Врач из будущего. Возвращение к свету

Глава 8 АгроКовчег ч. 3

Восьмого июня кабинет Льва на шестнадцатом этаже превратился в штаб другой войны. На огромном столе, оттеснив на край сводки по продовольствию, воцарились кипы бумаг, чертежей, фотографий, исписанных техническими пояснениями листов. Здесь не пахло ни сыростью подвала, ни едким духом гидролизата — здесь стоял тяжёлый запах типографской краски, чернил, клея и бесконечного нервного напряжения.

Лев, сняв свой белоснежный открахмаленный халат, и закатав рукава рубашки, диктовал, стоя у окна и глядя куда-то вдаль, за пределы «Ковчега», в сторону невидимой Москвы.

— … аппарат искусственной вентиляции лёгких «Волна-Э1» представляет собой электромеханический респиратор, работающий по принципу отрицательного давления… нет, убери «отрицательного». Пиши: «работающий по принципу создания переменного давления в герметичной камере, охватывающей грудную клетку пациента». Так безопаснее. Основное назначение: поддержание газообмена у пациентов с тотальной дыхательной недостаточностью вследствие полиомиелита, черепно-мозговой травмы, отравления барбитуратами…

Он делал паузу, давая Марии Семёновне, его секретарше, угнаться за потоком технических терминов. Всё та же женщина лет пятидесяти, с неизменной строгой причёской, печатала на старой «Ундервуд» со скоростью, достойной стенографистки Наркомата, её пальцы летали по клавишам, но на лбу блестели капли пота.

— Клинические испытания проведены в ОРИТ под руководством профессора В. А. Неговского с января 1942 по май 1944 года. Общее число пациентов — девятьсот сорок семь. Выживаемость в группе с применением аппарата составила шестьдесят восемь процентов, в контрольной группе — девятнадцать. Прилагаются протоколы наблюдений, подписанные комиссией…

Лев отвернулся от окна, прошёлся к столу, взял в руки один из чертежей, подписанный рукой Крутова. Схема была изящной, точной, но слишком сложной для серийного завода.

— Крутов! — его голос прозвучал резко, и Николай Андреевич, дремавший в углу на стуле, вздрогнул и поднялся. — Здесь, узел клапана вдоха-выдоха. Он собран из семи индивидуально подогнанных деталей. На заводе так не сделают. Нужна упрощённая версия. Максимум — три детали, штамповка или литьё. Можешь за ночь переделать?

Инженер, с красными от бессонницы глазами, подошёл, внимательно посмотрел.

— Могу. Но надёжность упадёт где-то на… пятнадцать процентов. Возможны сбои при бесперебойной работе аппрата.

— Лучше работающий на восемьдесят пять процентов аппарат в каждой областной больнице, чем идеальный — только здесь. Переделывай. И по эндоскопам то же самое, стекловолокно — забудь. Ищем замену. Жёсткие трубки с линзами на конце. Подсветка — миниатюрная лампочка от карманного фонарика, питание от батареек. Прилагаем чертёж и спецификацию на батарейки как расходный материал.

Это была капитуляция перед реальностью. Отказ от изящных решений во имя массовости. Лев чувствовал горечь во рту. Он продавал не идеал, а суррогат. Но суррогат, который мог спасти жизни там, где сейчас спасали только молитвой.

— Мария Семёновна, следующий раздел: «Технико-экономическое обоснование серийного производства». Берём за основу мощности завода «Красногвардеец» в Ленинграде, они делали противогазы, есть опыт точной механики. Прикидываем стоимость…

Работа кипела несколько часов. В кабинет заходили Углов с Бакулевым и Неговский, вносили правки в клинические отчёты, спорили о формулировках. Юдин, узнав о работе, прислал своего ассистента с папкой по лапароскопии. К полудню на столе выросла стопка почти готовых документов. Лев просматривал последние листы, когда зазвонил прямой телефон — линия, идущая через коммутатор НКВД. Он взял трубку.

— Борисов.

— Лев Борисович, — произнёс в трубке молодой, слащаво-вежливый голос. — Вас беспокоит Пал Палыч Извольский, заместитель начальника отдела регистрации изобретений Всесоюзного общества изобретателей. По поводу ваших заявок, которые поступили к нам на предварительное рассмотрение.

Лев насторожился. Голос был слишком гладким.

