Каратель. В постели с врагом

ГЛАВА 27. Раз, два, три..

Вода была горячей, почти обжигающей, но я не отстранялась. Стояла спиной к нему, прислонившись лопатками к его мокрой груди, и чувствовала, как его руки скользили по моим плечам, по предплечьям, смывая пену.

Мы молчали. В этом молчании не было неловкости, только густая, спокойная близость, которая казалась хрупким чудом.

Его пальцы вплетались в мои мокрые волосы, массируя кожу головы, и я зажмурилась, позволяя его прикосновениям уносить все мои мысли и печали. Он мылил мне спину медленными, нежными движениями.

Он касался каждого позвонка, каждой мышцы, будто запоминал рельеф моего тела не только руками, но и чем-то глубже. Будто запоминал меня, создавая карту из прикосновений и импульсов.

Потом он повернул меня к себе. Вода стекала с его ресниц, делая золотистые глаза ещё ярче, ещё прозрачнее. Тим смотрел так, будто видел что-то драгоценное, что-то своё.

И в этом взгляде не было прежней хищной жадности, была тихая, непоколебимая уверенность собственника. В его глазах и сердце словно не было сомнений и страхов которые накрывали меня с головой.

Он наклонился и поцеловал. Нежно. Без спешки. Вкус воды и его губ смешался, и я ответила, обвивая его шею мокрыми руками. Его руки обхватили мои бёдра, приподняли, и я инстинктивно обвила его талию ногами, чувствуя, как его член упиралается в меня. Но он не торопился. Целовал, ласкал спину, крепко держал, будто боялся, что я соскользну, растворюсь, исчезну в мыльной пене и горячем паре. Как бы сильно он не был возбужден от нашей близости, он никогда не переходил черту.

Мы стояли так, пока воздуха стало не хватать от жарких поцелуев. Он выключил воду, завернул меня в большое, грубое полотенце и принялся вытирать сам, с той же неторопливой тщательностью.

Я позволяла, завороженная этой новой, домашней нежностью. Он вытер меня, потом себя, и мы вышли в спальню, где пахло нами, холодом за окном и чем-то неуловимо спокойным. Почти безопасным. Почти нормальным. И это почти портило все.

Больше всего на свете я хотела быть простой девушкой из самой простой семьи. Без денег и связей но с любовью. Возможно, мы бы встретились при других обстоятельствах и все сложилось бы совсем по другому… Без боли.

Я хотела, что бы каждое наше утро начиналось как сегодня. С его поцелуя в шею. Я проснулась от того, что его губы блуждали по коже у ключицы, а рука лежала на моём животе, тяжёлая и тёплая. Он не требовал, не торопил. Эта сонная нежность была подобна наркотику. Нежное притяжение. Привычка засевшая в моем сердце.

Завтрак мы готовили вместе. Я жарила яичницу, а он нарезал хлеб, но он то и дело шлепал меня по попе и обнимал за талию. Украдкой целовал в висок, когда я перекладывала еду на тарелке, а я, смеясь, отталкивала его плечом. В эти моменты мир сужался до размеров кухни, до запаха кофе и его смеха, низкого, грудного, настоящего.

И именно тогда, среди этой хрупкой идиллии, во мне что-то щёлкнуло. Окончательно и бесповоротно.

Я поняла, что больше не хотела бежать. Не хотела искать выходы в одиночку. Я хотела, чтобы моим первым мужчиной был он. Только он. Со всей его жестокостью, яростью, нежностью и этой странной, исковерканной честностью. Хотела принадлежать ему не потому, что была сломлена, а потому, что выбрала это сама. Сейчас я действительно сделала выбор душой.

Он собрался уходить после завтрака. Надел куртку, поправил рукава, и я стояла в дверном проёме, чувствуя, как сердце пархало искуганной бабочкой в груди. Он повернулся, собираясь что-то сказать, но я опередила.

— Тим.

Он замолчал, поднял брови.

