Каратель. В постели с врагом

ГЛАВА 11 Поцелуй

Он молча внес меня в дом, и лишь гулко захлопнувшаяся дверь нарушила оглушающую тишину, что повисла после его слов. Он поставил меня на пол и прошел мимо, тяжело ступая по лестнице наверх. В спальню.

Я осталась стоять посреди просторной, погруженной в полумрак гостиной. Тело помнило каждое его прикосновение в бане. Грубое, но лишенное той яростной жестокости, что была утром.

Пар обжигал, но его ладонь, прикрывавшая мне лицо, была как неожиданная и нелогичная забота. Чтобы не обожгло глаза? Я отчаянно не понимала почему его это волновало, ему же выгоднее если я не смогу сбежать… Он вытирал меня жесткой простыней, но не тыкал и не делал больнее. И его реакция на мою просьбу была странной, не в плане того, что я ввела его в шок своим признанием о невинности, а именно согласие быть нежным. Он пообещал и я хотела ему верить. Это все равно будет. Но пусть хотя бы станет меньшим насилием…

Сейчас я чувствовала, словно кто-то взял мое восприятие мира, встряхнул его и поставил вверх ногами. Утром был животный ужас, холодная ручка двери, вырывающаяся из пальцев, и его глаза, полные мрачного удовольствия от моей паники.

Вечером это тот же человек несет меня на плече, щадя мои заледеневшие ноги. Отогревает меня и не пытается сделать мне больно.

Я стояла, обхватив себя руками, чувствуя под тканью простыни следы от веника которым он парил меня. Кожа горела, но приятно, тепло и расслаблено. Я за всю жизнь ни разу в бане не была. Пусть и гостила в деревне у бабушки но у нее её не было. У нее была ванна в доме ведь она всю жизнь мучилась с давлением и баня была без надобности.

В охотничьем доме что принадлежал моей семье была баня, но отец всегда говорил, что мне в этом месте делать нечего. Баня это мужское место. Но сейчас когда тело было таким легким я могла сказать, что мне понравилось. Было бы хорошо если бы все это было при других обстоятельствах. И с другим человеком. С любимым. Но эта мысль тут же была сожжена в моей душе. У меня никогда не будет любимого человека. Никогда. Я разменная монета в отцовской игре и если меня не отдадут Виктору то это наверняка будет другой. У меня нет права голоса и нет выбора.

Но выбор отдать невинность Борзову я сделала сама. Не только ради выживания. Нет… Если так подумать, то отец просто подкладывает под выгодного ему мужчину и я даже не знаю будет ли это один раз или он отдаст меня ему в качестве жены. Или потом будет кто-то другой… И черт. Я невыносимо не желаю такого исхода. И пусть я совершаю глупость но свою невинность я отдам лучше сама чем по указке отца и тому на кого укажет его палец.

Лишь надеюсь успеть добраться после всего до квартиры матери. А там легче. Возможно мне удастся оставить это все позади и начать заново.

Но надежда была эфемерна ведь я знала, что отец ужасен. Я видела это в холодных сделках, которые он называл «правосудием». В людях, которые исчезали после разговоров с ним в кабинете. В том, как он смотрел на маму перед ее смертью — не с любовью, а с оценкой убытка. В том, как он решил «пристроить» меня к Виктору, как ценный актив в деловой игре. Список его мерзостей, о которых я догадывалась или которые видела краем глаза, был длинным и отвратительным.

Но что он мог сделать такого чтобы породить в человеке, такую лютую, леденящую ненависть? Не просто злость, не желание отомстить за какую-то обиду. Нет. То, что я увидела в его глазах, когда он сказал «Твой отец заплатит кровью», было чем-то древним и всепоглощающим. Это была ненависть, выжженная в самой душе. За что? За убийство? Но отец не убивал своими руками. Он лишь выносил приговоры. Подписывал бумаги. Нашептывал нужные слова нужным людям.

Или… или он все-таки убивал? Не напрямую, но его решения, его махинации могли уничтожить целые семьи. Разве я не догадывалась об этом? Разве не пряталась по ночам под одеялом, пытаясь заглушить голос совести, который шептал: «Твой отец — монстр»?

И теперь я была в логове другого монстра. Но этот… этот был другим. Он не прикрывался маской благородства. Он был груб, жесток, непредсказуем. Но в его жестокости была какая-то пугающая прямота. Он не врал. Не обещал того, чего не собирался делать. И эта его странная, уродливая забота… она сбивала с толку больше всего.

