут бы я использовал слово «утробно»), стоя прямо напротив и в угрожающей близости.

Вокруг этих двух метались Сэнго и Хотару, но всё их усердие было направлено более наружу, чем внутрь, если вы понимаете, о чём я. Они отчаянно вопили по-японски — должно быть, от чрезмерной ажитации позабыв, что никто из нас японского не разумеет.

А вокруг лис опасным ледяным ежом кружились здоровенные острые сосулины. Это, понятное дело, наши морозницы взяли ситуацию под контроль.

— Что пр-р-роисходит⁈ — рявкнул я так, что из окон веранды посыпались случайно сохранившиеся там стёкла.

— Дядя герцог Илья Алексеевич! — Хотару, к моему удивлению, ревела, размазывая слёзы по щекам. — Скажите им, чтобы не убивали Мидзуки!

Сокол, убедившийся, что все живы, спрыгнул на землю и несколько иронически уточнил:

— Это вон ту подкопчённую?

— Да-а-а! — к воплям Хотару присоединилась Сэнго. — Это наша сестра-а-а!

— Оригинально! — Серго, ссадивший на землю Петю, тоже не спешил возвращать себе человеческий вид. — И по какому поводу она в столь экстравагантном облике?

— Она пыталась отомстить! — Айко резко развернулась к Мидзуки спиной. — Вот что бывает, когда…

Девушка-головёшка начала громко и очень высоким голосом кричать, младшие лисы тоже, за ними Айко. Поднялся страшный гвалт.

— А НУ СТОП!!! — я прищёлкнул когтями, посылая в сторону чернушки очищающее заклинание и одновременно формируя вокруг неё защитную сферу, чтобы остальных лис копотью не забрызгало. На мгновение Мидзуки словно оказалась в чёрном шаре, после чего он опал грязью, а посреди двора осталась ещё одна японка — тоненькая, бледная. Даже я бы сказал, истощённая. В белоснежном кимоно с шафранными хризантемами. — Так то лучше, — кивнул я плодам своих усилий. — А теперь медленно, спокойно и с начала!

ЯПОНСКИЙ СЕМЕЙНЫЙ КОНЦЕРТ

«Шафрановая» японка что-то сказала по-своему.

— Изволь говорить по-русски! — перебила её Айко. — Я прекрасно знаю, что ты его учила!

Мидзуки фыркнула, но послушалась:

— Мама, по какому праву этот странный серый медведь здесь командует? Мы можем…

— Ты можешь попытаться, — выделив первое слово, опять перебила её Айко. — Но учти — я ему помогу, — она не оборачиваясь ткнула пальцем в Хотару и Сэнго, — и они ему помогут! Тебе понятно?

— Но как же так?.. — Взгляд шафрановой заметался по лисам. — Как же? Вы же — бьякко!!! Бьякко!!! А он — какой-то медведь!

Айко грустно усмехнулась.

— Воля твоей бабушки и твоего деда. Хотя! — она победительно вздёрнула подбородок. — Именно сейчас я считаю, что это, пожалуй, была лучшая участь, которая меня… нас троих могла ожидать. Правда, девочки?

— Да-да-да! Самая лучшая! Самая-самая! Я на хвост выросла! И я! И я! — перебивая друг друга, заскакали вокруг матери младшие.

Я только и мог, что молча наблюдать это представление. В исполнении лис всё вокруг почему-то приобретало какой-то сказочно-сюрреалистичный вид. Я повернул морду к Соколу. А он так дёрнул плечом, мол не до меня сейчас, потом! Чего потом?

Повернулся к Айко, сел на задницу. Повёл лапой показывая на летающие гигантские сосульки и попросил:

— Уберите это, отвлекает. Такое трогательное семейное воссоединение, а тут столько лишнего. Ну?

Летающий лёд исчез. Показалось, Айко будто даже чуть выдохнула. Оно понятно, какую-то часть она бы отбила, часть взяли бы на себя Хотару и Сэнго, но морозниц-то у нас тоже три, и Дарья опять вся переливалась алмазными накопителями, хрен бы я сейчас дал какой прогноз на исход боя…

— А теперь, Айко, будь любезна, поясни-ка мне: что тут сейчас произошло? И господам из нашей охраны тоже. А то как бы у кого нервы не выдержали, опосля вурдалачьей атаки-то…

Видели бы вы личико «шафрановой», она принялась судорожно озираться, а на крыше, на столбах забора, за самим забором, да и во дворе принялись медленно проявляться бойцы охраны.

— Ну и зачем, ваша светлость? — обратился к моей жене усатый капитан, опустив монструозный агрегат, больше всего напоминающий малую пушку от шагохода. Как он из него с рук стрелять собирался?

