Врач из будущего. Возвращение к свету

Глава 17 Демаркация

Утро первого ноября в Куйбышеве выдалось серым и промозглым, но Лев Борисов, стоя у окна своего кабинета, видел не низкую облачность над Волгой. Он видел невидимые контуры следующей битвы — битвы за мирное сознание двух тысяч человек, которые внизу, в гигантском организме «Ковчега», только начинали свой рабочий день. Война отгремела, но её эхо продолжало жить в сжатых челюстях хирургов за операционным столом, в бессознательном напряжении спины у лаборантов, в вздрагивании от неожиданного гула в коридорах. Мир не наступал сам собой, его нужно было сознательно строить, прокладывая демаркационные линии между «тогда» и «теперь». И для этого Лев выбрал самый простой и самый сложный инструмент — движение.

На столе лежали два почти идентичных документа. Первый — внутренний приказ по Всесоюзному научно-клиническому центру «Ковчег». Второй — для отправки в Наркомздрав как «методическая рекомендация передового опыта». Лев взял перьевую ручку, обмакнул её в чернильницу и твёрдым, чётким почерком вывел: «ПРИКАЗ № 1/СП. О введении ежедневной обязательной физкультурной зарядки и программы подготовки к сдаче норм специального комплекса ГТО „Ковчег“ для всего персонала центра…» Он ставил подпись не как главный врач, а как командующий, начинающий новую кампанию.

Дверь открылась, впустив Сашку и Катю. Сашка, едва взглянув на бумагу, фыркнул:

— Физкультурная повинность? Серьёзно, Лев? Они и так на ногах по двенадцать часов. Юдин, я уверен, предпочтёт эти полчаса потратить на то, чтобы пальцы размять, а не на брусьях висеть. Он тебя научно обоснует, с цитатами Бехтерева.

— Именно поэтому, — не отрываясь от подписи, сказал Лев. — Его пальцам нужна не только мелкая моторика, но и прилив крови, который смоет мышечные зажимы от постоянного статичного напряжения. А мозгу — порция эндорфинов вместо адреналина. Это не каприз, Саш. Это клиническая профилактика профессионального выгорания и ошибок.

Катя, опершись о край стола, внимательно читала текст. Её практичный ум сразу выхватил суть:

— Санкции? «Не прошедший курс…» — начала она.

— Не санкции, — перебил Лев, откладывая ручку. — Условие. Сдавший нормы нашего, «ковчеговского» ГТО к Новому году — получает пятнадцать процентов к квартальной премии. Не сдавший — работает над собой с инструктором. Мы не наказываем за слабость. Мы инвестируем в силу. Сила — не для войны теперь. Сила, выносливость, устойчивая психика — наш главный ресурс на ближайшие десятилетия. И личный, и государственный.

Он встал и подошёл к окну, глядя, как внизу, между корпусами, снуют люди. Внутренний голос, холодный и точный, подводил итог: «Мы отвоевали право на жизнь. Теперь нужно отвоевать право на качество этой жизни. У здорового, не выгоревшего врача — на тридцать процентов меньше диагностических ошибок и послеоперационных осложнений. Это не прихоть. Это статистика из будущего, которую я не могу никому показать. Но я могу построить систему, которая даст тот же результат».

Сашка, помолчав, тяжко вздохнул:

— Ладно, генерал. Командуй. Но если Жданов на стрельбище глаз себе выбьет — это на твоей совести.

— Жданов, — парировал Лев, — в юности, наверняка, в «Ворошиловском стрелке» отличился. С пятого ноября начинаем.

Три дня, с пятого по седьмое ноября, спортивный комплекс «Ковчега» напоминал странный, шумный и кипящий эмоциями гибрид полигона, цирка и научного симпозиума.

Первый день, гимнастика и плавание, прошёл под знаком всеобщего, почти ритуального ворчания. Сергей Сергеевич Юдин, облачённый в неизменный костюм, но без пиджака, на брусьях выглядел трагикомическим памятником самому себе: могучий интеллект, столкнувшийся с необходимостью простого подъёма тела. Он выполнял программу с тем же сосредоточенным упрямством, с каким брался за безнадёжного пациента.

— Идея, несомненно, имеет право на существование, — процедил он, сползая с брусьев, — но её реализация, по-видимому, требует отдельных, не задействованных в клинической практике групп мышц. Больше похоже на пытку для поясничного отдела.

