Каратель. В постели с врагом

ГЛАВА 25. Мама

— Да как так?!

Я не верю тому, что вижу на экране. Нет, ну почему так несправедливо? Главная героиня простоне моглаумереть в последней серии! Это жестоко, это неправильно, это...

— Да не переживай ты так, это просто фильм, — смеётся Борзов, прижимая меня к себе и целуя в лоб.

Я утыкаюсь носом ему в грудь, вдыхая его запах. Тёплый, обволакивающий, такой родной уже. С момента, как я поселилась в его квартире, прошло несколько недель. Несколько странных, пугающих, но одновременно... счастливых недель. Впервые в своей жизни я была спокойна настолько, что могла выспаться без страха. Без кошмаров о том, что отец ворвётся в комнату или Виктор.

Единственное, что на улицу я не выходила совсем. Было опасно. Тимофей ездил по своим делам, а я оставалась в квартире, и постепенно, разговор за разговором, я немного лучше узнала, кто он на самом деле. Оказалось, что он не преступник и не плохой человек. Онкаратель.

Мы в школе проходили это подразделение у оборотней. На уроках истории стаи, кратко, мимолётно, как что-то далёкое и не касающееся обычных оборотней. Когда-то давно один оборотень организовал отряд и утвердил его на государственном уровне, и неожиданно он начал разрастаться. Это что-то вроде внутренней полиции, но только гораздо глубже. Гораздо страшнее. Каратели — это оборотни-сироты. Те, чьих родителей и родственников не стало. Они могут стать карателями. Они там растут, учатся и тренируются. Как армия для подростков и взрослых.

Когда Тим рассказал о том, кто он, я поняла, что мог сделать мой отец, и стало так больно... Больно, что Тимофей прошёл всё это. Потерял родителей. Рос один, в жёстких условиях, где тебя ломают, чтобы создать оружие. И больно, что мой отец, возможно, причастен к таким же историям. К таким же разрушенным судьбам.

Мы стали ближе. Наконец начали разговаривать друг с другом. Больше не пытались уколоть побольнее и спорить. Он рассказывал про карателей, про миссии, про друзей. Я смогла рассказать про мать.

А ещё... Борзов не упускал возможности протянуть ко мне свои наглые руки. Нет, до полноценного секса между нами так и не дошло. Но ласки были каждую ночь. Его пальцы, его губы, его язык изучали каждый сантиметр моего тела так тщательно, словно составляли карту. Я училась отвечать ему. Трогала так стесняясь, но с каждым разом всё смелее. Он был честнее и смелее в своем желании но не торопил меня.

Единственное, что меня безумно смущало… Это то, что он каждый раз кончал на меня и втирал в кожу. В живот, в бёдра, в грудь. Медленно, почти нежно, но с каким-то первобытным удовлетворением в глазах. Я спросила его об этом, и его ответ меня просто шокировал.

— Ты пахнешь мной. Я заявляю на тебя права.

Но я никуда не выходила и не понимала, зачем ему это. Кому нужно чувствовать его запах на мне, если я заперта в четырёх стенах? Но спорить не стала. В конце концов, мне... нравилось. Даже самой себе было стыдно признатся в этой слабости.

Сейчас была глубокая ночь, мы лежали на диване в гостиной и смотрели фильм. Я была в одной его футболке на голое тело.

— Тим, ты завтра сможешь меня свозить к маминой квартире?

Я спросила аккуратно, стараясь следить за его реакцией. Он напрягся. Едва заметно, но я уже научилась чувствовать его.

— Зачем? Пока небезопасно выходить.

— Безопаснее навряд ли будет, — тихо возразила я. — Потому что с каждым днём терпение отца и Виктора будет всё более шатким. Мне нужно попасть в мамину квартиру.

— Там может быть твой отец солнце.

— Отец о ней не знает. Мама незадолго до смерти просила меня забрать там вещи. Просила забрать меня после того, как мне исполнится двадцать.

Тимофей нахмурился, приподнялся на локте, глядя на меня сверху вниз.

— Твой отец точно не знает об этой квартире?

Я отрицательно покачала головой.

— Мама строго-настрого запретила его подпускать к этой квартире. Отец постоянно приставлял ко мне охрану, и я туда просто никак не могла попасть, чтобы не засветить её. А теперь мы можем.

Он задумался, провёл ладонью по волосам, и я видела, как в голове у него прокручиваются варианты, риски, планы.

— Тогда нам лучше ехать сейчас, — наконец произнёс он.

— Прямо сейчас?

Я не верила в то, что он говорил. Борзов кивнул, встал с дивана. Он был в одних спортивных штанах, низко сидящих на бёдрах. Если так посудить, на нас двоих был один комплект одежды. Я про себя хихикнула и встала тоже, пошла в комнату, где лежала моя кофта и джинсы.

