Врач из будущего. Возвращение к свету

Глава 12 Экскурсия и диагноз

Утро выдалось неестественно тихим. Казалось, сама природа затаила дыхание, накрыв «Ковчег» и его окрестности колпаком безветренной, знойной дремоты. Но внутри главного корпуса это была тишина иного рода — собранная, натянутая до предела, как струна перед щипком. В ней слышалось не отсутствие звука, а подавленное биение двух тысяч сердец, приглушённые шаги по натертым до блеска полам и металлический лязг последних приготовлений где-то в глубине здания.

Лев стоял в главном вестибюле у памятной доски с именами погибших сотрудников, формально поправлял складки на новом, тёмно-синем генеральском кителе. Погоны генерал-лейтенанта медицинской службы давили на плечи непривычной, символической тяжестью. Он не волновался. Волнение — это хаотичный выброс адреналина, бесполезная трата ресурсов. Он был сосредоточен. Его сознание, подобно объективу дорогой камеры, сузило поле зрения до единственной задачи: провести экскурсию. Показать систему. Выжить.

Рядом, безупречные и непроницаемые, замерли Громов и Артемьев. Чуть поодаль — Катя в строгом костюме, с лицом, из которого были выметены все следы вчерашних слёз, осталась лишь холодная, отполированная решимость. Сашка, Юдин, Неговский, Крутов — каждый на своей позиции, как командиры перед решающей атакой.

Снаружи донёсся приглушённый рокот моторов. Не громкий, но от того ещё более весомый. Артемьев, не меняя выражения лица, встрепенулся, едва заметно выпрямился.

— Прибыли.

Двери распахнулись, впустив внутрь столб жаркого солнечного света и группу людей. Их было не так много, но пространство вокруг них мгновенно искривилось, сжалось под гнетом их присутствия. Впереди, неспешной, твердой походкой шёл Сталин. Невысокий, в привычном облачении и сапогах, с неизменной трубкой, на мгновение замершей в руке. Его взгляд, тяжёлый и неспешный, скользнул по интерьеру, по лицам встречающих, будто снимая мерку, оценивая удельный вес всего и вся. Справа от него — Берия, в пенсне, с лицом учёного бухгалтера, ведущего подсчёт неизвестных величин; его глаза, быстрые и цепкие, мгновенно сканировали углы, выходы, лица. Слева — Ворошилов, с румяными, по-деревенски пышущими здоровьем щеками, но в его глазах светился знакомый Льву огонёк — смесь боли, которую он носил в пояснице, и живого, почти мальчишеского любопытства. Чуть сзади — Маленков, плотный, с гладким, непроницаемым лицом.

Никаких речей, представлений. Сталин остановился перед Львом, чуть прищурился.

— Товарищ Борисов. Показывайте ваше хозяйство. Без церемоний, нас интересует суть.

Голос был негромкий, слегка хрипловатый, с характерным акцентом, но каждое слово падало с весом гирьки. Лев, отдав честь, кивнул.

— Прошу. Начнём с начала пути — с приёмного отделения.

Зал приёмного отделения сегодня не был переполнен. По указанию Кати оставили лишь два десятка «статистически репрезентативных» случаев: боец с открытым переломом бедра, женщина с признаками острой кишечной инфекции, старик с гипертоническим кризом, ребёнок с подозрением на пневмонию. Работа кипела, но без привычной суеты и криков — тихо, чётко, как хорошо отлаженный механизм. Медсёстры и санитары, стараясь не смотреть на высоких гостей, делали своё дело, но их спины были неестественно прямыми.

Сталин, медленно проходя между рядами носилок, наблюдал. Его взгляд остановился на сортировочном посту, где старший врач, опираясь на краткий протокол, разработанный Львом ещё в 1941-м, быстро ставил у поступивших цветные метки мелом: красный — немедленно в операционную, жёлтый — срочное обследование, зелёный — помощь в палате.

— А гражданских? — неожиданно спросил Сталин, не глядя на Льва. — В условиях войны, когда поток раненых максимален… как вы решаете, кого принимать, а кого… отложить?

