Врач из будущего. Возвращение к свету

Глава 16 Точка отсчета

Октябрь в Куйбышеве встретил их пронзительной синевой неба, от которой слезились глаза, и колючим ветром с Волги, пробивавшимся под пальто. Это была не осень тоски, а осень подготовки — короткая, ясная, требовательная пауза между летним напряжением и зимней спячкой. Лев чувствовал её всем существом. Война закончилась, но состояние мобилизации не отпускало; оно лишь сменило фронт. Теперь врагом была не немецкая армия, а время, инерция, бесконечная сложность мирного строительства.

Кабинет на пятнадцатом этаже, который ещё месяц назад был тихим убежищем для размышлений, теперь походил на штаб наступающей операции. Столы, сдвинутые в центре, были завалены не медицинскими журналами, а рулонами ватмана, линейками, циркулями и гранёными чернильницами, в которых уже плавала пыль. Воздух пах бумагой, клеем и лёгкой электрической гарью от плохого паяльника — Крутов что‑то чинил в углу. Здесь обосновалось проектное бюро «Здравницы».

Лев стоял у окна, глядя вниз, на жёлто‑зелёное поле, отведённое под будущий город‑сад. Там уже копошились фигурки геодезистов, выносили первые реперы. Мысленно он уже видел там не пустырь, а очертания подземной «улицы здоровья», корпусов, парка. Но между мысленным образом и первой вынутой лопатой земли лежала пропасть, которую предстояло заполнить тоннами расчётов.

— Лев Борисович, готовы, — раздался спокойный, немного усталый голос архитектора Сомова.

Лев обернулся. За главным столом, под светом мощной лампы‑«люстры», собрались Сомов, его помощник-инженер Колесников, Сашка, сдвинув брови в привычной гримасе недоверия, и два молодых инженера‑сметчика, похожие на старательных студентов. На столе был развёрнут огромный лист миллиметровки, исписанный строгими колонками цифр и диаграмм Ганта, которые Лев узнал с лёгким ударом в памяти — знание из другого века. Теперь это был календарный план грандиознейшей стройки страны.

— Итак, — Сомов взял указку. — Предварительный расчёт сроков и ресурсов. Исходим из утверждённого эскизного проекта «Здравницы» и вашего требования: максимальное качество при минимальных, простите, но неизбежных рисках. — Он ткнул указкой в первую колонку. — Полный комплект рабочей документации, включая детальные чертежи всех инженерных сетей, архитектурные разрезы, спецификации материалов и сметы… — Он сделал паузу, глядя на Льва поверх очков. — При текущем составе бюро — двадцать два человека, включая чертёжников, инженеров‑конструкторов и сметчика — займёт около восемнадцати месяцев. То есть, готовность к январю сорок шестого года.

В кабинете повисло молчание, нарушаемое только шипением паяльника. Первым взорвался Сашка.

— Восемнадцать месяцев на бумажки? — Его голос, грубый от постоянного напряжения, прозвучал как выстрел. — Да за это время, я тебя уверяю, Виктор Ильич, можно было бы пол‑Ковчега' отгрохать! Из того, что под рукой! Мы же не Эльбрус двигаем, а городок строим. Что там рисовать‑то полтора года?

Колесников, худой, с лицом аскета‑инженера, вздохнул. Он был из породы людей, для которых нетерпение — главный враг точности.

— Александр Михайлович, — заговорил он терпеливо, как объясняют ребёнку, почему нельзя трогать горячее. — Если мы за год нарисуем криво, вы будете десять лет перестраивать. И дороже выйдет. Фундамент «улицы здоровья» — это не просто траншея. Это заглублённая галерея шириной в шесть метров, с двумя уровнями коммуникаций, дренажем, вентиляцией и заделкой от грунтовых вод. Малейшая ошибка в геодезии — и через год у вас просядет пол‑клиники. Каждый узел инженерных сетей — электрика, отопление, канализация, тот же газ, если его проведут — это сотни листов спецификаций, согласований с ГОСТами, расчётов нагрузок. Без этого ни один снабженец гвоздя не отпустит. А вы говорите — грохать.