В бассейне царила Зинаида Виссарионовна Ермольева. Она плыла стилем, который Миша Баженов, наблюдавший с бортика, тут же окрестил «научным брассом»: жёстко, рационально, без намёка на излишества, точно отмеряя гребки. Неожиданным триумфатором стал тихий, сутулый патологоанатом Игорь Васильевич, о котором все думали, что он лишь и способен, что резать мёртвую ткань. Он прошёл всю дистанцию кролем с такой отточенной скоростью, что инструктор свистнул от удивления. Оказалось, в тридцатые он был чемпионом своего вуза. На его осунувшемся лице впервые за многие месяцы появилась смущённая, мальчишеская ухмылка.

Второй день — стрельба в тире и лёгкая атлетика — выявил раскол. «Фронтовики»: медсёстры, прошедшие Сталинград, санитары-мужчины — безоговорочно царствовали на огневом рубеже. Их движения были экономны, глаза сужены, привыкшие высматривать цель в дыму. «Кабинетные» учёные брали реванш в шахматах, разыгрываемых тут же, в спортзале, и в метании… учебной гранаты. Тут выяснилось, что профессор-биохимик, годами бравший точные веса реактивов, обладает идеальным глазомером.

Сашка, участвовавший из солидарности, к собственному изумлению, выиграл стометровку у молодого, поджарого ординатора. Пересекая финишную черту, он не закричал от восторга, а лишь тяжело упёрся руками в колени, и Лев увидел на лице друга не спортивный азарт, а нечто иное — удивление от того, что тело, зажатое годами административной войны, ещё способно на такой взрыв. Потихоньку, через ворчание и пот, азарт становился общим.

Кульминацией стал третий день. Ночью выпал первый настоящий снег, и соревнования перенесли на лыжную базу за территорией. Морозный воздух, хруст снега, пар от дыхания — это была уже не физкультура, а возвращение к чему-то первозданному, простому и чистому. Формировались смешанные команды для эстафеты: «хирурги + лаборанты», «администрация + санитары». Главный инженер Крутов, неловко разогнавшись на повороте, шлёпнулся в сугроб. Его мгновенно поднял за локоть и, не сбавляя хода, потащил за собой молодой слесарь из его же цеха. Никто не сказал ни слова. Сказать было нечего.

Майор Волков, которого Сашка едва ли не силком загнал на стрельбище, показал результат, заставивший замолчать даже бывалых фронтовиков. Не стрелял — работал. Спокойно, методично, без суеты. Его профессиональная холодность здесь обрела иное, уважительное звучание.

Вечером того же дня в спортзале, пахнущем потом, снегом и мазью для разогрева мышц, состоялось не парадное награждение, а шумное, демократичное собрание. Лев, в гимнастёрке без погон, вручал самодельные, вырезанные Крутовым из жести значки «Отличник ГТО „Ковчега“». Потом он отдаст распоряжение запустить их в серийное производство — первый шаг к созданию собственной, местной традиции.

Когда шум немного стих, Лев поднялся на низкий помост. Он не кричал, говорил ровно, но голос был слышен в самых дальних углах.

— Мы сегодня не ставили всесоюзных рекордов, — начал он. — Мы ставили границу. Между войной, где физкультура была подготовкой к смерти, где каждый рывок, каждый вдох считался с прицелом на окоп или атаку. И миром. Где она — подготовка к жизни. К долгой, продуктивной, здоровой жизни. Граница, которую мы провели сегодня лыжней, чертой на стрельбище, даже этим вашим ворчанием на брусьях — она пройдена. Спасибо.

Молчание, длившееся несколько секунд, было красноречивее любых аплодисментов. Потом кто-то хлопнул, за ним другой — и зал взорвался нестройными, но искренними овациями. Демаркационная линия была проведена.

Пока одни ставили границы на спортивных площадках, другие вели свою, невидимую войну на фронте снабжения. Его штаб разместился в тесном кабинете завхоза Ивана Семёновича Потапова, где пахло старыми сметами, махоркой и вечной тревогой.

За столом, заваленным бумагами, сидели Катя, Варя, Даша и сам Потапов, потиравший лоб так, будто пытался стереть с него глубокую борозду озабоченности.

— Это должен быть не банкет, — чётко говорила Катя, водя пальцем по списку. — И не официальный приём. Пир. Пир возвращения. Всё, что олицетворяет мир, дом, сытость. Не показуха из дефицита, а щедрость из того, что есть и что можно достать.

Потапов стукнул кулаком по столу, зазвенели стаканы.

