Каратель. В постели с врагом

ГЛАВА 13 Дом

– Как ты посмела?! Где ты была?!

Слова врезались в сознание раньше, чем боль. Потом пришла и она. Резкая, жгучая, огненной полосой обжигающая щеку. Голова дернулась в сторону, волосы, еще сырые от снега, прилипли к губам, на которых лопнули и закровоточили обветренные трещинки. Вкус меди, страха и унижения.

Меня доставили прямо к порогу, как посылку с пометкойвозврат отправителю. Из холодной, бездушной машины волонтеров – в объятия ледяной, театральной родительской любви.

Отец за секунду до пощечины играл роль безутешного папы. Даже слезу пустил. Дрожащие руки, судорожные объятия, душащие больше, чем согревающие. Он уткнулся лицом мне в волосы, рыдая на камеры, которые, конечно же, уже отъехали, и шептал сквозь сжатые зубы…Молись Соня.

А потом, когда дверь захлопнулась, отрезав нас от внешнего мира, маска упала. Остался только он. Станислав Герц. Не отец. Судья. И палач.

Волонтеры… Их лица в промерзшем салоне внедорожника были как вырезанные из картона. Ни сочувствия, ни вопросов. Только ледяная, профессиональная отстраненность. Мужчина с рацией, тот, что первым увидел меня в окне, даже не улыбнулся.

Их синие комбинезоны казались мне вдруг не формой спасателей, а униформой надзирателей. Они не дали мне куртку. В машине дуло из всех щелей, и я тряслась, стиснув зубы, не от страха, а от холода, который проникал глубже костей. Они молчали.

Я попыталась заговорить но водитель лишь прибавил громкость радио. Моего места в их сценарии не было. Я была живым грузом, объектом, завершающим удачную операцию.

Как только мы вошли в знакомый, душный от запаха дорогой полировки и страха холл, отец схватил меня за предплечье. Его пальцы впились в мышцу с такой силой, что я вскрикнула.

Он протащил меня через весь первый этаж, не отвечая на испуганные взгляды горничной и замершего у стены повара. В гостиной, с размаху распахнув тяжелые дубовые двери, он швырнул меня в глубокое кресло у камина. Я ударилась плечом о резную деревянную ручку, боль пронзила ключицу.

– Всем – выйти! – его голос, привычно-властный, прозвучал как выстрел. За дверью засуетились, затихли. Мы остались одни. Тишина была густой, как сироп, пропитанным запахом его дорогого коньяка и моим страхом.

– Отец, я не могла по-другому… – я залезла на кресло с ногами, не заботясь о том, что носки были насквозь мокрые от снега и точно испортят обивку. Мне было страшно и голос так дрожал, что казалось еще немного и я начну заикаться. – Он приставал ко мне. Виктор. Он приехал ночью, я испугалась…

Он не дал договорить. Раздался тяжелый, свистящий выдох, будто из него выпускали пар десятилетней ярости. Я сидела, опустив голову, мокрые пряди волос занавешивали лицо, но я видела его начищенные до зеркального блеска туфли, медленно приближающиеся по персидскому ковру. Он подошел вплотную. Запах его одеколона, резкий и мужской, давил на меня. Я ненавидела этот густой травяной аромат которым он пользовался.

– Соня, ты не ребенок, – его голос был теперь тихим, опасным, проникающим в каждую клетку. – Виктор уже давно пытается ухаживать за тобой, а ты все нос воротишь. В твоем возрасте другие уже детей рожают, а ты все носишься как кобыла по полям, с одной подработки на другую.

Слова резали. Не потому, что были новыми. Потому, что были ложью, вывернутой наизнанку, и он знал это. Я чувствовала, как поднимается внутри меня что-то горячее и горькое, сметая остатки осторожности. Это он «просил» моих работодателей увольнять меня после испытательного срока. Это он скупал мои скромные успехи, как дешевые безделушки, и выбрасывал их, не глядя. Это он превращал мою жизнь в клетку с позолоченными прутьями, а теперь стоял и ломал комедию о моем легкомыслии.

– Но это не дает ни ему, ни тебе права распоряжаться моим телом! – голос вырвался хриплым, надтреснутым криком. Я подняла на него глаза, и впервые за много лет не отвела взгляда. – Рожу я сейчас или позже – какая тебе разница? Я не обязана отвечать на его ухаживания если не хочу.