Сашка мрачно уставился на чертёж, словно пытаясь силой взгляда заставить линии сложиться быстрее. Лев наблюдал за ним, понимая его ярость. Сашка был человеком действия: увидел проблему — решил, нужна вещь — достал, сломалось — починил. Эта бумажная волокита, эта «возня с цифирью» была для него пыткой. Но Лев видел дальше. Он помнил, как в его прошлом мире спешка на стройках оборачивалась трещинами в панелях, текущими крышами, вечными переделками. Здесь, в «Ковчеге», таком хрупком и важном, подобная халтура была равносилена диверсии.

— Восемнадцать месяцев — это много, — спокойно сказал Лев, и все взгляды обратились к нему. — Но Колесников прав. Это тот случай, где семь раз отмерить — не наш принцип, нам надо семьдесят. Мы закладываем фундамент на десятилетия. Лучше потратить лишние полгода на бумаги, чем потом десять лет латать дыры. — Он подошёл к столу, положил ладонь на край ватмана. — Виктор Ильич, Павел Андреевич, ваша задача — сделать документацию безупречной. Все ресурсы, какие нужны — люди, свет, бумага, да вообще что угодно — будут. Саша. — Он повернулся к другу. — Твоя задача — к весне-лету сорок пятого подготовить строительную базу здесь, на месте. Бетонный узел, лесопилку, склады, временные общежития для будущих рабочих. И начинай растить свои кадры. Бери ребят из ремонтных цехов, учи. К маю мы должны быть готовы не просто к закладке первого камня, а к непрерывному, организованному процессу.

Сашка тяжело дышал, но кивнул. Бунт прошёл, осталась концентрация. Он уже мысленно составлял списки, искал места для бетономешалок, решал, кого поставить прорабом. Это была его стихия — организация хаоса в работающую систему.

— Понял, — буркнул он. — К весне будет. Только чтоб эти твои рисовальщики к тому времени хоть стены нам нарисовали, а не только фундамент.

— Нарисуем, — сухо пообещал Сомов, делая пометку в блокноте.

Лев снова посмотрел в окно. Мысленный кирпич, витавший в воздухе, начал обрастать первой, самой скучной и необходимой плотью — цифрами, датами, фамилиями ответственных. Гигантский маховик «Здравницы» с скрипом, но начал движение. Он отнял у этого процесса полтора года. Но в этой задержке была не медлительность, а та самая инженерная ответственность, которую он, Иван Горьков, считал утраченной в своём времени. Здесь, в сорок четвертом, её приходилось создавать заново. Ценой времени.

Вечер того же дня застал Льва и Катю в их кабинете, который давно превратился в общую жилую и рабочую территорию. На столе, заваленном бумагами, стоял недопитый чай в стаканах, уже холодный. Катя, склонившись над списками снабжения, вдруг отложила карандаш и посмотрела на мужа. Её взгляд был не деловым, а глубоко личным, слегка тревожным.

— Лёва, я хотела поговорить о Леше, — тихо сказала она. — Ноябрь‑декабрь уже скоро.

Лев оторвался от отчёта по фармакологическим испытаниям. Мысль о брате жила в нём фоном, тихим, но постоянным ожиданием. Он кивнул.

— Скоро. Надо готовиться к возвращению.

— Не только нам, — Катя провела рукой по лбу. — Всей командой. Они ждут его не меньше нашего. Для Сашки он — как младший брат, которого он не досмотрел. Для Миши — единственный друг, с которым можно было молчать о химии. Для всех нас… — Она замолчала, подбирая слова. — Он часть дома. И дом должен быть готов его принять. Не как генерала‑героя, а как нашего Лешку.

Лев почувствовал, как громада «Здравницы», газового проекта, всех этих планов и сроков, на мгновение отступила, став чем‑то далёким и абстрактным. А вот эта задача — вернуть человека в его дом — оказалась невероятно плотной, конкретной и сложной. Как сложнее всего бывает не сделать открытие, а просто поговорить с близким, которого не видел годы.

— Предлагаю устроить встречу в нашем кафе, — сказал Лев. — Не в актовом зале, не парадный ужин с речами. В столовой, в отдельном зале. Только свои. Чтобы было по‑домашнему.

— Это я уже обдумала, — Катя улыбнулась, и в её глазах вспыхнул знакомый огонёк организатора. — Еда должна быть лучшей. Что‑то настоящее, по душе. Я поговорю с Варькой и Дашей. Создадим что‑то вроде… женского совета по этому празднику. — Она произнесла это без иронии, с лёгкой улыбкой. — И есть ещё квартира. Его квартира. Она же стоит закрытая все это время. Надо не просто убрать, а обновить. Сделать обжитой. Чтобы пахло не затхлостью, а… жизнью.