Вопрос висел в воздухе, острый и беспощадный, как скальпель. Берия слегка повернул голову, слушая. Лев почувствовал, как под кителем холодеет спина, но голос его прозвучал ровно, почти сухо:

— Принцип тот же, товарищ Сталин. Триаж. Но критерий иной. Мы спасаем в первую очередь того, кого можем спасти сегодня с максимальной эффективностью, чтобы завтра этот человек — будь то восстановленный токарь, учительница или инженер — мог работать и спасать других. Мы не лечим болезни, мы восстанавливаем ресурс. Человеческий ресурс страны. За прошлый месяц через это отделение прошло 1 847 человек. 92% были возвращены к труду или отправлены на долечивание с положительной динамикой. Остальные 8% — это тяжёлые, хронические случаи, требующие длительного ухода. Для них у нас есть отдельное, паллиативное крыло.

Он говорил цифрами. Сухими, неопровержимыми. Сталин слушал, медленно раскуривая потухшую трубку. Кивнул, коротко, почти неощутимо.

— Цифры — вещь упрямая. Продолжайте.

Операционная №2 была подготовлена как театральная сцена. В центре, под ярким светом без теневых ламп, стоял стол с эндоскопическим набором. Небольшой кронштейн с жёсткой металлической трубкой, осветительный элемент, примитивный окуляр. Для 1944 года — фантастика. Для Льва — каменный век, жалкое подобие того, что он знал. Но это работало. Весь состав делегации был одет в подготовленные стерильные халаты.

Берия, подойдя, скептически оглядел аппарат.

— Стекло и проводочки, игрушка. Что она может?

— Позволяет заглянуть внутрь живого человека без скальпеля, товарищ Берия, — ответил Лев. — Увидеть язву, опухоль, источник кровотечения.

Он сделал паузу, оглядевшись. У стены стоял дежурный хирург, молодой, но уже уверенный в себе выпускник их же института, Дмитрий. Лев встретился с ним взглядом, задав безмолвный вопрос. Тот, бледнея, но не колеблясь, кивнул. Это было частью плана.

— Доктор Волков согласен продемонстрировать на себе. Без полноценной анестезии. Процедура неприятная, но безопасная.

Берия хмыкнул. Сталин наблюдал молча, с непроницаемым лицом.

Процедура заняла менее трёх минут. Дмитрий, сглотнув местный анестетик, мужественно проглотил трубку. Лев, глядя в окуляр, вслух комментировал: «Пищевод проходим… кардия смыкается… слизистая желудка бледно-розовая, без видимых патологий…». На экран небольшого проектора, с трудом собранного Крутовым, передавалось смутное, дрожащее, но узнаваемое изображение — складки желудочной слизистой.

Когда трубку извлекли, Дмитрий, слезясь и кашляя, пытался улыбнуться. Юдин, ассистировавший Льву, наклонился к нему и тихо, так, чтобы слышал только он, прошипел с неподражаемым сочетанием ужаса и восхищения:

— Молодец, Димка. А я-то думал, он Берии предложит проглотить. Спас нас от международного инцидента.

Лев не отреагировал. Он смотрел на Берию. Тот, поправив пенсне, ещё раз взглянул на аппарат, на бледного, но улыбающегося врача.

— Полезно, — констатировал он без эмоций, делая пометку в небольшом блокноте. — Для диагностики. Но лечить-то всё равно резать придётся.

— Не всегда, — парировал Лев. — Иногда достаточно увидеть, чтобы назначить правильное лекарство и избежать ножей. Но да, хирургия — царица медицины. Следующая точка — её величество в действии.

ОРИТ встретил их торжественной, почти религиозной тишиной, нарушаемой лишь ритмичным, металлическим шипением и щелчками. В центре палаты, под прожекторами, работал аппарат «Волна-Э1». Его меха, напоминающие гигантские стальные лёгкие, размеренно сжимались и разжимались, подавая воздух в трубку, введённую в трахею молодого мужчины. Пациент был без сознания, его грудная клетка пассивно поднималась и опускалась в такт машине. На лице — следы перенесённого полиомиелита.

