Комбриг. Кавказский фронт

Глава 13

Младший лейтенант ВВС РККА Чувякин Александр лихорадочно полз по земле, волоча правую, прострелянную ногу. Его не пытались добить в воздухе, нет — и не потому, что английские «джентльмены» верны традициям «рыцарей небес», ореол славы которых сформировался вокруг пилотов Первой Мировой. Просто британцы были заняты схваткой с товарищами, отчаянно атакующими бомбовозы.

Эх! И ведь надо же было так глупо подставиться…

Мамлей до боли закусил губу, с горячим стыдом вспомнив, как открыл огонь издалека, неприцельно. Как очереди его бессильно резанули по фюзеляжу массивного бомбардировщика — и как поздно он, пилот-истребитель славных советских ВВС, рванул на себя рукоять управления… Уж лучше бы врезался прямо во врага!

Все равно ведь на земле добьют османы…

Турки открыли огонь по мамлею именно с земли; били не так, чтобы очень густо или особенно прицельно. Все же первую линию вражеских траншей занял советский танковый десант — а вторую линию, связанную с первой ходами сообщений, принялись обрабатывать орудия и спаренные пулеметы «тридцатьчетверок» и «бэтэшек». Но все же из окопов по медленно спускающемуся на парашюте, хорошо заметному летчику стреляли — и одна из пуль таки задела бедро Чувякина.

Теперь вот рана печет, сильно печет… В момент удара острая боль погасила сознание на пару секунд — но сейчас, на волне бьющего в кровь адреналина, больше печет. Когда Чувякин приземлился и кое-как освободился от ремней парашютного ранца, он первым делом наложил на ногу жгут из портупеи — выше раны. Не отошел еще от болевого шока — к коему прибавился отчаянный страх, что он вот-вот изойдет кровью… Крови, как сперва показалось пилоту, натекло действительно много — и тогда мамлей перехватил бедро портупеей. Как учили — продев язычок ремня не снизу вверх, а сперва сверху вниз — после чего протянув его к пряжке вторым кольцом вокруг ноги… И только после Чувякин вытащил язычок портупеи из пряжки, резко затянув импровизированный жгут.

Вообще в кабине пилота имелся и индивидуальный перевязочный пакет, и пара банок мясорастительных консервов, а также спички — все это не было прописано штатом, но рекомендовалось брать с собой на вылет старшими товарищами. Да, еще там была фляжка с крепким, сладким чаем — а вот водку или местный коньяк пилотам брать категорически запрещали! Если не дай Бог, придется выживать на холоде, алкоголь лишь увеличит теплоотдачу организма — даруя при этом ложное чувство согревания… Однако все это добро пропало вместе с упавшим, подбитым самолетом — и теперь Саня Чувякин, недавний выпускник Качинского летного училища, полз по земле, волоча за собой раненую ногу… Полз, упрямо стиснув зубы — да размазывая по лицу грязь и невольные слезы боли, жалости к себе.

Ведь добьют же турки, обязательно добьют… У Сани Чувякина в прошлую войну сгинули родственники на туретчине; дядя по материнской линии был железнодорожником, и участвовал в строительстве ветки, что наспех тянули от Сарыкамыша в сторону Эрзерума. Дяде хорошо платили, он даже семью перевез к себе — а что? Русская императорская армия вела успешное наступление под началом Юденича, да и в тылу было тихо! Но когда в 17-м случился февральский переворот и армия начала стремительно разваливаться, турки добрались и до дяди-железнодорожника, и до его семьи… По слухам, им всем перерезали горло; вот и Сане Чувякину теперь перехватят глотку одним коротким движением ятагана — и дело с концом.