— А чего вы подглядываете? Не видите, тут сродственное дело! — вздорно ответила ему Серафима, как-то подозрительно напомнив мне этим матушку. — Давайте-ка подальше! Чтоб первый круг был не меньше чем в ста метрах!

— У нас приказ, — попробовал возразить капитан.

— Исполнять! — внезапно синхронно лязгнули Сокол и Витгенштейн. Потом переглянулись, и Пётр закончил: — Ясно?

— Так точно, ваш-сиятельство! — поклонился капитан, и бойцы охраны медленно истаяли.

Надеюсь, этот прямой приказ они выполнили. Судя по тому, как озиралась Сима — вполне. Но надо ж, чему она у Тайного приказа обучилась, уму же непостижимо!

Ага. А я токмо что больше стал. Буду потом, как батяня, на побегушках…

Утолкав эту мысль подальше, я повернулся к стоящим во дворе лисам.

— А теперь медленно, внятно и понятно доложите, что вообще происходит! Айко? — я понизил голос: — Или мне в третий раз попросить?

Мать-лиса вздохнула и, поклонившись мне, начала рассказ:

— Прошу прощения, Илья Алексеевич, это, — изящный жест в сторону новенькой, — моя старшая дочь, Мидзуки. Она — тенко. Почти богиня. Полу-богиня, — поправилась Айко. — Очень сильная лиса. Только достигается эта мощь в основном через злые дела.

— Я уже тенко, мне не обязательно… — попыталась влезть в объяснения матери «шафрановая».

— Ты привыкла к злу! Что ты сейчас пыталась сделать там? — Айко ткнула пальцем в сторону «Объекта № 18».

— Она папу убила! Папу! Убила! Она!..

— А ты знаешь, кто её об этом попросил? — перебила её мать-лиса.

Мидзуки растерянно оглянулась.

— Н-не знаю. Кто?

— Твоя бабушка. Ей нужны были внучки от императора, — Айко обвела рукой Сэнго и Хотару, — а не от принца. И она не хотела ждать. Не хочешь теперь и её попытаться убить?

— Бабушка?.. — так, теперь я абсолютно поверил в то, что перед нами — сёстры. Поскольку эту фразу и Хотару, и Мидзуки, и Сэнго произнесли абсолютно синхронно.

— Именно. Сама Тамамо-но Маэ. Её не хочешь убить? Или, вернее будет сказать — убиться об неё?

— Нет, — крупно сглотнула «шафрановая». — Не хочу.

— И я не хочу. Кто виноват в смерти, меч или рука, что его держит? — продолжала вбивать свои истины в голову дочери Айко. — Я любила твоего отца, он был прекрасным человеком и великим воином, и ты прямое этому подтверждение. Но мать… Мать слишком сильна для того, чтобы мстить ей. — Айко неприятно улыбнулась, и на миг сквозь молодую японку проступил громадный хищный зверь, — пока слишком сильна. Вернее я пока слишком слаба…

— Ты собираешься? — недоумённо наклонила голову тенко. — Ты же тоже Бьякко? Аматерасу не допустит…

— Это наши с ней дела. И не тебе встревать! — отбрила её мать. — Тем более, что ты потеряла хвост! Баронесса — хороший противник, — последнюю фразу она сказала, почему-то, мне. А я ужаснулся. Если с единственной Айко дрались мы с Дашковым, да ещё под прикрытием «Пантеры», и еле-еле превозмогли, то баронесса Енрикета Марти билась с тенко в одиночку? Обалдеть не встать.

— Гарнизон «Объекта» пострадал? — высказал я мучавший меня вопрос.

— Фу-у, люди! Неинтерестно! — сморщилась Мидзуки и снизошла до пояснений: — Там они валяются! Все живы-здоровы. Я их усыпила.

Я кинул взгляд на Витгенштейна. Он коротко кивнул. Блин горелый, ещё одна брешь в обороне! Вот и пусть займётся, у него голова под энти вопросы прям заточена.

Не успел я подумать эти умные мысли, как «радостная семейная встреча» в японском стиле вышла на новый виток.

— И что теперь? Мама, ты подчиняешься ему? — старшая дочь Айко ткнула пальцем в меня. — Ему⁈ Я же вижу вашу связь! Это не вассалитет, это… Ой, ты… ты… — Она перевела ошалевший взгляд на Хотару и Сэнго: — И вы?.. Вы… Вы все сумасшедшие! Это безумие! Он же никто, он…

— Он оторвал мне два хвоста и тащил через половину Коре просто замотанную как бабочку, которую поймал паук. Два! Хвоста!!! Баронесса оторвала тебе один, и ты прилетела плакать под мою руку! Что ты знаешь о потерях? — Айко словно выросла на голову. И глаза засветились. Только не синим, как у дочерей, а зелёным, таким ядовито-зелёным.