Неговский, бледный от ответственности, но с горящими глазами, стоял рядом, как жрец у алтаря.

— Больной Сергеев, двадцать четыре года, — тихо доложил он Сталину. — Последствия бульбарной формы полиомиелита. Собственное дыхание недостаточное. Без аппарата — смерть в течение часа. С аппаратом — живёт четырнадцатый день. Идёт на поправку.

Сталин подошёл ближе, внимательно, не мигая, смотрел на движение мехов. Его лицо было каменным. Он смотрел долго. Потом перевёл взгляд на Неговского.

— Много таких можно спасти?

Неговский вдохнул полной грудью.

— При массовом производстве аппаратов и подготовке персонала — десятки тысяч ежегодно, товарищ Сталин. Не только от полиомиелита. От травм грудной клетки, отравлений, послеоперационных осложнений… Это — прямая победа над смертью от удушья.

Сталин ничего не ответил. Только молча кивнул, ещё раз взглянул на ритмично дышащий аппарат, и повернулся к выходу. В его молчании было больше весомости, чем в любых словах одобрения.

Спуск в подвал, в царство ОСПТ, был погружением в иную реальность. Влажный, тёплый воздух, густо замешанный на запахах влажной земли, зелени и чего-то сладковато-кислого, ударил в лицо. Фиолетовый свет специальных ламп, отбрасывающий сюрреалистические тени, заливал длинные ряды гидропонных установок, где ровными рядами зеленели листья салата, укропа, лука.

Ворошилов, войдя первым, остановился как вкопанный, широко раскрыв глаза.

— Капуста… без земли? — произнёс он с искренним изумлением, ткнув пальцем в сторону зелени. — Как так?

Лев, стараясь говорить просто, без сложных терминов, начал объяснять принцип питательного раствора, подачи света, контроля температуры. Он видел, как Сталин медленно проходит между стеллажами, внимательно разглядывая систему трубочек и желобов, словно изучая схему неизвестного механизма. Берия же с интересом, но уже профессиональным, осматривал лампы, щупал листья, будто оценивая не пищевую, а оборонную ценность объекта.

— Это не замена полю, товарищ маршал, — подчеркнул Лев, обращаясь к Ворошилову, но глядя на Сталина. — Это инструмент. Инструмент выживания в условиях изоляции. В Арктике, на подводной лодке, в долгосрочной экспедиции. Или… в осаждённой крепости. Он даёт не калории, а витамины, клетчатку, зелень — то, от чего зависит не только физическое, но и моральное состояние людей.

Сталин остановился у края стеллажа, сорвал небольшой листок салата, медленно размял его между пальцами, понюхал. Потом поднёс ко рту и попробовал. Жевал неспешно, с изучающим выражением лица.

— На вкус — трава, — наконец изрёк он. — Но зелёная и своя. Продолжайте.

Дрожжевой цех стал последней, самой тяжёлой точкой. Воздух здесь был густым, влажным и тяжёлым от терпкого, сладковато-гнилостного запаха брожения. Гул работающих насосов и мешалок стоял в ушах. На лицах Маленкова и Ворошилова появились гримасы. Берия же, напротив, казался заинтересованным, его цепкий взгляд скользил по блестящим бродильным чанам, по трубопроводам.

Миша Баженов, в чистом и накрахмаленном халате, с лицом, выражавшим крайнюю степень нервного истощения, поначалу робко объяснял принцип кислотного гидролиза целлюлозы. Но, войдя в тему, забылся, заговорил быстрее, с блеском в глазах, о выходе белка, о перспективах кормовых дрожжей, о том, как из отходов лесной промышленности…

— Достаточно, — сухо перебил его Берия, не повышая голоса, но его слово разрезало речь Миши, как нож. — Понятно. Технология имеет значение. — Он бросил взгляд на Льва, в котором читался ясный, не требующий слов приказ: «Это засекречивается. Полностью». — Дальше.

Дальше делегация поднялась на 5 этаж, в отделение нейрохирургии под руководством Василия Васильевича Крамера. Запах здесь был иной — не дезинфектантов, а чего-то стерильно-металлического, смешанного со сладковатым духом эфира и… человеческого терпения.