Почему именно ятагана, мамлей не знал; в его представление ятаган был прочно связан с турецкими янычарами и башибузуками, коих собственно, в турецкой армии и не осталось. С другой стороны, опасения летчика были вовсе не напрасны — какая, в сущности, разница, если твою жизнь заберут штык-ножом или еще одной пулей? От последних исходила самая опасность, ибо последние пугающе часто свистели над головой с обеих сторон — и потому Чувякин полз, инстинктивно вжимаясь в каменистую почву, покрытую пока еще сухой прошлогодней травой. Полз к пустующему (на первый взгляд) ходу сообщения, сжимая в ладони новенький, ладненький вороненый ТТ…

Ох, как же нравился молодому летчику его пистолет! Увесистый, ладно сидящий в руке — да и просто красивый внешне; хорошая убойность, сильный маузеровский патрон — и емкий магазин на восемь зарядов. Саня как пацан радовался боевым стрельбам из пистолетов, периодически проводимыми с командирским составом летного полка — и втайне надеялся, что сумеет опробовать свой ТТ в деле.

Что такое настоящее дело, он понимал тогда очень слабо. На самом деле пистолет, даже если у него хорошая кучность и дальность боя именно для этого класса оружия, все равно остается пистолетом — и хорош он разве что накоротке. Ну, а про носимый летчиками боезапас в две обоймы, то есть считанных шестнадцать патронов… Впрочем, чтобы потратить эти патроны, нужно хотя бы успеть передернуть затвор, дослав патрон в ствол — и снять курок с предохранительной задержки.

Ничего этого Саня пока что сделать не успел. На самом деле он просто забыл об этом от страха и болевого шока; слишком много всего успело случиться в считанные полчаса — от внезапного воздушного боя до падения, и отчаянного прыжка из подбитого самолета, и опасной раны. Да, не смертельной на первый взгляд — но кровопотерю и инфекции никто не отменял…

Между тем, ситуация на поле боя стремительно изменилась; небольшой танковый десант, потратив большую часть патронов, сумел занять лишь первую линию траншей. Однако казачья сотня не получила поддержки основных сил полка — и постаралась закрепиться на отвоеванной позиции, разобрав трофейное оружие. К своему патронов осталось маловато; комбриг же не стал рисковать казаками — и при появлении самолетов врага приказал остановить вторую волну атаки.

Турецкие же офицеры, среди которых еще хватает оголтелых фанатиков «великого Турана», крепко приободрились при виде британских самолетов. Надеялись, что последние вот-вот уже обрушат на большевиков тяжелый бомбовых груз! Противник начал быстро накапливать силы во второй линии траншей для стремительного рывка. Ведь по мнению самонадеянных османских офицеров, все русские танки должны были сгореть от точных попаданий фугасов-полусоток…

Но последнее было лишь фантазией турок, взбудораженных боем и ошеломленным стремительной атакой большевиков. Британские бомбардировщики при всем желание не смогли бы отбомбиться точно! «Веллингтоны» это вам не германские пикировщики — штатный разброс их бомб хаотичен даже тогда, когда английские пилоты пытаются бить точно в цель.

И внятный результат способна дать лишь масштабная, едва ли не «ковровая» бомбардировка…

Но истребители прикрытия и собственное ПВО дивизии не позволили англичанам долететь до позиций танкистов. После второго «соколиного удара» уцелевшие бомбовозы предпочли сбросить «груз» стороной — и спешно уходить в сторону аэродромов. Все одно от устаревших истребителей прикрытия мало толку… К чести «гладиаторов», те действительно упрямо бросались в бой — и сумели даже подковать еще один И-15, потянувший на вынужденную с длинным шлейфом дыма за хвостом.

Однако каким фантастичным бы не казался тот факт, что в 1940-м кто-то не может угнаться за И-15 бис — но так оно и было! Обрушившись на «веллингтоны» и подбив несколько бомбардировщиков, советские пилоты вновь начали набирать высоту — медленно, но верно отрываясь от преследования…

И одновременно с тем танковые экипажи, наблюдая активность во второй линии турецких окопов, нанесли упреждающий удар. Едва ли не слитным залпом загремела канонада «трехдюймовок», и на османскую траншею часто обрушились шестикилограммовые осколочные гранаты, сметая бруствер — и уничтожая живую силу врага… Контратака была сорвана, даже не начавшись — но беснующемуся турецкому полковнику, потерявшему самообладание, хотелось хоть как-то компенсировать разгром на первом этапе боя. Он видел сбитого советского летчика, видел, что тот полз к ходу сообщения — но тогда полковник не уделил ему должного внимания, рассчитывая на успешную контратаку. Однако же теперь, осознав, что отбить потерянные позиции не получится, старший офицер отправил за русским пилотом отделение надежных солдат — захватить летуна… А если не получится захватить, то хотя бы его добить!