Я сделала шаг вперёд, поднялась на цыпочки и поцеловала его в щёку. Быстро, стеснительно. Потом отступила, сжав руки за спиной, и посмотрела ему прямо в глаза.

— Я хочу, чтобы ты был моим первым. По-настоящему. Сегодня.

Тишина повисла густая, почти осязаемая. Борзов не двигался, только глаза потемнели, золото в них стало глубже, интенсивнее. Что-то хищное мелькнуло в их глубине, но тут же растворилось в тёплой, почти благоговейной серьёзности. Он медленно выдохнул и замолчал. Ожидание ответа натянуло мои нервы до хруста.

— Ты уверена?

Голос был низким, хриплым, но в нём не было сомнения, только проверка. Последний шанс передумать.

— Да, — сказала твёрдо, хотя пальцы дрожали. — Абсолютно.

Он шагнул ко мне, обхватил за талию и прижал к себе так сильно, что у меня перехватило дыхание. Его губы коснулись моего виска, потом уха.

— Тогда готовься, солнышко, — прошептал, и в его голосе зазвучала тёмная, обещающая нота. — Сегодня ночью ты не заснёшь.

От этих слов по спине пробежали мурашки, смешанные со стыдом и диким, непозволительным возбуждением. Стыд жёг в груди, как живой огонь и я упёрлась ладонями в его грудь и попыталась оттолкнуть.

— Всё, иди уже! — выдавила, стараясь звучать строго, но голос предательски дрожал.

Он рассмеялся, открыто, беззлобно, и позволил мне вытолкнуть его в коридор. Уже на пороге обернулся, поймал мой взгляд.

— Жди меня.

И снова поцеловал. Так быстро перехватывая за затылок и впиваясь в губы. Обжигая. Коротко, но так властно, что у меня подкосились ноги. Потом развернулся и побежал вниз по лестнице, его шаги гулко отдавались в подъездной тишине.

***

Весь день я провела в каком-то сладком, трепетном тумане. Улыбалась без причины, касалась губ, вспоминая его последний поцелуй, и чувствовала, как внутри всё раскрывалось, цвело, наливалось теплом.

Возможно, впервые в жизни, я была по-настоящему счастлива. Не просто менее несчастной, а именно счастливой. И я понимала, что влюблена. Безумно, безрассудно. Но ответно.

Я приняла душ, надела его футболку, с выцветшим логотипом какой-то команды, и босиком ходила по квартире, чувствуя, как ткань тёрлась о кожу, напоминая о его запахе, его тепле.

Тело было натянуто, как струна, чувствительно до дрожи. Каждый звук с улицы, каждый скрип лифта заставлял сердце взлетать.Дыхание учащалось с каждой секундой.

Наступил вечер. Я ждала. Сначала спокойно, потом с лёгким беспокойством, потом с нарастающей тревогой. Он не отвечал на сообщения. Не звонил. Часы пробили девять, десять, одиннадцать…

Я стояла у окна, вцепившись в подоконник так сильно, что побелели костяшки пальцев, и смотрела на тёмную улицу, на редкие огни машин, размытые снегом. Внутри начинала клубиться паника, холодная и липкая, расползающаяся по венам ледяным ядом. С ним что-то случилось. Его нашли. Отец. Виктор.

Звонок в дверь разорвал тишину, резкий и настойчивый, как удар бича, и на мгновение сбросил всё моё напряжение в ноль.

Сердце ёкнуло, ожило болезненным рывком.

Он!

Я бросилась к двери, не думая, не сомневаясь, с улыбкой на лице, которая уже формировалась сама собой, от предвкушения увидеть его, прикоснуться, убедиться, что всё в порядке. Распахнула дверь.

И мир рухнул.

На пороге стоял не Тим.

Виктор.

Он был в тёмном пальто, без шарфа, снежинки таяли в его идеально уложенных тёмных волосах, оставляя влажные следы. Лицо его было бледным, резким, а глаза смотрели на меня без выражения. Пустые стекляшки, отражающие такую же пустую душу. Смотрели как на предмет. Как на вещь, которая сломалась и требует ремонта.