Мгновенная тишина. В его глазах, обычно таких расчетливых и холодных, промелькнуло что-то дикое, неконтролируемое. Удивление, переходящее в ярость. Он не ожидал ответа. Он ожидал слез, оправданий, покорности.

– Как ты смеешь со мной так разговаривать?! – прошипел, и слюна брызнула мне в лицо. – Я твой отец! Где бы ты была, если бы не я? Ты хоть знаешь, сколько стоят вещи, в которых ты щеголяешь? А еда, которую ты проглатываешь, не задумываясь? А твой институт, куда я вложил кучу денег? Ты сама ни на что не годна! Ничего не добилась, в жизни палец о палец не ударила! Если бы ты была менее бестолкова, я бы не боялся, что, когда меня не станет, ты скатишься до уровня уличной шлюхи и опозоришь мою память!

Каждое слово било по больным, нарывавшим годами местам. Поднялась тошнота. Он не видел ничего. Ни моих ночей за учебниками, чтобы получить стипендию и меньше зависеть от его денег. Ни моих ладоней, стертых в кровь от стирки вручную на волонтерской работе в приютах и больницах. Ни машины, на которую годами копила.

Он думает я скачусь до уровня продажной женщины в попытке заработать на кусок хлеба. Как в его голову вообще попали эти мысли, если за всю жизнь я даже ни с кем не встречалась? Я так его боялась, что даже в сторону противоположного пола не смотрела. И все равно…

Он видел только непокорную дочь, плохо управляемый актив, бракованную копию матери, которую тоже не сумел сломать до конца.

– Ты не прав, – выдохнула я, и голос вдруг стал тихим и четким, будто не мой. Вся ярость ушла, оставив ледяную, кристальную пустоту. – Почему ты так ненавидишь меня?

Он отшатнулся, будто я плюнула ему в лицо. Отошел к огромному окну, смотрящему в темный, подмерзший сад. Его спина, прямая и неприступная, была напряжена. Потом он резко развернулся.

И я увидела. Не гнев. Не раздражение. Ярость. Чистую, первобытную, исказившую его правильные, холеные черты до неузнаваемости. Его трясло. Буквально. Руки сжались в бессильные кулаки, челюсть двигалась, будто он что-то пережевывал – слова, которые не мог выплюнуть. В его глазах горел не просто гнев. Горела ненависть. Ко мне. К моему вопросу. К правде, которую он услышал в нем.

Я поняла, что совершила непростительное. Затронула то, о чем нельзя было говорить. Приподняла край ковра, под которым годами гнило нечто страшное.

Мне стало физически плохо. Сердце упало в живот, в глазах помутнело. Я увидела, как его рука, все еще трясущаяся, потянулась к пряжке толстого кожаного ремня. Ужас, забытый, вытесненный, поднялся из глубин памяти и схватил за горло ледяной рукой. Нет. Только не это. Не снова.

Горло сжалось спазмом, перекрыв воздух. Я вжалась в кресло, не в силах пошевелиться, видя, как его пальцы нащупывают холодный металл пряжки.

И в этот миг дверь в гостиную распахнулась.

– Станислав? Что здесь происходит? Я слышал крики.

Он вошел без стука, как хозяин.

Виктор.

Мужчина заполнил дверной проем не просто ростом. Он был огромный, в его плечах, в ширине груди под белоснежной, безупречно сидящей рубашкой, угадывалась сокрушительная, звериная сила.

Рукава были закатаны до локтей, обнажая предплечья с выпуклыми, как канаты, венами и стальными мышцами, которые играли под кожей при каждом движении. Эта демонстративная небрежность в его безупречном облике была страшнее любой угрозы. Напоминанием, что внешнее спокойствие лишь маскирует первобытную мощь.

Лицо, отмеченное странной, чудовищной привлекательностью, было бледным и резким, как у статуи, ожившей с дурными намерениями. Темные, почти черные волосы, влажные от снега, лежали идеальными прядями.

Но глаза… Светло-карие, на первый взгляд теплые, они были лишены чувств. Бездонные, стеклянные, как два полированных янтаря, в которых застыл холод далеких звезд. В них не было души. Был только расчетливый, ненасытный интерес. И сейчас этот интерес был прикован ко мне.