Переодевшись, мы спустились на паркинг. Тимофей дал мне свою тёплую толстовку с капюшоном, которую я натянула по самый нос, а потом мы пошли к его машине. Борзов принюхивался, не оглядываясь, открыл дверь. Мы залезли и поехали.

Я настроила в его навигаторе направление. Квартира матери находилась на самой окраине города. Я догадывалась, почему она взяла её там. Отец бы никогда в своей жизни не подумал, что моя мать, на счету которой лежали огромные деньги, к которым у него не было доступа до момента, пока я не выйду замуж, купит какую-то развалюху на краю города.

Заезжая в районы, которые мало были похожи на приличные, даже сейчас, глубокой ночью, я видела пьяных мужчин, женщин, которые околачивались тут. Мне стало неловко, страшно, и я инстинктивно съёжилась в кресле.

Мы подъехали к более-менее прилично выглядевшей пятиэтажке. Тимофей вышел, я подхватила сумку, вытащила из неё комплект ключей, положила в карман. Мы зашли в подъезд. Тёмный, пахнущий сыростью и чем-то затхлым. Квартира была на третьем этаже. Неприметная потёртая дверь.

Внутри было ужасно пыльно. Было такое ощущение, что тут не убирались вечность. Хотя, так оно и было. Квартира выглядела так, словно когда-то здесь жила какая-то бабушка. Вся мебель старая, какие-то коврики лежали на полу, выцветшие обои отслаивались местами от стен.

— И что тебе отсюда нужно забрать? — спросил Тимофей, оглядываясь.

Я помнила, как мама говорила мне, что она оставила для меня одну вещь. И как её забрать. Я пошла на кухню и встала напротив газовой плиты.

— Она здесь, — тихо сказала я и кивнула на газовую плиту.

Тимофей подошёл и, нахмурившись, присел, взявшись за ручку. Я тут же схватила его за запястье и качнула головой.

— Не так.

Тимофей принюхался, наклонился ниже, поднёс нос прямо к стеклу духовки, и его глаза расширились.

— Только не говори мне, что если ты наберёшь код неправильно, здесь всё ебанёт?

Я сглотнула и медленно кивнула. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

— Мама... мама любила перестраховываться.

​​— Соня, послушай, — Тимофей выпрямился, глядя на меня серьёзно. — Может, не стоит? Если твоя мать сделалаэто, значит, она очень не хотела, чтобы кто-то случайно добрался до содержимого. Давай я вызову специалиста, который...

— Нет, — я качаю головой, чувствуя, как внутри всё сжимается от напряжения. — Специалистов вызывать нельзя. Любой след может привести отца сюда. Я... я помню. Мама говорила мне. Я справлюсь.

Он смотрит на меня долго, изучающе, и я вижу, как в его глазах борются недоверие и желание мне верить.

— Ты уверена?

— Да.

Неправда. Я совсем не уверена. Руки дрожат так сильно, что я прячу их за спину, чтобы он не заметил. Но ядолжна. Вдруг я больше сюда не попаду и не смогу забрать то, что она оставила. Мы сейчас живем на пороховой бочке и оба это понимаем. Завтра для нас может не наступить.

Я приседаю перед духовкой, вглядываясь в ручки управления. Четыре ручки — температура, режим, таймер, подсветка. Цифры в голове выстраиваются в последовательность, которую я повторяла про себя сотни раз, боясь забыть. Мамин голос звучит в памяти так отчётливо, словно она стоит рядом:Запомни, звёздочка. Третья на час. Первая на сто пятьдесят. Вторая это верх и низ. Четвертую не трогай.

Я медленно выставляю первую ручку, и Тимофей замирает рядом, едва дыша.

— Что ты делаешь? — шепчет он.

— Открываю, — так же тихо отвечаю я, не отрывая взгляда от духовки.

Поворачиваю вторую. Третью. Пальцы скользят от пота, сердце колотится где-то в горле, а перед глазами всё плывёт. Последняя ручка.

А потом раздаётся тихий щелчок.

— Отойди в другую комнату, — приказывает Тимофей, и голос его звучит так непререкаемо, что я вздрагиваю. — Сейчас же, Соня.

— Но...

—Сейчас. — Он разворачивает меня за плечи и буквально выталкивает из кухни. — Стой там и не двигайся, пока я не скажу.

Я застываю в дверях комнаты, вцепившись в косяк побелевшими пальцами, и смотрю, как он осторожно тянет дверцу духовки на себя. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Мышцы на его спине напряжены, и я вижу, как он готовится в любой момент отпрыгнуть, если что-то пойдёт не так.

Дверца открывается полностью.