— Сашка возьмётся за мужскую часть, — сказал Лев. — Проверит сантехнику, проводку. А вы с девчатами — за уют.

Они помолчали. За окном спускались синие сумерки, в которых уже зажигались первые огни «Ковчега». Лев думал о парадоксе: строительство «Здравницы» — проект на десятилетие, который изменит жизнь тысяч. Возвращение Леши — проект на месяц. И почему‑то второй сейчас казался сложнее, ответственнее и неизмеримо важнее первого. Потому что в нём не было чертежей и смет. Только живая, хрупкая человеческая материя.

На следующий день в кабинет Льва вошёл человек, которого он ждал с особым чувством — смесью делового интереса и почти мистического трепета. Измаил Ибрагимович Енгуразов, геолог, был худым, смуглым, с глазами, в которых горел не спокойный свет знания, а настоящий, фанатичный огонь первооткрывателя. Ему было около тридцати пяти, но глубокие морщины у рта и на лбу говорили о годах, проведённых не в кабинетах, а в полевых партиях.

— Товарищ Борисов, — заговорил он сразу, без преамбул, голосом, в котором слышался лёгкий волжский говорок. — Я до сих пор не вполне понимаю, почему мои старые отчёты по возможным газоносным структурам в Саратовском Поволжье вдруг вызвали интерес на таком уровне. Их в сорок первом положили под сукно. Сказали — нет там ничего, пустая трата времени и ресурсов.

Лев указал на стул. Он видел перед собой не просто специалиста. В реальной истории, Енгуразов всё‑таки добился своего, и Елшанское месторождение дало газ уже в 1942‑м. Здесь, в этой реальности, что‑то пошло иначе. Тот самый эффект бабочки, о котором не так давно думал Лев.

— Время изменилось, Измаил Ибрагимович, — сказал Лев. — Стране нужна энергия. Уголь и нефть — это хорошо, но газ — это будущее. Чище, эффективнее, его можно транспортировать по трубам прямо к заводам и котельным. Ваши расчёты… они показались мне убедительными.

— Это не просто расчёты, — оживился Енгуразов, его глаза загорелись. — Это анализ кернов, данные сейсморазведки, которые мы вели ещё до войны! Я уверен, что на глубине 800‑1200 метров в терригенных отложениях каменноугольного периода под Елшанкой лежит не просто газоносный пласт, а целая залежь! Но для подтверждения нужна глубокая разведочная скважина. А это оборудование, люди, время…

Лев слушал, кивая. И в какой‑то момент, движимый знанием, которое он не мог объяснить, задал вопрос:

— А как насчет пород‑покрышек? Вас не смущает возможное наличие там соляных куполов? Они могут создавать идеальные ловушки, но и осложнять бурение.

Енгуразов замер, уставившись на Льва с таким изумлением, будто тот только что процитировал ему личный дневник.

— Вы… откуда вы знаете про соляные купола в том районе? — спросил он почти шёпотом. — Эти данные ни в одном открытом отчёте не фигурируют. Это моя личная гипотеза, основанная на аналогиях с Уралом!

Лев внутренне сжался. Перегнул. Знание Горькова снова вылезло наружу. Пришлось отступать.

— Интуиция, основанная на общих геологических принципах, — сухо отрезал он. — Не важно. Важно вот что. Вы получите всё необходимое для экспедиции. Буровую установку «Уралмаш» прототип, еще не вошедший в серию, транспорт, горючее, пайки для команды. Ваша задача — к новому, сорок пятому году дать однозначное заключение: есть промышленный газ или нет. Остальное — не ваша забота. Трубы, сварка, согласования с наркоматами — это наш с инженерами фронт.

Лицо Енгуразова озарилось. Это была минута, ради которой жил любой учёный — когда его идея получала шанс на воплощение.

— Дайте мне два месяца на подготовку и полевой сезон до заморозков, — страстно сказал он. — К декабрю я дам вам ответ.

— Договорились, — Лев протянул ему руку.