Он мог изнасиловать меня утром в гневе, а вечером — защитить от постороннего взгляда, как какую-то свою… ценность. Не человека. Нет. Но что-то, что принадлежит только ему. И это «что-то» он, кажется, не собирался просто так ломать. Во всяком случае, не сегодня. Не после моих слов.

Я взглянула на лестницу. Там, наверху, в спальне, он был. Я трусливо надеялась что он уедет. Трусливо желала отодвинуть момент близости с ним.

Мысль о побеге, яркая и истеричная утром, теперь казалась тупой и бесплодной. Куда бежать? В лес, к волкам и морозу? Суметь добраться рискуя жизнью к отцу и Виктору,где меня тоже не ждет ничего хорошего?

Я не чувствовала себя в безопасности. Но чувствовала себя… под защитой. От других. От внешнего мира, который внезапно стал в тысячу раз страшнее, чем этот дикий, непонятный мужчина сверху.

Ноги сами понесли меня к камину. Я села на ковер перед почти догоревшими углями, протянула к теплу руки.

Что я делаю? Сижу в доме у человека, который надругался надо мной, и анализирую нюансы его поведения, как будто от этого что-то зависит. Я должна ненавидеть его. Бояться. Искать любой способ сбежать или навредить.

Но вместо этого я сидела и думала о том, как его огромные, шершавые ладони смывали с меня грязь и страх. Как его дыхание перехватило, когда я сказала о своем «первом разе». Как он пригрозил оторвать голову тому Кингу просто за взгляд, брошенный в мою сторону.

А еще меня очень сильно сбивает с толку моя собственная реакция. Реакция на его запах. Когда он нес меня на плече из леса я ярко ощутила его и меня словно потянуло вдохнуть его глубже. Сильно захотелось сделать это прямо рядом с шеей и эта мысль была ужасна. Она повергла меня в шок, что когда он оставил меня в спальне одну я так и не смогла сдвинутся с места. В носу все был его запах, а в голове то и дело всплывали воспоминания о его больших руках и мощной спине. О его силе. Ужас.

В бане я была так уязвима и обнажена и его запах там был еще более концентрированный. он тормозил мое восприятие. Я словно в замедленной съемке была. Это какие то штучки оборотней. Не может быть по другому.

Это не нормально. Со мной что-то не так. Или с ним. Или с этим проклятым местом, где стираются все привычные границы между ужасом и… чем-то еще.

Сверху донесся звук — глухой стук, будто от брошенного на пол тяжелого предмета. Потом шаги. Он спускался.

Сердце бешено заколотилось, застряв в горле. Инстинкт кричал: беги, прячься. Но ноги не слушались. Я замерла, впившись взглядом в темный пролет лестницы.

Вот его тень, огромная, заполняющая пространство. Вот он сам, уже одетый в темные штаны и плотный свитер, в руках спортивная сумка. Его взгляд нашел меня у камина. Он остановился на пару секунд, его лицо в полутьме было нечитаемым.

— Ложись спать, — произнес он хрипло. — Дверь никуда не денется. Но если выйдешь — волки сожрут до того, как ты сделаешь и десять шагов.

Он повернулся к входной двери.

— Вы… уходите? — сорвалось у меня, голос звучал чужим, тонким.

Он обернулся, одна бровь чуть приподнялась.

— На время. Дела.

— И… что мне делать?

Он смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то сложное: раздражение, досада, и опять эта непонятная, тяжелая забота. Он подошел ко мне и присел на корточки. Я сдержалась что бы не отпрянуть. Его рука схватила меня за шею и он влажно поцеловал. В губы. Глубоко и так… Так..

Я потеряла мысль.

И себя.

Он оторвался и я почувствовала влажный язык на шее и несильный укус.

— Ч-что вы…

— Я оставил на тебе свой запах. Так нужно. Жди меня тут, ешь что в холодильнике. Не лезь в подвал. И не вздумай жечь дом. — Он потянул дверную ручку, и струя ледяного воздуха ворвалась в комнату. — Я вернусь и привезу тебе вещи.

И он вышел. Дверь закрылась. На этот раз без щелчка замка. Он не запер меня.

Я сидела перед камином, слушая, как рев двигателя его джипа прорезает тишину и быстро стихает вдали. Я была одна. Совершенно одна в его доме. Свободная выйти. И абсолютно не знающая, куда и зачем.

А на губах горел его поцелуй.