61.


Я чувствовал, что Фундаментал доволен. Во-первых, он наказал меня, расстрелял. Во-вторых, он все же сохранил меня для себя, потому что нуждался во мне. Отсюда и условность расстрела. Фундаментал явно проникался идеями диалектики.

— У меня к вам просьба, — сказал он. — Держите Каллипигу или за руку, или на руках, это уж как вам удобнее. Но чтобы она от вас ни на шаг. А вы сами — от меня.

— Договорились, — согласился я.

— Уж и на минутку нельзя отлучиться! — недовольно вздернула носик Каллипига.

— Ваши минутки равны, оказывается, годам, — снова посуровел Фундаментал. — А у нас дел невпроворот.

Я не стал расстраивать его относительно "дел". Знай он, сколько недочетов, ошибок и глупостей было в его проекте, он, быть может, вообще прикрыл эту лавочку. А мне исправленный по советам Каллипиги мир человеко-людей нравился. "Нравился" — это, конечно, сказано слишком по-людо-человечески. Но он был нужен Каллипиге, а, значит, и мне. Работа в качестве перводвигателя этого мира меня не очень утомляла. Да и теоретически я был хорошо подкован. Бывая Аристотелем, я досконально разработал эту проблему в своей "Метафизике" и "Физике". Конечно, мир, созданный мною по проекту Фундаментала, мало походил на мир, в котором я побывал. Тот мир, у озера, жил сам, а этот нуждался в постоянном подталкивании, исправлении и корректировке.

Меня радовало, что здесь появился человек, с которым я беседовал у озера. Меня огорчало, что вместе с ним был и тот космолетчик, у которого я отнял Каллипигу. Но радость и огорчение взаимно уравновешивали друг друга, то есть диалектически я был радостно огорчен или огорчительно радостен.

— Вычислителей переплавим в строителей! — заявил Фундаментал, призывно махнув нам рукой, и мы втроем проделали обратный путь через темную комнату. Остался позади уже и коридор Космоцентра. Фундаментал начал ежиться, поводить плечами, сучить ногами — это дроби вспучивались на нем, но он переносил все стоически. Каллипига на моих любящих право-левых руках чувствовала себя вполне комфортно и даже что-то вполголоса напевала, что, впрочем, не мешало нашему с Фундаменталом разговору.

— Так что, — спросил он, — проблема умножения "два на два" решена?

— Решена, решена, — успокоил я его.

— От-лич-но! И сколько же?

— Что: сколько же?

— Да, дважды два?

— А-а... Да сколько угодно.

— Четыре! — погрозил мне Фундаментал заскорузлым от коростообразующих дробей пальцем. — Четыре, дорогой мой.

— Бывает и четыре, — согласился я.

— Вы что, сомневаетесь в правильности таблицы умножения?

— Нет, не сомневаюсь.

— В чем же тогда дело?

— В доказательстве... Пусть в правильности таблицы умножения убеждены все людо-человеки, пусть она абсолютно достоверна, очевидна, пусть она удостоверяется бесчисленным количеством фактов. Однако никто и никогда из вас не ответит на вопрос: почему дважды два четыре? В сущности, вы не сможете и ответить на вопрос: почему один да один — два? Конечно, единица и двойка обладают определенным смысловым содержанием, и в силу этого содержания сумма двух единиц равна двум. Но почему данное численное содержание ведет именно к такому численному результату, — этого никто из людо-человеков не разъяснил и, мне кажется, не в силах разъяснить. То же самое можно сказать и о всем вашем людо-человеческом знании, и, в частности, о вашей формальной логике. Как бы она ни была очевидна, убедительна и ясна, за ней стоит некая бездна непонятного, алогичного, таинственного, откуда она и получает свою структуру, но о чем нельзя ни говорить, ни мыслить. Никогда ваша логика не разъяснит вам своих логических форм, как бы они для вас ни казались ясными и очевидными сами по себе.

— Да чем это наша логика и таблица умножения вам не угодили?

— Мне не надо угождать. Вы спрашиваете, я отвечаю.

Фундаментал нашарил в пустоте ручку двери, толкнул ее, отчего сразу же образовалась и сама дверь и даже косяк. Донесся шум голосов вычислителей.

— Так все-таки, дважды два — четыре?

— Смотря где... Может быть и четыре.

— В городе, например...

— А-а... Там... Да, там уж точно дважды два — четыре.

— Ну вот! Сами же и признались!

— В чем это я признался?