После ухода геолога Лев долго сидел в тишине. Он запустил ещё один маховик. Теперь, если всё пойдёт как надо, к «Ковчегу» и будущей «Здравнице» придёт не просто тепло, а символ новой эпохи — газовая артерия. Но это было делом будущего. Сейчас же его личное участие в «газовом фронте» заканчивалось. Он сделал самое главное — дал идее ход и ресурсы. Остальное зависело от таланта Енгуразова и тысяч рабочих, которые пойдут за ним. Лев снова почувствовал себя дирижёром, который задал темп и теперь может на время отойти, наблюдая, как оркестр играет свою партию.

Поздний вечер на девятом этаже, в царстве Миши Баженова, обычно был временем сосредоточенной, почти монашеской работы. Лаборатория синтетической химии, пахнущая спиртом, ацетоном и чем‑то едким, что не имело названия, жила по своим законам. Здесь в колбах и ретортах рождались будущие лекарства, и тишину нарушало лишь шипение горелок и постукивание стеклянных палочек о стенки склянок.

В этот раз тишину разорвал негромкий, но отчётливый звук — сухой, резкий хлопок, похожий на лопнувшую ёлочную игрушку, но с опасным, металлическим оттенком. За ним последовало шипение, подобное злобному вздоху.

Внутри картина была тревожной, но не хаотичной. В одном из боксов, отгороженных стеклянными перегородками, лопнула сложная система стеклянных трубок — «обвязка», соединявшая реактор с холодильником и скруббером. Из разрыва со свистом вырывалась струя желтоватого пара, уже заполнявшая бокс едкой дымкой. Миша Баженов, в защитных очках и прорезиненном фартуке, пытался перекрыть магистраль, но вентиль заклинило. Рядом метнулся Лев Ростов, «бериевский» инженер‑химик, его обычно невозмутимое лицо было искажено концентрацией.

— Ростов, магистраль! — крикнул Миша, откашливаясь. — И неси, нейтрализующий раствор, вон там, в шкафу! Остальные — на выход! Эвакуировать этаж!

Две лаборантки, бледные как полотно, уже бежали к выходу. И в этот момент в дверь лаборатории врезалась ещё одна фигура — майор Пётр Волков. Он был в кителе, но без фуражки, и его глаза моментально оценили обстановку: источник угрозы, направление распространения газа, людей в зоне поражения.

И тогда Волков сделал нечто, чего от него никто не ожидал. Он не пошёл докладывать по инстанции. Он не стал отдавать приказы. Он резко скинул китель, оставаясь в рубашке, и шагнул в сторону бокса.

— Ростов, дублирующий вентиль слева, под столом! — его голос, привычный командовать на пожаре или при обрушении, прозвучал чётко и спокойно. — Баженов, давайте раствор сюда! Вывести оставшихся! Выключить принудительную вентиляцию на этаже, чтобы не разнесло!

Его команды были такими же, которые отдал бы сам Лев или Миша. Но исходили они от человека в форме НКВД. И это сработало. Ростов, машинально подчинившись, нырнул под стол. Миша, уже с канистрой, бросился к Волкову. Тот взял у него тяжёлую ёмкость, не обращая внимания на брызги.

— Отходите, — бросил он Мише и, пригнувшись, двинулся к источнику выброса. Пар жёг глаза и горло. Волков, не моргнув, вылил содержимое канистры прямо на место разрыва. Раздалось шипение, более громкое, но уже без того зловещего свиста. Жёлтый пар стал рассеиваться, превращаясь в едкую, но менее опасную мглу.

Через двадцать минут всё было кончено. Угроза ликвидирована. Бокс проветривали, открыв все форточки. Волков, Ростов и Миша стояли посреди лаборатории, перепачканные химикатами, откашливаясь. Волков вытер лицо рукавом гимнастёрки, на которой теперь красовались дыры и пятна.

— Система аварийной вентиляции не рассчитана на пиковые нагрузки при разрыве магистрали под давлением, — сказал он хрипло, но совершенно деловым тоном. — Надо ставить дополнительные отсечные клапаны на каждый бокс. И пересмотреть крепления стеклянной обвязки. Стекло — не сталь, устаёт. Завтра дам список оборудования, которое можно снять со складов нашего ведомства. Есть клапаны немецкие, трофейные, очень надёжные.

Миша Баженов, сняв очки и протирая слезящиеся глаза, смотрел на Волкова не как на надзирателя, а как на коллегу, который только что прошёл через бой.

— Спасибо, майор, — хрипло сказал он. — Вы… вы знаете, где дублирующий вентиль.

