Каратель. В постели с врагом

ГЛАВА 20 Псих

— Ты псих, — хрипло произнесла я, когда его тело впечатало меня в стену архива, и он впился грубым поцелуем в мои губы. Властно подхватив под бедра, он заставил обвить его поясницу ногами.

Его давление на мои ребра выдавило воздух из груди, а губы забрали последние крохи того, что осталось. Весь мир сузился до этого кабинета, до запаха старой бумаги, пыли и его кожи.

Сердце колотилось, отбивая дикие ритмы, пульсировало в висках, совпадая с яростным напором его поцелуя. Это было безумие. Он нашел меня здесь. В моем последнем укрытии. И снова, как тогда, врывался в мое пространство, ломая все границы, все попытки забыть.

— Я блять оставил тебя одну даже не на сутки, а ты уже чужое кольцо на палец надела, кукла. Так нравится жених твой? Так что же ты сейчас от меня течешь как сука?

Его слова обжигали сильнее, чем прикосновение. Они были грязные, грубые, пропитанные ядовитой ревностью. На которую у него не было права. Но мое тело предательски откликалось на его близость, на знакомый запах, на память о его ладонях на моей коже. На разрывающее удовольствие от его ласк. Внутри все сжималось и плавилось одновременно. Стыд за эту физиологическую измену самой себе смешивался с яростью. Он видел. Чувствовал. Знал.

— Замолчи… Не смей так говорить со мной, Борзов! Ты... ты же ни черта не знаешь обо мне! Ни черта!

Голос сорвался, стал тонким, надтреснутым. Я забилась в его руках, отталкивая и вырываясь, но его хватка была железной. Неумолимой. Каждое движение только сильнее прижимало меня к нему, к стене, к этому унизительному, животному контакту. Он сжал крепче, и я ойкнула, задохнувшись. Коротко. Глухо. Как пойманный зверек.

— Что я не знаю, кукла? Ты расскажи.

Его дыхание опаляло ухо. Его глаза, эти черные бездны с золотыми искрами, сверлили. Требовали. В них не было насмешки сейчас. Было нечто опасное, сосредоточенное. Ярость, которая искала выход, но сдерживалась чем-то еще. Любопытством? Жаждой понять?

— Прекрати меня так называть.

Почему это слово резало сейчас острее всего? Потому что напоминало о том, как я стояла на коленях? О беспомощности и боли, что еще были свежи в памяти. О его власти, которую он так легко взял и так жестоко использовал.

— Почему?

Один вопрос. Простой. И от этого еще невыносимее.

— Мне неприятно. Каждый раз... тот раз в голове...

Я не смогла договорить. Горло сжалось. Перед глазами снова встала та комната, его силуэт, вкус соли и отчаяния на языке. Унижение, которое стало частью меня, въелось в кожу, как его метки на теле. Он посмотрел внимательно, и что-то в его взгляде дрогнуло. Напряжение в плечах спало на градус. Он тихо прикоснулся лбом к моему. Жест был неожиданным, почти нежным. Ошеломляющим.

— Прости. Блять… Прости за тот раз… Башню сносит от тебя. Ничего поделать не могу с собой, солнышко.

Солнышко.

От этого слова внутри что-то оборвалось. Теплая, острая волна боли, ностальгии, такой сильной, что перехватила дыхание. Так меня называла мама. Тихо, ласково, гладя по волосам перед сном. Последний островок света в темном море детства. И теперь это слово было на его губах.

Я вздрогнула всем телом. Возбуждение, что при виде него спонтанно нахлынуло, это удушающее пламя в крови, вдруг отпустило, сменившись чем-то другим. Легким, тревожным ветерком замешательства.

— Почему солнышко? — голос звучал чужим, маленьким.

— Потому что Соня-солнышко. У меня с фантазией хреново.

Он сказал это просто, почти смущенно. И в этой нелепой, грубой простоте было что-то разрушающее все мои защитные стены.