В палат лежал боец с вскрытым черепом — сложнейшая трепанация позади, теперь шла борьба за отёк мозга. Крамер, сухопарый и мрачный, как его скальпели, коротко доложил о случае, не отрываясь от графика на диаграмме давления. «Шанс — три к десяти. Но шанс есть», — отчеканил он в ответ на немой вопрос Сталина. Берия, всмотревшись в аппарат для измерения внутричерепного давления (примитивный водяной манометр, собранный Крутовым по эскизам Льва), спросил:

— И много таких аппаратов?.

— Пока один, — ответил Лев. — Прототип. Но если он докажет эффективность…

Берия кивнул, сделал пометку. Здесь не было зрелищности. Здесь была титаническая, почти невидимая борьба на грани возможного.

Затем они проследовали в соседнее, ожоговое отделение под руководством Иустина Ивлиановича Джанелидзе.

Воздух здесь был горячим, влажным и пропитанным запахом танина и обожжённой плоти. За стеклянной перегородкой в специальных кроватях-«балдахинах», созданных для ограничения контакта с бельём, лежали обгоревшие танкисты. Джанелидзе, с лицом, испещрённым морщинами усталости, показал новую мазь на основе сульфадиазина и рыбьего жира.

— Отторжение струпа замедляется, грануляции идут активнее, — пояснил он Ворошилову, который не мог скрыть содрогания. — Но главный враг — сепсис. Бой идёт за каждый процент поверхности тела.

Сталин молча смотрел на забинтованные фигуры, потом спросил Льва:

— Процент возвращения в строй?.

— Среди поступивших с площадью ожога до 30% — шестьдесят пять. Выше — почти ноль. Мы боремся за каждый процент кожи, — честно ответил Лев.

Сталин молча кивнул. Здесь победа измерялась сантиметрами живой ткани.

Следующая отметка экскурсии, отдел трансплантологии Юрия Юрьевича Вороного.

Атмосфера здесь напоминала научную лабораторию, а не клинику. Вороной, аскетичный и сосредоточенный, демонстрировал не пациентов, а схемы, гистологические срезы, графики отторжения.

— Почка Булгакова функционирует, — сухо констатировал он. — Но это исключение, подтверждающее правило. Правило — это иммунный барьер. Мы научились сшивать сосуды. Теперь надо научиться обманывать систему защиты организма.

Он показал клетки в микроскопе, объясняя теорию тканевой несовместимости так сложно, что даже Берия нахмурился. Сталин внимательно слушал, потом спросил:

— Когда будет практический результат?

Вороной взглянул на Льва.

— Через пять-десять лет мы сможем делать это не как подвиг, а как рутинную операцию, — сказал Лев. — Если дадут работать.

— Работайте, — отрезал Сталин. Это было похоже на благословение для самых рискованных, самых футуристических исследований.

Следующий этаж контрастировал с нижними. Здесь было светлее, тише, пахло лекарственными травами и деревом.

Отделение педиатрии и психотерапии Груни Ефимовны Сухаревой. В игровой комнате с контуженным мальчиком Степой работала медсестра. Они молча складывали кубики.

— Терапия средой и занятостью, — тихо пояснила Сухарева. — Мы лечим не таблетками, а распорядком, теплом и доверием. Война калечит не только тела.

Сталин наблюдал за мальчиком, который наконец улыбнулся, поставив кубик на место.

— Это тоже ваш фронт? — спросил он.

— Самый важный, товарищ Сталин, — твёрдо сказала Катя, сопровождавшая группу здесь. — Фронт возвращения души. Без этого любая, самая совершенная физическая реабилитация бессмысленна.

В следующем зале, физиотерапевтического отделения Валентина Николаевича Мошкова, гудели самодельные аппараты для УВЧ-терапии, в другом стоял гул станков и пахло деревом и кожей. Мошков демонстрировал тренажёры для разработки суставов. Но главное впечатление произвела мастерская.