— Слушаю вас, товарищ Извольский.

— Видите ли, у нас возникли некоторые… вопросы. Формального характера, конечно! Но без их решения движение документов дальше, увы, невозможно. Во-первых, технические описания составлены не по форме 3-ТУ, которая была утверждена в апреле. Нужно переоформлять. Во-вторых, чертежи… они, конечно, замечательные, но не заверены печатью проектного института, имеющего лицензию на данный вид работ. А это требование пункта семь «Положения»… В-третьих, протоколы клинических испытаний должны быть заверены не только подписями врачей, но и печатью Главного санитарного управления Наркомздрава, а у вас…

Лев слушал, и холодная, знакомая ярость начинала медленно закипать где-то глубоко внутри. Это была классическая бюрократическая уловка — задавить формальными придирками, затянуть, похоронить в бесконечных согласованиях.

— Товарищ Извольский, — перебил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я понимаю важность формальностей. Но речь идёт об аппаратах, которые уже спасают жизни здесь, в Куйбышеве. Комиссия из Наркомздрава будет здесь через неделю. Вы предлагаете за неделю пройти все эти согласования, включая Главсанупр в Москве?

— Ох, Лев Борисович, я же говорю — формальности! Без них никак! — в голосе чиновника зазвенела фальшивая, сочувственная нота. — Мы, конечно, всеми силами постараемся помочь, но правила… Они для всех одинаковы. Может, стоит подождать следующей комиссии? Или подготовить более полный пакет документов к осени? Сейчас, знаете ли, все ресурсы брошены на восстановление народного хозяйства, не до новшеств…

Это было уже открытое саботирование. Лев почувствовал, как пальцы, сжимающие трубку, побелели.

— Позвольте мне уточнить, товарищ Извольский. Вы утверждаете, что аппарат, снижающий смертность от дыхательной недостаточности на сорок девять процентов, является «новшеством», которое может подождать до осени? И что спасение жизней советских граждан — это не часть «восстановления народного хозяйства»?

В трубке наступила краткая пауза.

— Вы слишком драматизируете, товарищ Борисов. Я говорю о процедурных моментах. Без соблюдения процедуры…

— Хорошо, — ледяным тоном сказал Лев. — Процедура. Я направляю доклад этого разговора, а также все наши документы, в Комиссию по здравоохранению при Совнаркоме. И лично товарищу Маленкову, курирующему эту комиссию. С сопроводительным письмом, в котором опишу, как сотрудник ВОИРа товарищ Извольский ставит бюрократические рогатки на пути внедрения изобретений, имеющих стратегическое значение для обороноспособности и здоровья страны. А также в Военно-медицинское управление Красной Армии. И в редакцию «Правды». Пусть они разбираются, что важнее — ваша форма 3-ТУ или жизни бойцов, которые могли бы выжить после контузии, если бы такой аппарат стоял в госпитале. Давайте решим этот вопрос на этом уровне. Вам удобно? Или мне надеть свой парадный китель, китель Героя Советского Союза и Героя Социалистического Труда, с погонами генерал-лейтенанта медицинской службы, и лично отправиться к моему хорошему товарищу, Клименту Ворошилову? А может полковник НКВД Громов И. П посодействует? Вместе с полковником ОБХСС, по совместительству начальник оного по Куйбышеву? Мне продолжать⁈

Молчание в трубке стало густым, тяжёлым. Лев почти физически ощущал, как по ту сторону провода чиновник побледнел. Угроза была точечной, жестокой и совершенно реальной. Имя Маленкова, Ворошилова, сотрудников госбеза, даже просто упомянутое в таком контексте, могло раздавить карьеру мелкого клерка.

— Лев Борисович… вы… вы не поняли, — залепетал Извольский, и вся слащавость исчезла из его голоса, остался один страх. — Конечно, мы найдём выход! Если у вас такая экстренная ситуация… Может, есть возможность оформить документы как «рационализаторское предложение, принятое к внедрению на отдельном предприятии»? Это бы упростило…

— Оформляйте как угодно, — отрезал Лев. — Но к пятнадцатому июня у вас на столе должны быть все необходимые визы для передачи документов в комиссию Наркомздрава. И готовое заключение о промышленной пригодности. Иначе — разговор пойдёт дальше. Я звоню вам завтра в это же время за подтверждением. Всё понятно?