— Но я же вижу, у тебя все твои… — попыталась оправдаться Мидзуки.

— А это уже после, когда я служила моему господину! — Айко поклонилась мне.

— С войны прошло всего…

— Именно! Теперь тебе понятно, почему наше пленение и передача в подчинение его светлости — лучшее, что произошло с нами за последние пятьдесят лет⁈ Не могла ты потерять всё соображение с нашей последней встречи!

— Не может такого быть! — взвизгнула старшая дочь Айко. — Я же не идиотка!

— Мидзуки — дурочка! Мидзуки — дурочка! — заскакали младшие лисы. — Бе-бе-бе! — А потом развернулись к ней попами (тут я просто обалдел) и распушили белыми веерами свои хвосты.

— Но… Но… Это невозможно! Так быстро! Как? Почему? — забормотала тенко. — Это против всех правил! Так быстро получить хвосты это — неправильно!

— Мидзуки — дурочка, бе-бе-бе! — обернулась Сэнго. — А почему дурочка? — она повернулась к Хотару, и они хором издевательски пропели:

— А потому что у неё нет господина герцога Ильи Алексеевича! Бе-бе-бе!

— Мама⁈ — отчаянно прокричала Мидзуки. — Мама⁈

— Они правы, моя старшая непутёвая дочь. Именно наш господин, — изящно повела рукой в мою сторону Айко (честно говоря, я от этого себя уже экспонатом чувствую), — конечный источник нашей силы. И он будет жить, пока я жива.

— И мы! Мы тоже! Да! Да-да! Мидзуки — дурочка!

— Петя, — громко прошептал Багратион, — ты не мог бы ущипнуть меня, э?

— Откровенно говоря, — согласился Витгенштейн, — у меня тоже ощущение, что я сплю…

Я постарался посмотреть на ситуацию отстранённо. Вообще какая-то ахинея получается. Эта лиса (в одну каску!) только что дралась с древней вампиршей. А теперь две мелкие скачут вокруг, как шалые, и в глаза её дурочкой навеличивают…

— Хватит.

И этого моего слова хватило, чтоб все три «мои» лисички прекратили балаган и чинно замерли, словно три изящные куколки. Нет, всё-таки молодцы они, что до мордобития и кровопролития дело не довели. Удержались, так сказать, в рамках приличий. Поощрить их за такое рвение, что ли? Превентивно. Ну и чтобы усилить чувство преданности, а? Торт, может, какой огромный? Или мешок конфет?

— Айко, ты с дочкой поговори наедине. Объясни ей… э-э-э… реалии своего нынешнего существования. В подробностях. Но чтоб без этих ваших, — я пошевелил пальцами, — всяких спецэффектов. А я пока в Карлук позвоню.

— Зачем в Карлук? — испуганно спросила Серафима. — Что-то с Машей и Ваней?

— Типун тебе на язык, блин горелый, дорогая! Вот же, ядрёна колупайка! Ты чего меня пугаешь? Домой бате буду звонить. Пусть Груше закажет чего, превентивно. Да и Олегу тож…

Все три «мои» лисы при имени поварихи живо развернули свои моськи ко мне… Так. Кажись, щас кому-то такого нарасскажут…

Я перекинулся в человечий вид и слегка толкнул Сокола под локоть:

— Мы ж ещё про медвед я не рассказали.

— Уже. Тащат, — коротко ответил он.

— Красавчик. Уважаю! — хлопнул я его по плечу.

— А это вовсе и не он. Это — я! — обиделся Серго.

— Ай, тогда ты — красавэц, да! Чего я стесняться буду? Все мы — красавцы. Ага.

Короче говоря — вечер удался. Лисы устроились на крыше и о чём-то по-семейному переговаривались. Забавно было наблюдать, как младшие лисички прыгали, махали руками, видимо, в лицах изображая свои приключения. В кои-то веки они все были не под невидимостью. А мы сидели за длинным столом и ели шашлыки. Да. И даже лапы медвежьи нам затушили, после того как Серафимушка их проверила.*

*Без проверки — никак. Так-то медведь — животина грязная…

И было — хорошо.

Но в воде надо больше полежать… Мало было!

Да. Согласен. Вот прям с утра!

Да!

ПРОМЕНАД

Проснулся я ни свет ни заря. Солнце только-только начало подсвечивать верхушки лиственниц на соседней сопке. Представил, как, должно быть, поднимается туман над Коршунихой и тихонько выскользнул из супружеской постели. Начнёшь ворочаться — почует ведь ненаглядная, вопросами засыплет: а что? Зачем? Да — куда? А, как говорил ещё дед Аркаша, нету хуже, чем дорогу закудыкивать. Он, между прочим, настолько в этом убеждён был, что мог (к примеру, на охоту собравшись) обратно домой возмернуться, ежли какая глупая соседка начинала спрашивать — куда, мол, собрался?