— Катерина Михайловна, да вы с ума посходили! Сёмга, икра, шоколад… Это ж Москву, Кремль и иностранных гостей снабжать! У нас масло-то выдают, как на фронте, по норме! Я не волшебник!

— Вы — снабженец, Иван Семёнович, — не моргнув глазом, парировала Катя. — А волшебников позовём мы.

Волшебниками оказались Сашка и Миша. Сашка, подключив свои «чёрные» каналы через Громова, выбил дополнительный паёк из спецраспределителя НКВД, оформленный как «продукты для приёма высокого гостя с фронта». Миша, чей химический гений простирался и в область человеческих отношений, договорился с артелью волжских рыбаков: в обмен на несколько упаковок новейшего сульфаниламида для их посёлка они пообещали к семнадцатому числу доставить свежего судака и стерляди.

На кухне царил ад, но ад благотворный. Гигантские котлы булькали, повара и приставленные к ним студенты-медики на подхвате лепили пельмени размером с ладонь. В отдельном углу Варя, отгородившись от суеты, как жрица у алтаря, вымешивала тесто для своего знаменитого яблочного штруделя — по довоенному, венскому рецепту. Запахи — тушёного мяса, свежего хлеба, корицы — были густы и материальны, как обещание. Здесь не было карточек. Здесь была щедрость, собранная по крохам, выстраданная, выторгованная.

Катя, закончив с Потаповым, взяла чистый лист. Список гостей. Ядро команды, конечно. Волков — посадить рядом с Сашкой. Пусть привыкают не к протоколу, а к общему столу. Юдин, Жданов с женой, Крутов. И новые — Лев Ростов и Анна Семёнова из тройки «бериевцев». Лев специально велел их позвать. «Нужно, чтобы они увидели не отлаженный механизм, а семью. Чтобы поняли, что здесь охраняют не секреты, а живых людей», — сказал он. Катя аккуратно вывела имена. Каждое — кирпичик в стене будущего общего дома.

Вечер накануне приезда. В кабинете Льва, заваленном уже другими, стратегическими планами «Здравницы», собрались, чтобы обсудить будущее человека, а не института.

Лев, Катя, Сашка и Дмитрий Аркадьевич Жданов. Чай в стаканах остывал, дым от папирос Сашки висел сизой пеленой.

— Его опыт, знания, полученные в… специфических условиях, бесценны, — осторожно начал Жданов. — Я бы предложил создать и возглавить ему теоретический отдел военно-полевой медицины. Систематизировать всё, что мы наработали, поднять на новый уровень.

— Теория — это хорошо, — хрипло возразил Сашка. — Но Леха — практик до мозга костей. Ему дело в руки надо. Организация медслужбы на тех же новых стройках, газопроводе, о котором ты говоришь. Там логистика, там люди, там результат виден сразу.

Катя, молча слушавшая, наконец встряла, и её голос прозвучал резковато:

— А вы его спросили? Все вы решаете, куда его вписать, как ценный ресурс. Он прошёл ад, а вы его в планы засовываете, будто он станок, а не человек. Он вернулся домой. Сначала пусть поймёт, что это до сих пор дом.

Лев смотрел в окно на тёмные очертания «Ковчега», усыпанные точками окон. Он резюмировал, обрывая спор:

— Катя права. Все вы правы. Поэтому мы не можем решить за него. Мы можем только предложить. Должность… пусть он сам её для себя придумает. Пройдётся по этажам, посмотрит на всё новыми глазами. У него отпуск на три месяца. А потом… — Лев сделал паузу, выбирая слова. — «Начальник управления стратегической реабилитации и новых угроз». Что-то вроде того. Будем думать.

В комнате повисло понимающее молчание. Все услышали не название должности, а миссию. Речь шла не о прошлой войне, а о будущих: с радиацией, с психологическими травмами, с невидимыми последствиями видимых побед. Решение было принято без слов: не давить. Ждать. Дом должен был принять своего жильца сам.

Станция «Безымянка» в семь утра восемнадцатого ноября была ледяным чистилищем. Ранний мороз сковал всё: перроны, рельсы, воздух, который резал лёгкие. Из трубы одиноко стоящего паровоза валил густой белый дым, медленно тая в сером свете.

На перроне стояли взрослые и дети. Андрей, сжимавший в руках самодельный плакат «ДЯДЯ ЛЕША, МЫ ТЕБЯ ЖДАЛИ!», Наташа с рисунком, где палка-стрелка колола танк, и маленький Матвей, спрятавшийся за мамину, Дашину, шубу. Дети молчали, подавленные серьёзностью момента и холодом.