— Читал проект лаборатории, — сухо ответил Волков. — Моя работа — знать слабые места. А сегодня слабым местом оказалась не охрана, а трубка. — Он посмотрел на свои испорченные руки. — Всё. Доклад о происшествии подготовлю. Вам, Михаил Анатольевич, советую всех, кто был в контакте, прогнать через санпропускник. Эти пары не полезны для здоровья.

Он кивнул и вышел, оставив за собой запах химии и молчаливого уважения. Для Миши и лаборантов майор Волков в эту ночь перестал быть «чекистом». Он стал тем, кто в критический момент работал рядом, пачкал руки и решал проблему. Самый сильный аргумент в мире «Ковчега».

Субботнее утро на берегу Волги было холодным и безветренным — редкая удача для октября. Лев организовал выезд с точностью военной операции. Две «полуторки», набитые не пациентами, а титанами советской медицины, которые ворчали и ёжились от утреннего холода.

— Я за тридцать лет практики вскрыл две с половиной тысячи брюшных полостей, — брюзжал Сергей Сергеевич Юдин, с отвращением разминая в пальцах червяка. — И ни разу не видел там рыбы. Зачем мне этот атавизм? Я лучше бы десять аппендицитов прооперировал, пользы больше.

Рядом Фёдор Григорьевич Углов, аскетичный и прямой, как штык, уже закинул спиннинг с солдатской чёткостью.

— Сергей Сергеевич, чтобы руки не забыли, что могут делать что‑то кроме держания скальпеля, — отрезал он. — А то скоро дрожать начнут от одних бумаг. Здесь хоть нагрузка равномерная.

Александр Николаевич Бакулев, Петр Андреевич Куприянов и Юрий Юрьевич Вороной молча расставляли удочки, с видом людей, выполняющих неясную, но обязательную процедуру. Лев наблюдал за ними, улыбаясь про себя. Он не ждал от них восторгов. Он ждал именно этого — неохотное и ворчливое принятие. Процесс был важнее результата.

Первый час прошёл в почти полном молчании, нарушаемом лишь плеском воды и редкими проклятьями, когда запутывалась леска. Морщины на лицах хирургов, привыкшие складываться в гримасы концентрации или усталости, постепенно разглаживались. Взгляд, обычно устремлённый внутрь тела или в микроскоп, теперь рассеянно блуждал по серой воде, следил за поплавком. Это была не медитация, а просто остановка. Отключение.

И тогда, неожиданно, Бакулев, не отрывая глаз от своего поплавка, сказал:

— А помните, в сорок втором, поступил ко мне боец со сквозным пулевым ранением грудной клетки? Пневмоторакс, лёгкое как тряпка… Все указывало на эмпиему. А антибиотика под рукой кот наплакал…

— Помню, — отозвался Куприянов. — Ты тогда рискнул, дренаж поставил не по учебнику, а выше. Все говорили — не выживет.

— Выжил, — сказал Бакулев. — Выписался через месяц. Прислал потом письмо, что снова в строю. Вот иногда думаю: мы тут, в «Ковчеге», новые аппараты изобретаем, лекарства синтезируем. А самая большая победа — та, которую одержал вот так, почти голыми руками. Когда каждый грамм знания и смекалки на счету.

Разговор не стал бурным. Он тек медленно, как сама река. Вороной рассказал про первую трансплантацию, которую они с Львом пытались провести, и горький урок отторжения. Юдин, к всеобщему удивлению, вспомнил смешной случай, как на операцию принесли пациента с «острым животом», а оказалось, что тот просто наелся зелёных яблок и испугался колик.

Они спорили, иронизировали, приводили примеры. Но это было не совещание, не научный диспут. Это был разговор врачей вне стен института, вне иерархии и регалий. Лев почти не говорил. Он сидел, курил самокрутку и наблюдал, как напряжение покидает их плечи, как глаза, привыкшие к яркому свету операционных, щурятся от солнца, отражающегося от воды.

К полудню улов был, по правде сказать, скромным: несколько плотвичек и одна приличная щука, которую вытащил Углов с таким же точным, экономным движением, как накладывает шов.

— Ну, вот, — сухо заметил Юдин, глядя на улов. — Теперь хоть есть доказательство, что время потрачено не только на болтовню. Хотя болтовня, признаюсь, была любопытной.