Ненавидеть монстра было легко. Ненавидеть того, кто причинил боль, было естественно. Но как ненавидеть того, кто внезапно прикасался к тебе лбом и называл солнышком…

Как совместить в одном человеке насильника и того, кто спас? Кто сейчас смотрел с таким странным, немым раскаянием? Может, я была дурой и верила в ложь… Но мне казалось, что так врать невозможно. Но если он и правда лгал, это разрушило бы меня до основания, в пыль, и я знала, что больше не смогла бы себя собрать воедино.

Я выдохнула. Длинно. Воздух ворвался в легкие, проясняя голову. Я расслабилась в его руках, уже не вырывалась. Его хватка тоже ослабла, стала просто поддержкой. Опасность не ушла. Она затаилась, сменив форму. Стала сложнее. Страшнее.

— Ты сумку мою принес?

Практичный вопрос. Якорь в этом бушующем море чувств. Ключ к хоть какой-то самостоятельности, к возможности сбежать не в никуда, а к маминой квартире. К тому единственному месту, которое было по-настоящему моим.

Он усмехнулся. Как-то жестко, беззвучно. Отстранился, давая пространство, но не отпуская полностью. Его ладонь все еще лежала на моей талии, жгла сквозь ткань халата.

— А что, для заключения брака тебе необходим паспорт? Так и хочется выскочить за него замуж побыстрее?

В его голосе плескалась обида и ярость, что были и раньше. Глухое, животное непонимание. Он смотрел на кольцо на моем пальце, и его глаза сузились. Его словно накрывало по новой. Будто этот кусочек металла и камня был личным оскорблением. Плевком в лицо Тимофею Борзову.

Я не могла понять эту злость. Он ведь сам хотел отдать меня отцу. Из мести. А теперь… что изменилось?

— Нет, мне нужны ключи от квартиры. Борзов, отпусти.

Он наконец разжал руки. Я сползла по стене на пол, чувствуя, как дрожат колени. Поправляя съехавший халат, я пыталась вернуть остатки достоинства, которое упало ниже плинтуса.

— На какой черт тебе квартира? — спросил он, не отводя взгляда. Его фигура все еще заполняла узкий коридор, блокируя выход.

— Я же говорю, ты ни хрена обо мне не знаешь, Тимофей Борзов.

Голос набирал силу. Не крик. Тихое, четкое требование. Я указала ему на стул в дальнем углу архива, у заваленного папками стола. Потом подошла к двери, наконец закрыла ее на замок.

Мягкий щелчок замка отрезал нас от внешнего мира. Нужно было сделать это давно, но черт… мне так снесло голову от того, как он накинулся, как поцеловал. Как всегда, он действовал на меня, как ураган, сметая все логические построения, оставляя только хаос чувств.

Я повернулась к нему. Он не сел. Стоял, прислонившись к стеллажу, скрестив руки на груди. Ждал. В его позе была все та же первобытная мощь, но теперь она была обернута вниманием. Он слушал. Впервые по-настоящему слушал.

— Начнем с того, что я вообще не хотела выходить замуж.

Он нахмурился. Взгляд снова метнулся к кольцу.

— А это тогда на какой черт на палец надела?

Я сжала виски двумя пальцами. Усталость, напряжение всех этих дней, недель, лет давило тяжелым грузом. Говорить об этом… раскрывать эту гнилую, постыдную правду своей жизни… Но он должен был понять. Должен был наконец увидеть не дочь своего врага, не «куклу», а человека, попавшего в ловушку.

— Тимофей, а ты думал, почему я могла оказаться на той трассе? Почему мы вообще с тобой встретились?

Он не отвечал. Только смотрел. Золотистый оттенок в его глазах стал глубже, интенсивнее. Я словно почувствовала, как его зверь вылез наружу, насторожился, внюхался в каждое слово. Воздух в комнате стал гуще, заряженным.

— Ты… расскажешь мне? — тихий вопрос, почти шепот. В нем не было требовательных нот.

Он все чаще говорил со мной на равных. Единственный мужчина в моей жизни, который говорил со мной на равных. Несмотря на все, что между нами происходило раньше. Он ведь даже в гневе заботился обо мне.