Ничего не взрывается.

Я выдыхаю так резко, что кажется, весь воздух из лёгких выходит разом, и ноги подкашиваются. Тимофей заглядывает внутрь, запускает руку и достаёт оттуда толстый, покрытый пылью конверт.​

— Вот это твоя мать удружила, — бормочет он, стряхивая пыль и оглядывая конверт со всех сторон. — Напоминает шпионский фильм.

Он подходит ко мне и протягивает конверт. Я беру его дрожащими руками, и он кажется таким тяжёлым, словно весит тонну. Или, может, это тяжесть того, что внутри. Того, что мама хотела, чтобы я узнала.

Я аккуратно распечатываю конверт. Внутри лежат документы, ежедневник в потёртой кожаной обложке и ещё что-то, завёрнутое в ткань. Я достаю только документы и ежедневник, пробегаю глазами по первым строчкам и чувствую, как внутри всё замирает.

Завещание. Свидетельство о праве собственности. Банковские реквизиты. и еще какие то документы.

Я не могу читать дальше. Не сейчас. Не здесь.

— Соня? — Тимофей касается моего плеча. — Ты в порядке?

— Да, — киваю я, быстро пряча всё обратно. — Просто... это много. Я потом разберусь.

Он не настаивает, и я благодарна ему за это. Я по памяти иду в зал, оглядываясь по сторонам. Мебель старая, обшарпанная. Диван с продавленными подушками, комод с облупившейся краской, низкий журнальный столик. Но чего-то не хватает.

Тимофей подходит сзади, обнимая за талию и прижимая к себе.

— Что ты тут ищешь? — спрашивает он тихо, склоняясь к моему уху.

Я задумчиво смотрю на комнату, перебирая в памяти мамины слова.

— Мама говорила забрать ещё одну вещь. Но я почему-то здесь её не вижу.

— Какую вещь? — Тимофей оглядывается вместе со мной, оценивающе изучая пространство.

— Тут должна лежать подушка, — говорю я неуверенно.

Тимофей осматривается снова, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. Во всей гостиной нет ни одной подушки.

Он замирает, глядя на стену, а потом медленно поднимает руку и показывает пальцем на картину, висящую над диваном.

Я поворачиваюсь и вижу её. Вышитую крестиком картину, на которой изображена яркая подушка, а на ней спит белый кот, свернувшийся калачиком.

— Это же хинкалик, — неожиданно вырывается у меня, и я вздрагиваю от собственного голоса.​

Тимофей фыркает, а потом начинает смеяться. Сначала тихо, потом всё громче, пока не сгибается пополам, прижимая ладонь к животу.

— Кто,чёрт возьми? Хинкалик?! — выдавливает он сквозь смех, и голос его дрожит от веселья.

Я чувствую, как лицо покрывается пятнами смущения. Оно облизывает щеки и шею. Мне жарко. Невыносимо жарко.

— У мамы был кот, — тихо произношу я, глядя в пол. — Её кот. И она назвала его хинкалик.

Тимофей начинает смеяться ещё сильнее, несдержанно, заливисто, обхватывая живот обеими руками и едва не сползая на пол. Я стою рядом, и мне одновременно и смешно, и стыдно. Ведь у меня когда-то тоже была кошка. И её звали... Нет. О пельмешке он точно не узнает.

Никогда.

— Прекрати, — бормочу я, пихая его в плечо, но губы предательски дрожат от сдерживаемой улыбки.

— Хинкалик, — повторяет он, вытирая выступившие слёзы. — Боже, это гениально. Твоя мать была удивительной женщиной.

— Была, — эхом откликается внутри, и смех мгновенно застревает в горле.

Я подхожу к картине, аккуратно снимаю её со стены. Осматриваю раму, переворачиваю. Сзади ничего нет, только потёртый картон и пыльная ткань.

— Скорее всего, она за задником, — говорит Тимофей, подходя ближе. — Картина же вышита крестиком. Смотри, тут должна быть застёжка или...

Он находит маленькие металлические зажимы по краям, отгибает их, и задник отходит. За ним, приклеенная к обратной стороне вышивки, лежит маленькая пластиковая карточка и сложенная бумажка.

Я беру бумажку дрожащими пальцами и разворачиваю. Маминым почерком написано лишь:

Воспользуйся этим, моя маленькая звёздочка. Мама очень сильно любит тебя .

В глазах печёт. Сильно. Так сильно, что я зажмуриваюсь, пытаясь сдержать слёзы, но они всё равно прорываются, горячие и солёные, стекая по щекам. Я прижимаю бумажку к груди, и внутри что-то болезненно сжимается, выворачивается наизнанку.

Мама оставила мне не просто вещи. Она оставила мневозможность.