Они возвращались усталые, пропахшие рыбой, водой и дымом костра. Никто не говорил о «терапии» или «реабилитации». Но Лев видел: они вернулись другими. Не помолодевшими — это было бы слишком сильно. Но немного более цельными. Связь, восстановленная не через общую грандиозную задачу, а через общую простую усталость и тихий разговор у костра, оказалась прочнее любых планерок.

Тот же вечер, но в другом измерении. В квартире Льва и Кати, в тёплом свете настольной лампы, собрался «женский совет». Формальным поводом было обсуждение деталей встречи Леши: что шить, что перешивать, как украсить отдельный зал в столовой. Реальной же целью была групповая психотерапия, проводимая через самые простые действия.

Катя, Варя, Даша, Зинаида Виссарионовна Ермольева и Груня Ефимовна Сухарева сидели за большим столом. Перед ними лежали лоскуты ткани, нитки, ножницы. Ермольева, с хирургической точностью пришивавшая пуговицу к новой скатерти, ворчала:

— Совершенно не понимаю, зачем мне, микробиологу, шить эти занавески. У меня в инкубаторе три штамма актиномицетов требуют ежечасного наблюдения, а я здесь пуговицы пришиваю. Это растрата кадров высшей квалификации.

— Зина, это называется «ручная моторика и переключение внимания», — не поднимая глаз от вязания, сказала Сухарева. — Профилактика профессиональной деформации. Ты же не хочешь, чтобы твои руки разучились делать что‑то кроме посева в чашки Петри? А то будешь как наш Сергей Сергеевич, который ложку‑то вчера за обедом держал, как скальпель.

Все тихо засмеялись. Варя и Даша, более привычные к бытовым задачам, делились новостями «Ковчега»: в детском саду опять карантин по ветрянке, в магазин завезли непонятные мясные консервы, похожие на тушёнку, но без маркировки.

Потом, в паузе, Катя, разглаживая ладонью ткань, сказала тихо, почти про себя:

— Как его встретить‑то? Он же вернётся другим. Генерал. Дважды Герой. А мы‑то его помним пацаном, который суп варить не умел и на Сашку как на старшего брата глядел.

В комнате повисла тишина. Потом Сухарева отложила вязание и посмотрела на Катю своими спокойными, всепонимающими глазами.

— Он вернётся в дом, Катя. Если дом будет прежним — тёплым и своим, — он станет тем пацаном через пять минут. Наша задача — не устроить парад. Наша задача — дать ему этот дом почувствовать. Через этот самый уродливый занавес, который ты, Зина, криво пришьёшь. Через знакомый запах пирогов из довоенного рецепта Вари. Через старые пластинки, которые он любил. Через наши лица, которые для него не изменились. Мы не готовим встречу. Мы восстанавливаем мироощущение.

Ермольева фыркнула, но в её фырканье не было злобы.

— Ну, если мироощущение зависит от моих пуговиц, то нам всем конец. Но… ладно. Дам‑ка я вам рецепт дрожжевого теста, которое в тридцать девятом пекли. Оно пахнет… детством. Может, и вспомнит.

Разговор пошёл дальше, уже более практично. О фотографиях, которые надо развесить — всех, даже тех, кого уже нет. О музыке. О том, чтобы не задавать лишних вопросов. Они создавали не сценарий, а атмосферу. И в этом совместном, почти бессловесном творении была сила, которой не хватало всем им в последние месяцы жёсткой административной борьбы.

Квартира Леши была как капсула времени. Мебель, накрытая простынями, тонкий слой пыли на всех поверхностях, застывший воздух. Сашка пришёл сюда с ящиком инструментов, с твёрдым намерением за час привести всё в порядок. С ним, к его легкому удивлению, пришёл майор Волков — «проверить объект на предмет безопасности».

Первые минуты были напряжёнными. Сашка, проверяя краны на кухне, бросил через плечо:

— Что, майор, ищете? Шпиона в унитазе?

Волков, не обращая внимания на колкость, методично осматривал рамы окон, проверяя уплотнители.

— Ищу, откуда зимой дуть будет. И проверяю, выдержит ли балконная плитка, если он, не дай бог, решит на ней курить, — ответил он спокойно. — Ваш друг прошёл войну и… другую службу. У него могут быть привычки, о которых вы не знаете. И нервы. Моя задача — чтобы здесь было безопасно. В том числе и для него самого.