Вышел на крыльцо, тут уж от души потянулся. Хор-рошо! Небо по-летнему светлое, даром что четырёх утра ещё нет. Прохладственно.

— Чё так холодно-то, э? — сипло со сна спросил в спину голос Багратиона.

— Утро потому что, — хмыкнул я, — как ты хотел…

— Хотел, чтоб как дома у нас. Вечером сидишь, шашлык кушаешь — хорошо, тепло, все песни поют. Ночью можно прямо в саду спать. Утром встал — опять тепло.

— А днём?

— А днём по-разному, — осторожно ответил Багратион. — Бывает тепло, а бывает жара. А тут?

— А тут? — поддержал беседу я.

— Вэй, дорогой! Тут днём совсем жара, хоть язык вываливай. А ночью иногда пар изо рта идёт, так холодно! — Серго посмотрел на меня круглыми глазами и затряс руками, едва не колотя себя в грудь: — Сам видэл, э!

— Тихо ты. Это ж только летом.

— Можно подумать, зимой тут климат мягче! — возмущённо фыркнул он. — Только плюнешь, а оно на землю уже ледышкой падает, динь-динь!

— Лишний довод к тому, что плеваться на улице нехорошо.

Он снова фыркнул и поёжился:

— Пошли уже. Я за оградой шкуру накину, согреюсь хоть.

— Тебе холодно, что ли? — удивился я, спускаясь с крыльца.

— Тэрпимо, — непреклонно ответил Серго (опасаясь, по-моему, что я его оставлю у Фридриха).

— Я вот думаю, вашим зимой здесь и впрямь не по себе будет. К вопросу об охране.

— А зима здесь с сентября по апрель, — проворчал Серго.

— По сравнению с Кайерканом — курорт, — возразил я. — Поэтому надо успевать приглашать группы с Кавказа, пока тепло. А как снег ляжет — наших белых с северов подтягивать.

Мы оба накинули шкуры и бодро потрусили в сторону леса.

— А ты как узнал, что я в тайгу пойду? — спросил я больше ради поддержания разговора.

— Так вчера ж ты начал про мысль.

— Ну.

— Так и не договорили. А я прикинул — какая мысль ещё может быть? Пометить ты лес решил. Чтоб на твою территорию никто не лез. — Серго покосился на меня и добавил: — У нас в деревнях до сих пор так принято. Зато всем сразу всё понятно.

— Хм. Может, на северах в стойбищах тоже так, я ж не бывал…

— Да наверняка! — оживился Серго. — Не знаю, как только они без деревьев обходятся.

— Это для меток, что ль?

— Ну да. Может, у белых так не принято? Когтями засечку оставить, а?

— Может, на камнях? Уел ты меня, честное слово!

Мы вышли на окраину таёжной поросли, принюхались и, не сговариваясь, повернули влево. Через некоторое время на ближайшей прогалине обнаружилось искомое.

— Нет, ты глянь! — возмутился Серго. — Чуть не к самому городку вышел!

На дереве красовались свежие глубокие отметины от когтей. Ниже на коре — шерсть. Тёрся.

— Дня два как ходил.

— Ага. И довольно крупный для бурого. Слушай, давай ты пока своё поверх ставь, а я вокруг пробегусь. Чтобы если волки…

— Понял. Как думаешь, на какой высоте ствол подрать? Я ж могу подняться…

— Э, брат! Ты если на задние лапы встанешь, кто твои метки увидит⁈

Посовещавшись ещё о технической стороне вопроса мы с Серго приступили к тщательной разметке территории. И всё шло спокойно, пока у заросших смородиной гольцов* я не услышал грозный предупредительный рык Серго. Звучал он больше как «иди давай отсюда!» — но я на всякий случай подтянулся поближе.

*Сибирское название крупных валунов.

Судя по удаляющемуся треску в подлеске, помощь тут не требовалась. Серго выглядел довольным.

— И чё это было? — спросил я.

— Да шарился один… Может даже тот, следы которого видели. Довольно крупный. Шуганул я его.

— Ну и нормально. Дальше идём?

— Откровенно говоря, мне уже… того — нечем. Может, к дому развернём, а завтра продолжим?

Я прикинул, что отсюда как раз удобно будет возвращаться мимо Коршунихи — купнуться получится! — и согласился:

— Глядишь, к завтраку явимся, незамеченные в отсутствии.

Наивный я.