Ефремов, сам без одной руки, ловко управляясь протезом собственной конструкции, показывал механическую кисть с системой тросиков. Кононов, тихий гений-расчётчик, объяснял основы миографии — улавливания сигналов от культи для управления протезом.

— Это будущее, — сказал Лев, когда лейтенант Васильев, ампутант, чью историю все помнили, сделал несколько уверенных шагов на новом, лёгком протезе ноги с коленным шарниром. — Возвращение не просто к жизни, а к полноценному труду.

Ворошилов ахнул. Берия прищурился, оценивая оборонный потенциал. Сталин спросил Васильева:

— Сможешь на станок встать?

— Уже пробую, товарищ Сталин! — бодро, по-военному выкрикнул лейтенант. Это был один из немногих моментов, когда на лицах гостей мелькнуло нечто, похожее на надежду.

Верхние этажи встретили делегацию уже другой атмосферой.

8-й этаж. Антибиотики (З. В. Ермольева, Г. Ф. Гаузе) и Сульфаниламиды (И. Я. Постовский). Здесь царил дух высокой науки. В колбах и чашках Петри кипела невидимая война. Ермольева, энергичная и страстная, показывала линии высокопродуктивных штаммов пенициллина. Гаузе, сдержанный, докладывал о грамицидине С. Постовский демонстрировал схемы синтеза новых сульфаниламидов.

— Это наша артиллерия, — сказал Лев. — Без этого фундамента все хирургические победы были бы напрасны.

Сталин взял пробирку с желтоватым порошком — это был «Крустозин», первый советский пенициллин. Подержал в руках, будто взвешивая его стратегический вес, и молча вернул на место.

11-й этаж. Иммунология (Вороной, Алексей Васильевич Пшеничнов). Зарождающийся, почти пустой отдел с немногими сотрудниками. На стенах — сложные схемы взаимодействия клеток, нарисованные рукой Льва со слов его памяти.

— Самое тёмное, самое важное поле, — объяснял Пшеничнов, всё ещё слегка бледный после своего добровольного заражения тифом. — Здесь мы ищем ключи к вакцинам будущего, к пониманию отторжения тканей, к победе над раком.

Это была демонстрация не результата, а вектора. Берия, просмотрев отчёт о работах, спросил:

— Практическая отдача?

— Через годы, — честно сказал Лев. — Но без этого шага мы упрёмся в потолок'. Сталин кивнул, давая понять, что долгосрочные инвестиции в науку ему понятны.

После душных корпусов и лабораторий простор спортивного комплекса с его бассейном, залами для гимнастики и борьбы, беговыми дорожками, поражал. Воздух был свеж, пахло хлоркой и деревом. Но комплекс… был пуст. Работало несколько человек — инструктор ЛФК занимался с группой выздоравливающих, пара медсестёр делала круги по беговой дорожке.

Сталин, обойдя почти безлюдные залы, остановился, засунув руки в карманы.

— Отгрохали, — произнёс он без эмоций, но в тишине зала это прозвучало громовым укором. — Дворец. А пользуется им, я вижу, от силы пятьдесят человек. В чём смысл, товарищ Борисов? Для отчётной картинки?

Лев почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это был опасный поворот.

— Комплекс построен как часть реабилитационной инфраструктуры, товарищ Сталин. И как элемент будущей модели. Сейчас основные силы брошены на срочное лечение. Но принцип «Ковчега» — не только лечить, но и укреплять. Чтобы не допустить болезни.

Сталин медленно покачал головой.

— Принцип правильный. А исполнение — формальное. Если построили, значит, должны пользоваться. Все. От уборщицы до главного хирурга. Устали? Идите не курить в тамбур, а размяться на тренажёр. — Он повернулся к Маленкову. — Внесите в решение: для всех сотрудников НИИ Ковчег ввести обязательные, нормированные занятия физподготовкой. По часам, с контролем. Здоровый врач — здоровый пациент. Логично?

— Абсолютно логично, товарищ Сталин, — бойко ответил Маленков, делая пометку.

Это было не предложение, а приказ. «Ковчег» получал не только статус, но и новую, обязательную для всех процедуру. Лев понял — теперь ему придётся заставлять выгоревших хирургов и засыпающих на ходу лаборантов заниматься зарядкой. Ради их же блага. Такова была ирония системы.