— Да в том, что дважды два — четыре.

— Ни в чем таком я не признавался.

— Да только что ведь вы сказали, что в городе дважды два — четыре.

— В городе — четыре, — согласился я.

— А в Смолокуровке, что — пять?

— И в Смолокуровке четыре.

— Тогда в чем дело?

— Не знаю, — честно признался я. — Это ведь вы создали целый вычислительный центр специально для решения проблемы, а не я.

— А представьте себя на моем месте. Из нормального временного мира, где дважды два — четыре, вы внезапно попадаете в Безвременье! Тут у любого ум за разум зайдет. Как не поразиться вашему дикому набору друг друга уничтожающих утверждений? Самоутверждение путем самоотрицания... Тождественность утверждения и отрицания... Что это за философия такая, по которой можно все, что угодно, доказать и все, что угодно, опровергнуть? Что за странная софистика, которая требует, чтобы отрицание было утверждением и утверждение — отрицанием, чтобы все было всем и ничем, одно — одним и многим, сущее — сущим и не-сущим! Вот и пришлось разбираться. И Вселенную пытались построить, и два на два умножали, и с вами вели многочасовые диалектические беседы. Кое-что выяснили, а теперь этот вычислительный центр упраздняем. Рабочие руки нужны. Да и проблемы есть поважнее.

— Вечно у вас проблемы, — констатировал я.

Каллипига разыгралась у меня на руках, расшалилась, веселым и задорным голосом запела "Ах вы сени, мои сени...", только что в пляс не пошла. Фундаментал вошел в помещение своего вычислительного центра. Вычислители и вычислительницы тут вовсю вычислялись. Но торжественный вид Фундаментала, что ли, заставил их отвлечься от работы. ИТРы начали окружать нас, настороженно галдя и в открытую почесываясь.

— Баста! — крикнул Фундаментал.

— Баста! — разнеслось по толпе вычислителей. — Баста! Паста! Пусто! Капуста! Устно! Письменно! — Перекатываясь и причудливо изменяясь, информация покатилась в другие отделы.

— Теперь вы уже не вычислители, а строители. На воздух, на солнышко. Строители, подъем!

— Строители, подъем! — Второй волной покатилась информация. — Строители, подъем! Строим вдвоем!. Строим вдвоем!

— Прошу, прошу. Не толкайтесь, спокойненько. — Фундаментал указал будущим строителям направление движения.

Они не ринулись, не понеслись, как можно было ожидать. Нет, они спокойно проходили мимо нас, на меня, впрочем, даже не взглядывая, а вот Каллипиге отдавали чуть ли не царские почести. Результаты своей работы они складывали ей на живот и на грудь: здесь были и числа, целые, многопорядковые и дробные, самые разнообразные предметы и их качества, абстрактные понятия, законы и исключения из этих законов, мыслеобразы и словосочетания, настроения и парадигмы мировоззрений, жуть бессознательного и примитивные логические мысли, парадоксы и парадоксизмы, и прочая и прочая. Я-то все это знал и без них. А Каллипига словно ошалела от радости. Запихивая все это себе за пазуху, казавшуюся бездонной, она в каком-то восторге пела то гимн боксеров "Что же вы не бьете, дьяволы?!", то земледельческую песню "Пашем, пашем, да все зря!" А то вдруг переходила на негритянские частушки или славянские эпиталамы. Поведение ее было явно нервозным. Да и Фундаментал едва сдерживался, хотя и старался казаться спокойным, рассудительным и знающим все наперед. Да, я их понимал. Что-то сдвинулось в их временном мире с мертвой точки, события какие-то назревали... А мне-то что? Я есмь. И Каллипига на моих незеркально-инвариантных руках.

Фундаментал проявлял отеческую заботу о подчиненных. Дроби буквально загрызали его, но он ждал, пока не выйдут все потенциальные строители, то ли Дворца Дискуссий, то ли пресветлого будущего. А они, эти строители, уже запрудили коридор Космоцентра и теперь, толкаясь и беззлобно переругиваясь, носились по нему, освобождаясь от въедливых дробей. А сзади, фигурально выражаясь, потому что тут никакого сзади или спереди не было, все напирали и напирали. Тут уж было почти и не протолкнуться.

Понимая это, Фундаментал не спешил. Страдал, а все-таки не спешил.

— Пока есть время, — сказал он мне, — сообщите, как и обещали, краткую формулу для умножения "два на два".

— Прямо так сразу и ляпнуть? — уточнил я.