Впрочем, бедственное положение Сани Чувякина видели и казаки — и на помощь мамлею отправилась группа из четверых кубанцев во главе с новоиспеченным старшиной Тимофеем Сотниковым…

Раненый пилот истребителя пока не видел ни тех, ни других. С трудом добравшись до хода сообщения, он тяжело сполз на дно окопа — дыша столь часто, словно загнанная лошадь. Сознание младшего лейтенанта мутилось то ли от боли, то ли от потери крови, ужасно хотело пить. Рана пекла и ныла — а сама нога едва слушалась Чувякина; сил хватило лишь на рывок до укрытия… Саня мало что успел познать в этой жизни. Интеллигентный городской парень, он не вышел ростом и был очень застенчив; однако у него была мечта, как и у многих советских мальчишек — он мечтал о небе. И сумел-таки воплотить ее в жизнь, несмотря ни на что! Сперва через аэроклуб Осоавиахима, где будущий летчик-истребитель с совершенно детским восторгом поднял в воздух «кукурузник» У-2, а затем и через Качинскую авиашколу — где молодой пилот освоил И-15.

В жизни отчаянно застенчивого Сани Чувякина еще не случилось ни большой любви, ни самого знакомства с той стороны жизни, где женщина засыпает в объятьях мужчины… Во всем была виновата природная застенчивость — девушкам хоть и нравятся пилоты, но пилоты решительные, уверенные в себе, видные внешне. Или хотя бы умеющие шутить, сделать комплемент, поддержать разговор… Саня же не сильно прибавил в росте даже на сбалансированном армейском пайке, где хватало мяса — а нерешительность?

Он мог оставить ее позади лишь в воздухе, поднимая истребитель в небо…

Чувякин весьма неплохо летал, отлично знал теорию — но не имел боевого опыта. Сегодня же все свалилось в кучу — и внезапный бой, и отсутствие связи, и сложный маневр комэска. Саня до последнего не мог понять весь замысел командира, и слепо следовал за ведущим — пока тот не ушел в сторону, на свою цель… А под И-15 Чувякина показался британский бомбовоз — растущий в размерах с каждой секундой!

И вот он, результат… Сидит во вражеском окопе на условной нейтралке, откровенно плохо соображая — и не понимая даже, что ему делать дальше. По хорошему, мамлею следовало бы как можно скорее ползти вперед, к первой линии траншей, занятой казаками — но силы оставили парня. К тому же раненый никак не мог сориентироваться, где свои, а где чужие — мысли лихорадочно путались в его голове.

И очень хотелось пить…

Но когда впереди показались головы бегущих к нему турецких солдат в касках Адриана, Саша пришел в себя. Каски этого типа в РККА давно уже сняли с вооружения и передали на склады — и Чувякин как-то сразу понял, что к нему бежит именно враг… Как ни странно, но это понимание отрезвило и чуть успокоило мамлея, и хаос в голове его заметно поутих. Осмотревшись по ходу сообщения, словно впервые, Чувякин с трудом — сдавленная жгутом нога вдруг отозвалась острой болью! — отполз за изгиб окопа. После чего он словно бы даже с недоумением покосился на пистолет в своей руке; лишь теперь пришло осознание, что оружие все ещё не готово к бою… Стыд вновь опалил душу лётчика — и подгоняемый им, Чуриков схватился за пистолет второй рукой.

Снять курок ТТ с предохранительной задержки и передернуть затвор хорошо смазанного пистолета — дело пары секунд. Промедли Саня ещё хоть немного, и времени встретить турок уже бы не осталось — но лётчик вовремя заметил врага. И когда бегущий впереди унтер, цепко сжимающий в руках винтовку, вынырнул из-за изгиба траншеи, его встретили вспышки торопливых выстрелов ТТ мамлея.