У меня перехватило дыхание. Сердце не просто остановилось. Оно, казалось, разорвалось на тысячи осколков, острых и режущих, которые вот-вот проткнут грудную клетку изнутри и разорвут меня на части. Я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах издать звук. Только смотрела на него, и в голове гудело одно, как заезженная пластинка, как молитва, которая не работает.

Нет. Нет. Нет.

Он медленно, почти лениво провёл взглядом по моей фигуре . По футболке, которая едва прикрывала бёдра, по босым ногам, по растрёпанным волосам. Изучал. Оценивал. Уголок его рта дрогнул, но улыбкой это назвать было нельзя. Скорее, гримасой холодного понимания. Выражением лица человека, который только что получил подтверждение худших подозрений и теперь планирует наказание.

— Сонечка, — произнёс он ровным, бархатным голосом, как всегда, но сегодня в нём звенела сталь. Острая. Отточенная. Готовая резать. — Какой… милый наряд.

Я захлопнула дверь так быстро, как могла, инстинктивно, панически. Закрылась в неверии, что он не помешал и не остановил, что позволил мне отгородиться этой преградой.

Зажала рот рукой и почувствовала, что лицо мокрое. Я расплакалась от страха перед этим мужчиной и даже не почувствовала этого. Слёзы текли сами, горячие и солёные, смешиваясь с холодным потом на висках.

— Как негостеприимно, дорогая, — сказал тихо, и голос его просочился сквозь дверь, словно дым, обволакивающий, душащий. — Мы же ещё не поговорили, а ты уже оставила меня за дверью. Я, признаться, не ожидал такого тёплого приёма, но думал, что моя невеста хотя бы выслушает меня.

Я молчала. Горло сжалось так, что невозможно было дышать, будто невидимые руки сдавили его железной хваткой. Прижималась спиной к стене, будто пыталась провалиться в неё, раствориться в обоях, исчезнуть, перестать существовать. Стать призраком, который не может быть пойман.

— Уходи. Я не вернусь, — выдавила, вытирая слёзы со щёк дрожащей ладонью.

Я подошла к двери и заглянула в глазок. Он стоял там, спокойный, расслабленный, как будто у него было всё время мира. Как будто он знал, что я уже проиграла, и просто ждал, когда я это пойму.

— Мы уйдём только вместе, — произнёс он лениво, и даже с места не сдвинулся. Стоял, как изваяние. Как палач, ожидающий казни.

— Убирайся. Я никогда не вернусь к отцу в дом. Забудь меня и уходи. Кольцо я верну.

Говорила и следила за его выражением лица через крошечную линзу глазка, и он неожиданно усмехнулся так, что у меня по спине побежали мурашки, острые и холодные, как иголки льда. В груди всё сжалось стальной рукой дикого, первобытного страха. Я сглотнула, пытаясь собрать остатки храбрости, которой не было.

— Уходи, Виктор, — прошептала, и голос прозвучал жалко, сломленно.

— Уходить? — Он приподнял брови, сделав вид, что удивлён, но в глазах плясали тени насмешки. — Но мы же помолвлены, дорогая. Я пришёл навестить свою невесту. А заодно… забрать своё.

Он протянул руку и вытащил из кармана телефон, что-то набирая длинными, ухоженными пальцами. Мой мобильный пикнул входящим смс, звук прорезал тишину, как нож посылая дрож по моим нервным окончаниям. Экран засветился незнакомым номером и ссылкой, синей, мигающей.

— Может, это убедит тебя, моя дорогая, и ты передумаешь. Вернёмся вместе, — голос его стал тише, опаснее, как шелест змеи в траве.

— Никогда, слышишь!? Я не вернусь к тебе, я люблю другого!

Прокричала в надежде, что он уберётся к чёрту и всё будет как было до его появления. Хотя бы иллюзия спокойствия и безопасности будет греть меня. Хотя бы это.