— Пон… понятно, — пробормотал чиновник.

Лев положил трубку, не прощаясь. Его руки слегка дрожали — не от страха, а от выплеснувшегося адреналина и глубочайшего презрения. Он обернулся. В кабинете стояла тишина. Мария Семёновна и Крутов смотрели на него.

— Николай Андреевич, — сказал Лев, садясь в кресло и чувствуя, как усталость наваливается всерьёз. — Те самые упрощённые чертежи. Их нужно будет дублировать и для ВОИРа, и для завода. Сделаешь?

— Сделаю, — кивнул Крутов, и в его глазах светилось некое мрачное удовлетворение. — Так им и надо, бумажным червям.

— Не радуйся раньше времени. Это только первый барьер. — Лев потянулся к другому телефону, внутреннему. — Мария Семёновна, соедините меня, пожалуйста, с моим отцом. Борисом Борисовичем, он должен быть дома.

Он ждал несколько минут, пока шло соединение. Отец, тот самый начальник ОБХСС, живший в соседней квартире, был его последним, неофициальным козырем в таких ситуациях. Он знал, «какие рычаги нажать» и «как шепнуть нужному человеку».

— Папа, это Лев. Мне нужна помощь. — Он кратко изложил суть: комиссия, ВОИР, саботаж. — Нужно, чтобы кто-то сверху намекнул в ВОИРе, что наше дело нужно продвинуть без проволочек. Очень мягко, но очень весомо. Ты можешь?

В трубке раздалось негромкое, сухое покашливание.

— Извольский… Пал Палыч. Знакомое имя. У него дядя в Наркомате лесной промышленности, не беспокойся. Сегодня же будет «намёк». Но, сынок, — голос отца стал серьёзным, — ты играешь в опасные игры. Такие, как он, не любят, когда давят. Он может начать копить компромат. Будь осторожен с формулировками в документах. Всё должно быть чисто, как слеза.

— Понимаю, папа. Спасибо.

— Держись сынок, мать передаёт привет. Мы вечером к вам заглянем на чай.

Лев положил трубку. Он закрыл глаза, снова почувствовав ту самую, ледяную ясность стратега. Фронты: продовольственный, медицинский, бюрократический. На каждом — свои методы. Здесь, в кабинете, оружием были угрозы, связи, давление. Более грязное, чем скальпель, но не менее необходимое.

— Мария Семёновна, — не открывая глаз, сказал он. — Как только Крутов закончит упрощённые чертежи, упакуйте два полных комплекта документов. Один — для официальной отправки в ВОИР и Наркомздрав. Второй — для спецсвязи. Адресую полковнику госбезопасности Громову И. П., для неофициального канала в Военно-медицинское управление.

— Слушаюсь, Лев Борисович.

Он открыл глаза, посмотрел на часы. День прошёл, а впереди была ночь работы для Крутова и для него самого. Нужно было проверить, как идут дела в подвале и в котельной. Нужно было поговорить с Катей. Нужно было…

Телефон снова зазвонил. Лев вздохнул и взял трубку.

— Да.

— Лев Борисович, это Потапов из ОСПТ. Тут у нас небольшая проблема с семенами для гидропоники…

Лев выслушал, отдал короткие распоряжения и положил трубку. Он встал, подошёл к окну. Вечернее солнце окрашивало корпуса «Ковчега» в багровые тона. Крепость. Она требовала защиты на всех стенах сразу. И он, её комендант, не имел права уставать.

— Николай Андреевич, — сказал он, поворачиваясь к инженеру. — Я спущусь в подвал. Как закончишь эскизы — принеси мне туда. Мария Семёновна, вы свободны. Отдыхайте. Завтра будет ещё тяжелее.

Он накинул китель, но не застёгивал его, и вышел из кабинета. Война с дефицитом и война с бюрократией шли параллельно. И на обоих фронтах часы тикали безжалостно быстро.

Двадцать пятое июня. Подвал, который три недели назад был царством сырости, скепсиса и импровизации, теперь напоминал странный, сюрреалистичный сад. Воздух по-прежнему пах влажным камнем и металлом, но его перебивал свежий, острый запах зелени — укропа, петрушки, листовой горчицы. Под сводами горели уже не только жёлтые лампы накаливания, но и несколько синевато-белых, мерцающих газоразрядных шаров, наконец-то доставленных со «Светланы». Их холодный свет придавал бледным листьям салата призрачный, неземной вид.