Он стоял, слегка склонив голову, и его присутствие вытягивало из комнаты воздух, замедляло время. От него исходила аура абсолютного, леденящего контроля. И еще – запах. Дорогого парфюма с нотами кожи и бергамота, под которыми чудилось что-то металлический, почти кровавое. Шлейф тонкий но ощутимый. То, чего я раньше не замечала.

Но самое страшное произошло не со мной. Я увидела, как мой отец, только что бушевавший титан, замер. Рука, тянувшаяся к ремню, упала, повисла плетью. Вся ярость с его лица схлынула, оставив после себя серую, восковую маску.

Он побелел. Мгновенно. Кровь отхлынула от его лица, оставив его пепельным, болезненным. В глазах, секунду назад пылающих ненавистью, вспыхнуло что-то иное. Животная паника. Он боялся Виктора. Боялся до дрожи, до потери лица. Это был не страх перед сильным партнером или влиятельным человеком. Это был страх твари, увидевшей своего хозяина. И одно это осознание вышибло из меня дух с такой мощью, что казалось меня сбил поезд. Отец раньше боготворил его. Уважал. А сейчас боится так, что готов растворится бледной тенью и превратится в воздух.

Что то произошло после моего исчезновения, что-то чудовищное. Ужасное настолько, что мой самоуверенный отец начал боятся уже за свою жизнь.

– Ничего, Виктор, – голос отца был хриплым, но в нем слышалась натянутая, фальшивая легкость. Он сделал шаг назад, к бару, отворачиваясь, будто пытаясь скрыть дрожь в руках. – Просто… воспитательный момент. Соня вернулась, напугала нас всех. Нужно же объяснить, как не стоит себя вести.

Виктор мягко, бесшумно закрыл дверь, и щелчок замка прозвучал громче выстрела. Он сделал несколько плавных шагов в комнату, его движения были гибкими, почти змеиными. Взгляд скользнул по побелевшему лицу отца с легким, едва уловимым презрением, а затем прилип ко мне. Липкий, тяжелый, физически ощутимый. Он прополз по оголенной шее словно видел что-то. Чувствовал.

– Конечно, – произнес он. Его голос был бархатным, низким, обволакивающим. В нем была ложная теплота, от которой по спине побежали ледяные мурашки. – Она, наверное, сильно перепугалась, бедняжка. Надо быть с ней помягче, Станислав. После всего, что с ней случилось… Девочки ведь очень хрупкие, с ними нужно бытьнежнее. Их нельзя пугать.

Он подошел ко мне, полностью блокируя собой отца, заслоняя меня от него, как хищник, отмечающий свою добычу. Нагнулся. Его тень накрыла меня целиком. Рука с идеально подстриженными ногтями протянулась, чтобы коснуться моей распухшей, горящей щеки. Я отпрянула, вжавшись в кресло, но спинка была непробиваемым барьером. Его пальцы, прохладные и сухие, все же коснулись кожи. Прикосновение было легким, почти нежным, но от него забилась в истерике каждая клетка моего тела.

– Не бойся, Сонечка, – прошептал он. Его дыхание, пахнущее мятным леденцом и чем-то химически-сладким, обдало мое лицо. Он говорил так тихо, что слова были только для меня. – Все уже позади. Ты дома. В безопасности.

Эти слова повисли в воздухе отравленной лентой. «Дома». «В безопасности». Это была не забота. Это была констатация факта моего окончательного пленения. Клетка захлопнулась. И теперь в ней было два сторожа.

Я перевела взгляд на отца. Он, отвернувшись к бару, с грохотом ставил хрустальную стопку, расплескав коньяк. Его плечи были неестественно напряжены. Он не смотрел на нас. Он был сломлен. Не страхом за пропавшую дочку, а появлением Виктора. Его авторитет, его гнев растворились, как дым, перед этой мрачной, гипнотической силой.

А потом я снова посмотрела на Виктора. Он уже выпрямился, отступив на шаг, но его глаза не отпускали меня. И он улыбнулся. Тонко, едва тронув уголки губ. В этой улыбке не было ничего человеческого. Было все. Холодный триумф, уверенность во владении и беззвучное, неотвратимое обещание.

Обещание того, что наша прерванная ночь в охотничьем домике обязательно найдет свое завершение. Теперь, когда некому было меня спасти.

Спасибо вам за вдохновение, за комментарии и поддержку этой истории! Вы самые лучшие)

Следующая глава выйдет 2 января:)