— Даже так… Любишь своего медведя? — В его голосе звучало что-то похожее на сожаление, но фальшивое, наигранное. — Как жаль… Твой отец будет разочарован, а потом очень рад.

Он усмехнулся и покачнулся с пятки на носок, словно подросток, получивший желанную игрушку.

— О чём ты говоришь? Чему он будет рад?

Я отчаянно не понимала, о чём говорит этот человек. Моего отца радовали только власть, деньги и… и… когда оборотни страдали. Когда они корчились. Умирали. Исчезали.

Боже.

Боже мой…

Нет!

Я в панике схватила телефон, он выскальзывал из потных пальцев, и я ловлю его на лету, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Нажимаю на смс дрожащими руками. Открывается видео. Экран мерцает, показывая тёмную улицу, припаркованную машину. Я вижу, как Тимофей подходит к ней, его силуэт знакомый, родной, и сердце ухает мёртвой птицей куда-то вниз, в бездонную пропасть.

— Ты так притихла, видео смотришь? Это прямая трансляция, детка.

От близости голоса я вздрагиваю всем телом. Он прямо за дверью. Так близко, что кажется, сейчас туманом чёрным просочится внутрь и коснётся меня ледяными пальцами. Мне так страшно, что я готова отключиться, провалиться в темноту и не выходить.

— Ч-что ты задумал? Ты псих!

Кричу, а взгляд от экрана оторвать не могу. Боюсь. Боюсь того, что может произойти, и вижу, как Тим пинает колесо машины, проверяя что-то, и в следующее мгновение происходит взрыв.

Его машина… Она взрывается.

Огненный шар вздымается в небо, оранжевый и яркий, освещая всё вокруг адским светом. А Тима отбрасывает, или он сам отпрыгивает, падает на снег, перекатывается.

— Нет! Ты ублюдок! Подонок! Зачем, зачеееем!?

Я захлёбываюсь слезами и кричу, переходя на визг, животный, нечеловеческий. Набираю Тимофею, но он вне зоны доступа. Пишу смс дрожащими пальцами, и слёзы капают на экран, размывая буквы. Тело пронизывает прутьями паники, острыми и холодными, а сердце разрывается от понимания, что он мог умереть… Что он мёртв.

Открываю ссылку снова и вижу, как Тим стоит около машины, которая лежит пузом вверх, искорёженная, дымящаяся. Вижу издалека, но понимаю только, что жив. Жив. Стоит на ногах.

— Так вот, девочка моя, смотри.

Камера смещается вниз, и я вижу оружие. Длинный чёрный ствол. Кажется, это винтовка, с оптическим прицелом. Такие были у отца в его домике.

— Что ты…

Виктор перебивает меня и говорит тихо. Так тихо, что мне приходится прислушаться, прижаться ухом к двери, чтобы расслышать каждое слово.

— Если ты не выйдешь, я скажу, и следующий раз ты увидишь своего любимого в гробу. Я, как твой муж, привезу тебя попрощаться с ним. Ты сможешь положить цветы на его могилу. Белые розы или, скажем… ромашки? Это ведь твоя первая нежная любовь. Ромашки полевые для тебя найду. Разве не романтично?

Голос его был мягким, почти нежным, но под этой мягкостью таилось что-то чудовищное. Он монстр. Настоящий.

Я смотрю на экран. Вижу, как прицел наводится на Тима. Красная точка появляется на его груди, прямо над сердцем. Он не видит её. Не знает. Просто стоит, оглядывает машину, пытается понять, что произошло.

— Нет, — шепчу я, и голос ломается. — Пожалуйста, нет…

— Открывай дверь, Соня. Сейчас. Или я досчитаю до трёх, и твоя сказка закончится.

Его голос звучит как приговор.

— Раз.

Красная точка не дрожит. Держится точно на сердце Тима.

— Два.

Я смотрю на экран, и мир сужается до этой красной точки, до его силуэта, до понимания, что если я не открою дверь, он умрёт. Прямо сейчас. Здесь.

— Три…