Финал экскурсии был перенесён в главную столовую. Не в парадный кабинет с банкетом, а в шумный, пропахший пищей зал, где только что отобедали несколько сотен человек. Столы были вымыты, но на них ещё стояли пустые миски из-под щей, крошки хлеба. Делегации подали тот же самый обед, что ели все: постные щи с капустой и крупой, порцию перловой каши с мясной подливкой, компот и кусок чёрного хлеба. Просто, скромно, но сытно.

Сталин ел медленно, тщательно пережёвывая. Он оглядывал зал, смотрел на довольные, усталые лица санитарок и медсестёр, доедавших свой паёк. Берия ел мало, в основном пил компот. Ворошилов, напротив, уплетал за обе щеки, причмокивая:

— Здорово! По-фронтовому!

— Нормы соблюдаются? — спросил Сталин у Льва, отодвинув тарелку.

— Строго. Бригада Екатерины Михайловны контролирует. — Лев не стал упоминать о недавнем конфликте, который привёл к диверсии.

— И хватает? На таких гигантов? — кивнул Сталин в сторону спорткомплекса.

— Благодаря собственным ресурсам ОСПТ и… помощи областного совета — хватает, — дипломатично ответил Лев.

Сталин кивнул, встал.

— Хорошо. Организация чувствуется. И в операционной, и в столовой. Это правильно.

Экскурсия была завершена. Они прошли через всё: от приёмного покоя до лабораторий будущего, от спортивного дворца до солдатской столовой. Они увидели «Ковчег» целиком — как лечащий организм, как научную фабрику, как попытку построить новый быт. И теперь предстояло вынести вердикт. Лев, провожая гостей обратно в административный корпус, чувствовал не облегчение, а пустоту, будто из него за эти три часа выкачали всю энергию, всю волю. Он видел не восхищение в глазах гостей. Он видел холодную, расчётливую оценку. Они смотрели на «Ковчег» не как на чудо, а как на сложный, дорогой, но чертовски полезный механизм. И теперь решали, как его лучше использовать, как подключить к общему валу государственной машины.

После экскурсии по корпусам, после всех показательных операций и демонстраций, группа вернулась в главный административный корпус. Но их повели не в парадный зал заседаний, а в небольшое, уютное помещение на втором этаже, которое обычно использовалось для консилиумов или бесед с родственниками тяжёлых больных. Здесь было тихо, пахло свежей краской и воском, а на столе уже стоял самовар и несколько скромных фарфоровых чашек. Комната, однако, была подготовлена иначе: у стены стояла кушетка, покрытая свежей простынёй, на небольшом столике лежали стерильные инструменты, фонендоскоп и аппарат для измерения давления.

Сталин, сняв китель и оставшись в рубашке, первым вошёл в комнату и окинул её оценивающим взглядом. Он подошёл к столу с инструментами, взял в руки фонендоскоп, повертел его, будто изучая незнакомое оружие, и положил обратно.

— Вы провели для нас экскурсию по своему хозяйству, товарищ Борисов, — сказал он, не глядя на Льва. — Показали, как лечите страну. Теперь предлагаю посмотреть на нас, на её… текущее руководство. Оцените ресурс.

Это не был приказ. Это было предложение, от которого невозможно отказаться. Полу-предложение, полу-испытание. Ворошилов тут же, почти по-детски обрадовавшись, снял китель.

— А мне, Лев Борисович, поясницу бы посмотреть! После вашего прошлого раза полегчало, а вот сейчас, с дороги, опять заныло…

Берия и Маленков переглянулись. Отказаться было бы проявлением слабости или, что хуже, недоверия. Они молча кивнули.

Лев почувствовал, как внутри всё сжимается в холодный, твёрдый ком. Он перестал быть директором института. Он снова стал врачом. Но врачом, чья аудитория была смертельно опасна, а каждое слово должно было быть взвешено на аптечных весах. Он кивнул дежурной медсестре, та, бледная как мел, выскользнула из комнаты, закрыв дверь. Присутствовали только они шестеро: четверо пациентов и двое врачей — Лев и его молчаливая, страшная тень — знание будущего.