Сашка хмыкнул, но ничего не сказал. Он полез под раковину, чтобы проверить сложный вентиль на трубе. Вентиль был старый, прикипел, и стандартный ключ не подходил. Сашка порылся в своём ящике, пробуя разные головки, но ни одна не садилась как надо. Он уже начал раздражаться, когда рядом раздался спокойный голос:

— Попробуйте этот.

Сашка выглянул. Волков держал в руке необычный, массивный многофункциональный ключ, явно трофейный, с немецким клеймом.

— Берлинский трофей, — пояснил Волков. — Лучше наших, универсальный.

Сашка, поражённый, взял ключ. Он идеально подошёл. Через несколько оборотов вентиль поддался.

— Вы всегда с таким ходите? — не удержался Сашка.

— Всегда, — кивнул Волков, уже проверяя замок на входной двери. — Никогда не знаешь, что где сломается. Или взорвётся. Привычка.

В этой фразе, в этом простом действии, вдруг проступила их общность. Не идеологическая, не по должности. А профессиональная. Оба были людьми, которые отвечали за то, чтобы система работала и не ломалась. Оба привыкли полагаться не на слова, а на инструменты и конкретные действия.

Работа была закончена. Квартира проветрена, пыль вытерта, всё проверено. Сашка, укладывая инструменты, не глядя на Волкова, буркнул:

— Как Леха приедет, если что… ты тоже приходи. На тот… праздник. В столовой.

Волков, стоявший у окна, кивнул.

— Если не будет помех по службе. Спасибо.

Барьер, если и не рухнул полностью, то дал первую трещину. Сквозь неё проглядывало нечто, похожее на уважение, а возможно, и на начало товарищества.

Поздний вечер. Лев один в своём кабинете. Бумаги разобраны, планы на завтра составлены. Гигантские проекты — «Здравница», газ, интеграция новых людей, борьба с выгоранием — продолжали свой бег, но сейчас, в тишине, они отступили на второй план. Всё пространство сознания занимало одно слово: ожидание.

Дверь тихо открылась. Вошла Мария Семёновна. Её лицо, как всегда, было маской служебной невозмутимости, но Лев, научившийся читать микродвижения за годы работы с людьми, уловил в её глазах лёгкий, почти неуловимый блеск. Она молча протянула ему листок телеграфной ленты, наклеенный на бланк.

Лев взял его. Бумага была шершавой, текст отпечатан неровными синими буквами телеграфного аппарата.

«ВЫЕХАЛ СТОП ОРИЕНТИРОВОЧНОЕ ВРЕМЯ ПРИБЫТИЯ СТАНЦИЯ БЕЗЫМЯНКА 18 НОЯБРЯ СТОП ВСТРЕЧАТЬ НЕ НУЖНО ИМЕЮ ТРАНСПОРТ СТОП ЛЕША»

Он прочитал. Перечитал. Цифры. Дата. «18 НОЯБРЯ». Война, тайные задания, неопределённость — всё это закончилось. Теперь жизнь, даже такая сложная, входила в колею расписаний, станций, конкретных чисел. Леша выехал. Он будет здесь через три с небольшим недели.

Лев положил телеграмму на стол, прижал ладонью, как будто проверяя её реальность. Потом подошёл к телефону, снял трубку, набрал номер домашнего.

Трубку сняли почти мгновенно.

— Кать, — сказал Лев, и его голос прозвучал странно громко в тишине кабинета. — Он выехал, Катюш. Восемнадцатого приедет.

В трубке была долгая пауза. Он слышал лишь её дыхание. Потом голос Кати, сдавленный, но абсолютно ясный:

— Значит, у нас есть три недели. Теперь мы точно знаем.

Они повесили трубки почти одновременно. Лев остался стоять посреди кабинета. Все процессы — грандиозные и мелкие, государственные и личные — не отменялись. «Здравницу» нужно было проектировать, газ — искать, команду — сплачивать, бумаги — подписывать. Но теперь у всех этих процессов появился главный, неоспоримый дедлайн. Точка отсчёта, от которой теперь будет отмеряться всё остальное. Она называлась «18 ноября». И за этой датой стояло не просто возвращение человека. Возвращалась часть их дома, часть их самих. И дом теперь должен был быть достоин этой встречи.

Лев погасил свет на столе и вышел в тёмный коридор, направляясь домой, к Кате, к Андрею, к тихому гулу спящего «Ковчега». За окнами октябрьская ночь была холодна и звёздна. Но где‑то там, по железной дороге, навстречу этой ночи, уже двигался поезд.