— Ну, с небольшими пояснениями. Только не затягивайте.

— Хорошо... Краткое выражение своеобразия вашего логоса в отличие от нашего эйдоса содержится в так называемых "логических законах мышления". Основной принцип диалектики, если помните, есть принцип раздельности в тождестве, или тождества в различии, в раздельности.

Фундаментал неуверенно кивнул, как бы соглашаясь, что действительно помнит.

— Этим обеспечивается жизненность и органичность виртуального мира, — продолжил я. — А ваш принцип логоса есть, наоборот, принцип абсолютной раздельности, без объединения в абсолютное тождество. Другими словами, ваш логос и есть дискретность, и потому самое общее понятие "бытия" для него абсолютно дискретно в отношении к отсутствию бытия. Согласно вашей формальной логике можно только быть, или только не быть.

— Ага, — сказал Фундаментал. — Закон исключения третьего.

— Правильно, — согласился я. — А в диалектике третья ипостась, как объединение одного и иного, как раз и есть то среднее между бытием и небытием, которое чуждо природе вашего логоса. Если можно только быть или не быть, то, значит, это действительно и верно и для бытия вещи или ее элемента. Если нет вообще среднего между бытием и не-бытием, то нет среднего между бытием вещи А и ее не-бытием.

— Правильно, — подтвердил Фундаментал. — Закон тождества.

— Равно как и между бытием любого момента вещи А и его не-бытием.

— Закон противоречия! — воскликнул Фундаментал. — А вы, дорогой мой..., оказывается, отлично знаете формальную логику.

— Как же, ведь я ее и разработал, бывая Аристотелем. Но пойдем дальше.

— Пойдем, конечно, — согласился Фундаментал и действительно не спеша двинулся вперед (или назад, это особого значения не имело). Я с Каллипигой, распевающей романсы Марциала, последовал за ним.

— Но все это совершенно иначе в эйдосе, то есть в виртуальном мире. Для "логического", то есть формально-логического, сознания эйдетическая цельность необходимым образом распадается на антиномии. Например, антиномии единичности и множественности, когда А есть только А. А в виртуальном мире А есть А и не-А, то есть А есть все, что угодно, в одно и то же время.

— Все-таки: время, — подловил меня Фундаментал.

— Я неточно выразился, — согласился я. — Точнее будет так: любые диалектические антитезы соединены в одном вне времени, вне каких бы то ни было промежутков. Как только выставляется тезис, тем самым уже выставляется антитезис. Тезис и есть антитезис, хотя и отличен от него. У нас в виртуальном мире немыслим никакой тезис вне антитезиса. И только в разговоре с вами я, будучи связан вашим текучим временем и механически разделенным пространством, вынужден сначала говорить о тезисе, а уже потом об антитезисе. Диалектически же они — одно. В некий неизъяснимый для вас, но абсолютно требуемый мыслью момент и миг, они — одно, нераздельны и тождественны. Принятие какого бы то ни было более или менее принципиального промежутка между ними было бы смертью для виртуального мира, требующего для своего обоснования абсолютно одновременных противоречий.

— Итак, — сказал Фундаментал, — дважды два...

- Дважды два — четыре и не-четыре, то есть сколько угодно.

— Это у вас...

— Да, в виртуальном мире. Собственно, уже два есть два и не-два. Дальнейшее понятно.

— Наверное, это удобно? — спросил Фундаментал.

— Просто, так есть.

— А у нас вот А равно А, а дважды два — четыре и только.

Тут он ошибался. В Сибирских Афинах и в Смолокуровке это было так, почему я и вынужден был работать там перводвигателем. Но вот уже для Космоцентра человеко-людей и, тем более, для того живого мира, в котором я побывал, это было не так.

Но скажи я, что для Фундаментала А меньше А и дважды два — меньше четырех, он бы опять взвился, начал бы орать, что я дурю ему голову, а объяснений не стал бы слушать, так как у него сейчас срочные дела. А если бы я намекнул ему, что возможен и четвертый вариант, где А больше А, а дважды два — больше четырех, он бы вообще мог лишиться рассудка. Существовал и пятый вариант, но о нем лучше было никому не знать...

Мы уже ступали по рифленому полу Космоцентра. Каллипига, видимо, напелась и теперь сладко спала у меня на право-левых (одновременно) руках. Чешуйчатые дроби начали слетать с Фундаментала. В коридоре все еще было тесновато.


Загрузка...