Этот турецкий унтер был хорошо знаком полковнику и считался надёжным, храбрым солдатом. Он успел хватануть краем прошлую войну, и слыл в полку дисциплинированным, ответственным служакой — на таких ведь и держится армия! Впрочем, османский полковник, как кажется, плохо разбирался в людях. Ибо за храбрость он принял обычное честолюбие — а за маской не очень далекого, но открытого и исполнительного служаки скрывался продуманный жулик, понемногу толкавший на сторону военное имущество… Понемногу, потому как безопаснее добывать небольшую денежку, но регулярно — чем сорвать куш, и тут же прогореть.

Да и кровь унтер впервые пролил не в бою, а добивая штыками несчастных армянских девушек. Те, впрочем, воспринимали смерть как избавление от мук, как единственный возможный путь к бегству из лап озверевших нелюдей… Впрочем, побывать в бою с армянами тогда ещё молодому солдату также довелось — вот только он никогда не лез вперёд и если была возможность, старался отсидеться в сторонке.

Сегодня отсидеться увы, не удалось — но раненый русский лётчик казался легкой добыче. И унтер изменил своей извечной привычке, надеясь заработать награду и укрепить авторитет среди солдат. Не получилось… Необычно яркие вспышки выстрелов ТТ стали последним, что турок успел увидеть в своей жизни. Одна из пуль ударила в брюшную аорту — и жизнь стремительно утекла из турка вместе с кровью, обильно струящейся из раны.

И как ни странно последним, что вспомнил отчаявшийся турок, были не лица родных — а кровь, бившая из ран его жертв…

Восемь пуль вылетели из «тэтэшника» в считанные мгновения — эта лихорадочная, и не особо прицельная пальба была совсем не похожа на хорошо организованные учебные стрельбы. Лейтенант с удивлением услышал глухой щелчок бойка — и только после понял, что пистолет встал на затворную задержку… Теперь нужно поменять магазин, на что уйдёт несколько воистину драгоценных секунд!

В этот миг османы взяли бы его голыми руками — но и те не спешили в бой. Сперва пытались перевязать умирающего командира; к тому же отчаянно стонал ещё один молодой парень — пуля ударила в плечевой сустав, тяжёлая, очень болезненная рана… Стоны раненого не добавляли солдатам уверенности — а потеряв унтера, турки сперва не могли разобраться, что делать дальше. Ясно было только одно — никто больше не хочет соваться под пули русского фанатика… Наконец, старый солдат Халид, друг погибшего унтера, угрюмо предложил:

— Закидаем гяура гранатами, а полковнику принесём его голову. Русский должен поплатиться за смерть Ахмеда!

Солдаты горячо поддержали старшего товарища. Несмотря на то, что Чувякин уже успел перезарядить пистолет, забросать его гранатами можно было и из-за изгиба траншеи, безопасно для себя… На этом история молодого и крепкого духом, но ещё не очень опытного пилота наверняка бы закончилась. Но тут за спиной его послышались торопливые шаги — а когда Саня спешно развернулся, готовый уже открыть огонь, по ушам ударил отчаянный, резкий крик:

— Свои!!!

Следом, выше головы пилота, резанула короткая очередь ППД — и под прикрытием её в турок полетели две «эргэдэшки». Кубанцы, успевшие освоить новое для себя оружие — а заодно и хлебнуть лиха в Польше и Румынии! — действовали смело, решительно. Они уже в совершенстве освоили тяжелую науку окопного боя — и сейчас, прижав врага очередями автомата, забросали турок гранатами… Опередив их всего на пару мгновений.

Впереди глухо грохнуло два взрыва, послышались отчаянные крики боли и стоны. Казаки метнули «эргэдэшки» с секундной задержкой — и шансов убежать, или отбросить их в сторону у врага уже не осталось… Не желая рисковать, Сотников забросил к османам сверху ещё и мощную, оборонительную «лимонку», и тотчас припал к земле — одновременно с тем нацелив ППД на поворот хода сообщения. Мало ли, кто из турок рискнет рвануть вперёд, спасаясь от взрыва?

Но «фенька» рванула раньше, чем кто либо из осман показался бы из-за поворота траншеи…

— Все, братцы, хватайте летуна! Я прикрываю!