Признавал, что за всеми его действиями, за всей яростью и жестокостью скрывалась пустота незнания. Он мстил слепо, не видя всей картины.

Я кивнула. Медленно опустилась на край стола, чувствуя холод дерева сквозь тонкую ткань халата. И начала говорить. Голос был сначала тихим, прерывистым, но с каждым словом набирал твердость. Я рассказала про отца. Про то, как после их смерти мир сузился до размеров золотой клетки. Про постоянный контроль, увольнения с работ, отрезанные пути к независимости.

Потом, скрепя сердцем… про охотничий домик. Про то, как отец «попросил» навести там порядок перед его приездом. Как я, наивная, согласилась, радуясь возможности вырваться из города.

Как с наступлением темноты Он вошел без стука, с той же ледяной, уверенной улыбкой. Как его слова, его прикосновения, его намеки стали яснее любой угрозы. Как я поняла, что это не визит, а сдача товара.

И как в панике, в одном шелковом топе и шортах, выскочила в метель, села в машину и поехала, не видя дороги, лишь бы подальше.

— Я только и успела, что сбежать, как была, — закончила я, и голос окончательно сел.

От каждого моего слова Тимофей сжимал кулаки все яростнее. Мускулы на его челюсти играли, глаза стали почти полностью золотыми, дикими. Он был не просто зол. Он был воплощением бури, едва сдерживаемой человеческой оболочкой.

В конце он только тихо, сдавленно произнес, и каждый звук был как удар топора по дереву:

— Я убью этого гондона.

И уже готов был сорваться с места, рвануться к двери, воплотить свою ярость в действие. В нем не было сомнений, не было вопроса «как» или «почему». Только чистая, незамутненная решимость уничтожить угрозу. Мою угрозу.

Я инстинктивно схватила его за руку. Не удержала бы, конечно. Но прикосновение заставило его замереть. Он обернулся, его взгляд, горячий и безумный, упал на мою руку на его запястье.

— Скажи мне, — произнесла я тихо, но четко, заставляя его слушать. — Ты знаешь кого-нибудь из ваших, кто разбирается в этом?

Я протянула руку с кольцом. Бриллиант холодно блестел в тусклом свете лампы. Красивая тюрьма. Символ сделки, в которой я была разменной монетой.

Он посмотрел на кольцо, нахмурился. Его гнев на миг сменился сосредоточенностью.

— Ты продать его хочешь?

Потом неожиданно резко наклонился. Не для поцелуя. Его нос почти коснулся моей кожи. Он глубоко, шумно втянул воздух, как зверь, идущий по следу. И замер. Все его тело напряглось, стало каменным. Когда он поднял голову, на его лице был не гнев, не ярость. Шок. Чистый, леденящий, злой шок. Его глаза, широко раскрытые, были полны такого понимания, что мне стало дико, первобытно страшно.

— Блядь, — выдохнул он, и это была не ругательство, а констатация чудовищного факта.

Его рука стремительно схватила мою, сжимая пальцы так, что кости затрещали. Он пытался стянуть кольцо. Резко, с силой. Металл впился в кожу, но не сдвинулся ни на миллиметр. Он пробовал снова, крутил, тянул. Кольцо будто приросло. Не просто сидело туго. Оно было частью пальца. Живой, холодной, чужеродной частью.

— Не снимается, — прошептала я, и голос прозвучал отрешенно. Я и сама пыталась. Как только приехала на работу — с мылом, маслом, ледяной водой. Оно не двигалось.

Он отпустил мою руку и отшатнулся. Провел ладонью по лицу, по щетине. В его глазах бушевала буря.

— Это не просто кольцо, нам срочно нужно разобраться, как его снять, и сделать это быстро, — сказал он наконец, голос был глухой, но абсолютно трезвый. — Ты не вернешься домой. Нельзя.

Тишина, повисшая после его слов, была густой, как смола. Холод от нее проник глубже костей. Я смотрела на блестящий ободок на своем пальце.

Красивая петля.