— Прошу, Климент Ефремович, — Лев показал на кушетку.

Осмотр был, с одной стороны, предельно простым по методикам 1944 года. С другой — невероятно сложным из-за контекста. Лев работал молча, сосредоточенно, его лицо было маской профессиональной отстранённости. Но внутри бушевала буря.

Ворошилов. Твёрдые, как камень, мышцы вдоль поясничного отдела позвоночника — следствие старых контузий и постоянного перенапряжения. Ограничение подвижности в тазобедренных суставах, начинающийся артроз. При пальпации маршал покряхтывал, но добродушно:

— Ты жми, доктор, я видал всякое!

Лев, применяя приёмы миофасциального релиза, замаскированные под «специальный массаж», чувствовал, как под его пальцами постепенно отпускают глубокие спазмы. Проживёт долго, умрёт своей смертью от обычного старения, — холодно констатировала часть его мозга, принадлежащая Ивану Горькову. Хороший, прочный организм, изношенный, но не убитый.

Берия. Кожа лица с лёгкой желтизной, особенно заметной под глазами. При опросе — жалобы на «тяжесть в правом боку» после еды, периодическую горечь во рту, изжогу. Пульс учащённый, неровный. При пальпации области печени — кратковременная, но отчётливая гримаса болезненности промелькнула на всегда контролируемом лице. Хронический гастрит, перегруженная печень, вероятно, начальные признаки дискинезии желчевыводящих путей. Следствие стресса, нерегулярного питания и, возможно, неумеренности в некоторых вещах, — думал Лев, моя руки после осмотра. Организм с сильным запасом прочности, но ведущий рискованный образ жизни. Причина смерти в будущем… будет не медицинской.

Маленков. Самый «здоровый» на первый взгляд. Крепкое телосложение, но уже с заметным рыхловатым жирком на животе и боках. Давление на верхней границе нормы. Дыхание немного учащённое. Признаки начинающегося ожирения и малоподвижного образа жизни. Сердечно-сосудистый риск на среднесрочную перспективу. Типичный чиновничий синдром, — отметил про себя Лев. Не он будет принимать главные решения в критический момент.

И наконец… Сталин.

Лев подошёл к нему, чувствуя, как тишина в комнате становится абсолютной, давящей. Даже Ворошилов перестал шуршать, устроившись на стуле. Берия наблюдал, не сводя глаз, его пальцы тихо барабанили по колену.

— Разрешите, товарищ Сталин.

Тот кивнул, расстегнул ворот кителя. Лев наложил манжету аппарата на плечо, накачал грушу, приложил фонендоскоп к локтевой ямке. В тишине были слышны только шипение выпускаемого воздуха и, наконец, глухие, напряжённые удары пульса. Столбик ртути остановился на отметке 190, затем медленно пополз вниз, и последний удар прослушался на 110. 190/110. Ярко выраженная артериальная гипертензия. Лев, не меняя выражения лица, сделал вид, что записывает цифры в блокнот. Внутри же всё оборвалось. Гипертоническая болезнь. Степень II, риск 3. Бомба замедленного действия.

Он продолжил осмотр. Аускультация сердца — приглушённые тоны, небольшой систолический шум на верхушке. Лёгкие — чистые, но дыхание несколько жёстковатое (многолетнее курение). Затем он попросил Сталина слегка повернуть голову и приложил раструб фонендоскопа к боковой поверхности шеи, к проекции сонной артерии. И услышал его. Слабый, едва уловимый, свистящий шум, похожий на далёкий ветер в узком ущелье. Шум турбулентного тока крови через суженный просвет сосуда. Атеросклероз сонных артерий. Прямой предшественник ишемического инсульта.