На центральном столе лежал первый, по-настоящему ощутимый урожай. Несколько килограммов. Листья салата были нежными, почти прозрачными, стебли укропа — тонкими, но ароматными. Это была не еда в полном смысле, но уже и не эксперимент. Это был факт возможности самого процесса. Биомасса, созданная из воды, света и химических солей.

Виктор, ботаник, с благоговением, как священник, срезал последние ростки ножницами. Его руки дрожали.

— Вот, Лев Борисович, — его голос сорвался. — Первая партия. Скороспелый салат «Московский парниковый», но в наших условиях… он дал лист на восемнадцатый день. Это быстрее, чем в природе, при идеальной погоде.

Лев взял в руки хрупкий, волнистый лист. Он был прохладным, чуть влажным. Внутри что-то сжалось — не от голода, а от странного, почти мистического чувства победы над безжизненностью. Они заставили бетон рождать зелень.

— Какова урожайность с квадратного метра? — спросил он деловым тоном, гася в себе эту слабость.

— Пока скромная, триста граммов за цикл. Но мы уже отбираем самые сильные экземпляры для семян. Второй цикл будет лучше. И с новыми лампами… — Виктор указал на синеватый свет. — Фотосинтез идёт интенсивнее. Лист должен быть темнее, плотнее.

В дверях показалась Катя, а за ней — Сашка, несущий большой алюминиевый бидон.

— Принесли ингредиенты для пробы, — сказала Катя. В её глазах тоже светилась усталая гордость. — Из дрожжевого цеха передали пасту. И бульонный концентрат.

Сашка поставил бидон на стол, открутил крышку. Оттуда поплыл тяжёлый, мучнисто-дрожжевой запах, смешанный с ароматом лаврового листа и лука. Внутри булькала густая, серо-коричневая масса.

— «Паштет стратегический», версия два, — с гордостью доложил Сашка. — Миша с химиками поколдовали. Говорят, убрали большую часть фурфурола. Пробовал — на вкус как очень крепкий, слегка подгорелый грибной бульон. Но уже не вызывает желания выплюнуть немедленно.

Лев кивнул. Он отнёс зелень и бидон в небольшую подсобку пищеблока, где под наблюдением повара, уже не Агафьи, а сурового, молчаливого инвалида мужика-фронтовика, началось приготовление. В огромный котёл вылили дрожжевую пасту, развели водой, добавили соли и глутамата, горсть перловой крупы, нарезанный мелкими кубиками вяленый лук и, в самом конце, — всю зелень, мелко порубленную.

Через полчаса по пищеблоку поплыл странный, ни на что не похожий аромат. Что-то среднее между грибным супом, хлебным квасом и свежескошенной травой. Не аппетитный, но и не отталкивающий. Любопытный.

На пробу собрали небольшую группу: Лев, Катя, Сашка, Крутов, Миша (прибежавший из лаборатории), Виктор и несколько рабочих из подвала. Повар разлил суп по эмалированным мискам.

Наступила пауза. Все смотрели на мутноватую жидкость с тёмными крупинками и зелёными вкраплениями.

— Ну, как говорится, за Родину, за Сталина… — пробормотал Сашка и, перекрестившись на всякий случай, отхлебнул первую ложку.

Он замер, его лицо стало непроницаемой маской. Все затаили дыхание. Потом Сашка медленно проглотил, поставил миску, облизал губы.

— Ну… — начал он. — На помойке, честно говоря, пахнет аппетитнее.

Вокруг прокатился сдержанный смешок.

— Но… — Сашка взял ещё одну ложку, уже увереннее. — Чёрт возьми сытно. Оставляет ощущение… еды. Не воды с запахом, а прямо еды. Горьковато, да. Но после второго глотка — вроде ничего. Даже… привыкаешь.

Это была высшая похвала. Один за другим остальные начали пробовать. Миша ел с видом дегустатора, аналитически хмурясь: «Соль нужно добавить. И больше лука. Лук перебивает послевкусие». Катя съела всю миску молча, а потом сказала: «На обед в стационаре — сойдёт. Даст ощущение тепла в желудке». Крутов просто хлебал, не выражая эмоций, но и не останавливаясь.