Лев отстранился, собираясь с мыслями. Перед ним сидел человек, чья смерть в 1953 году от геморрагического инсульта была историческим фактом. Фактом из другого времени, другой реальности. А здесь, сейчас, под его пальцами и фонендоскопом, была живая, грубая плоть, в которой эта смерть уже тикала, как часовой механизм в бомбе. Он знал диагноз. Он знал исход. Он представлял себе схемы лечения: гипотензивные препараты, статины, антиагреганты… целый арсенал второй половины XX века, который сейчас был фантастикой. Всё, что он мог предложить, — это диета и режим. Капля в море.

Он закончил осмотр, помог Сталину застегнуть гимнастёрку.

— Спасибо, товарищ Борисов, — сказал Сталин, его тяжёлый взгляд изучал лицо Льва. — Ваше заключение?

— Если можно, товарищ Сталин, несколько общих рекомендаций, — начал Лев, выбирая слова с ювелирной точностью. — Они касаются не только вас, но и всех, чья работа связана с высочайшим нервным и умственным напряжением.

Сталин кивнул, разрешая продолжать.

— Первое и главное — режим труда и отдыха. Мотор, даже самый мощный, не может работать на пределе оборотов постоянно. Ему требуются периоды охлаждения. Это — не слабость. Это — необходимость для долговечности системы. Полноценный сон, хотя бы шесть-семь часов, не подменяемый короткой дремой, — это техническое обслуживание.

— Второе — питание. Меньше острого, солёного, копчёного. Меньше животного жира. Больше простой, отварной пищи, овощей. Это снижает нагрузку на печень и сосуды.

— Третье — контроль. Желательно регулярно, хотя бы раз в месяц, измерять артериальное давление. Знать его рабочие цифры. Сердце — мотор страны, — Лев сделал крошечную, почти неуловимую паузу, — а сосуды — её магистрали. За состоянием магистралей нужно следить постоянно, чтобы вовремя заметить сужение или повреждение. Качество бензина и своевременный техосмотр — залог долгой и бесперебойной работы.

Он говорил общими фразами, но каждое слово было направлено точно в цель. Он не сказал «гипертония» или «атеросклероз». Он сказал «нагрузка на сосуды», «сужение магистралей». Он не прописал лекарств — их не существовало. Он прописал образ жизни, который был почти так же невозможен для этого человека, как полёт на Луну.

Сталин слушал внимательно, не перебивая. Когда Лев закончил, в комнате снова повисла тишина. Потом Сталин медленно поднялся с кушетки, поправил гимнастёрку.

— Ты прямолинейный, Борисов, — произнёс он наконец, и в его голосе, казалось, промелькнула тень чего-то, отдалённо напоминающего уважение. — Не льстишь, не увиливаешь. Говоришь как инженер о машине. Это… хорошо. Буду иметь в виду. А теперь, — он повернулся к остальным, — думаю, нам с товарищами есть что обсудить. О твоём «Ковчеге».

Он вышел из комнаты первым, за ним — Берия и Маленков. Ворошилов, уже заметно размягчённый после процедуры, хлопнул Льва по плечу.

— Спасибо, доктор! Как рукой сняло! Молодец!

Когда дверь закрылась, Лев остался один. Он подошёл к раковине, снова стал мыть руки, хотя они были чистыми. Он смотрел на струю воды и видел не её, а цифры: 190/110. Свистящий шум в сонной артерии. 1953 год. Он только что провёл консультацию века и был абсолютно бессилен. Он поставил диагноз, который нельзя было озвучить, и назначил лечение, которое не могло быть выполнено. Он сказал максимум из возможного и получил вежливый кивок. Это была не победа. Это была констатация. Констатация пределов его власти, пределов его знаний в этом мире. Он мог изменить медицину, но не мог изменить историю. Или мог? Сказав эти общие слова о режиме и диете, посеял ли он хоть крошечное зерно сомнения? Может быть. Но Лев твердо решил, заняться здоровьем Сталина, и заодно создать парочку новых, для этой эпохи, препаратов.

Он вытер руки, поправил китель. Самое страшное было позади. Теперь предстояло выслушать вердикт. И этот вердикт будет определять судьбу всего, что он построил. Он глубоко вдохнул, выпрямил спину и направился к двери. Врач закончил приём. Теперь снова вступал в должность директор и генерал.