Из тамбура вагона вышел человек. Он не вышел — появился, чётким, отлаженным движением, мгновенно оценив пространство. Не тот долговязый пацан. Плечи, расправленные шинелью генерал-лейтенанта, короткая, жёсткая щетина с густой проседью у висков, прямой, глубокий шрам, пересекающий правую бровь и уходящий под волосы. Глаза, серые и холодные, за секунду просканировали перрон, отметили тени, выходы, замерли на группе. Потом нашли свои лица. И остановились.

Сначала двинулись дети. Андрей не выдержал, сорвался с места и, поскользнувшись, врезался в Лешу, обхватив его за ноги в толстых валенках. Леша замер. Потом медленно, будто преодолевая сопротивление невидимой пружины, опустил руку в кожаной перчатке и положил ладонь на детскую шапку-ушанку. Жест был невероятно бережным, почти невесомым, контрастируя с его собранной, стальной фигурой.

Потом он поднял глаза. Взгляд скользнул по Кате, задержался на Сашке и упёрся в Льва. И только тогда, с опозданием, словно сигнал шёл издалека, в уголках его глаз обозначились морщинки, а губы дрогнули, наметив улыбку. Не широкую, не мальчишескую. Внутреннюю, доходящую до поверхности с трудом.

Мужики сошлись. Объятия были крепкие, молчаливые, с хрустом шинельного сукна. Сашка, хрипя, выдохнул ему в ухо:

— Ну ты, блин… Генерал. Рад тебя видеть, брат.

Леша ответил, и его голос, охрипший, прозвучал тихо:

— Сам такой.

Катя подошла, не плача. Её лицо было искажено не рыданием, а таким напряжением, будто она сдерживала стон. Она обняла его, прижалась щекой к холодной шинели и что-то быстро-быстро прошептала на ухо. Он кивнул, закрыв глаза на мгновение.

Потом Леша осторожно отцепил от себя Андрея, подошёл к Наташе, взял у неё из рук рисунок. Рассмотрел.

— Это ты? — спросил он, и голос его стал чуть мягче.

— Я, — кивнула Наташа.

Тогда он легко, почти без усилия, взял её на руки. Девочка ахнула от неожиданности и его силы. И он, держа её, глядя уже поверх её головы на Льва, Сашку и Мишку, сказал очень тихо, но отчётливо:

— Вот и… финишная черта. Я дома.

Отдельный зал столовой к вечеру превратился в шумный, тёплый, светлый остров. Стол, сколоченный из нескольких обычных, ломился. Не от деликатесов, а от щедрости: огромные блюда с пельменями, горы отварной картошки с укропом, солёные огурцы, квашеная капуста, тушёная в котлах с мясом, дымящаяся уха из волжской стерляди. В центре — штрудель Вари, разрезанный на куски, с которого стекал янтарный яблочный сок.

Леша сидел между Сашкой и Катей. С него сняли шинель, и в простой солдатской рубахе без знаков различия он казался более уязвимым, но и более своим. Он ел. Не торопясь, но с сосредоточенной, почти хирургической тщательностью, пробуя каждое блюдо. Его «спасибо», кивок, когда ему подкладывали добавку, были краткими и настолько искренними, что заменяли длинные речи.

Тосты поднимались сами собой, без протокола. Сашка — «чтобы больше не теряться, ни на час, ни на год!». Юдин, с бокалом нарзана — «за крепость нервов, которая в нашем деле всегда была и будет важнее крепости бицепсов». Жданов — «за человека как точку отсчёта новых исследований, за то, что он вернулся давать нам материал для этих исследований». Леша слушал, кивал, иногда уголок его рта дёргался в подобии улыбки.

Когда очередь дошла до него, он встал. Не спеша. Поднял свою стопку — простой, резкой водки. Обвёл взглядом стол, этот круг знакомых и не очень лиц, это свой, выстраданный тыл.

— За то, что был куда вернуться, — сказал он хрипло и очень просто. — И за вас. Это… главная моя победа.

Он опрокинул стопку одним движением, выпил до дна. Все молча последовали его примеру. Вес этих слов понимали все.

Катя, сидевшая напротив, заметила то, что не увидели другие. За столом, чуть в стороне, сидела старший лейтенант Анна Семёнова. Вся вечер она, обычно сдержанная и наблюдательная, не сводила с Леши глаз. Но не с генерала, не с объекта наблюдения. С человека. В её взгляде было нечто большее, чем служебный интерес — сосредоточенное, почти болезненное внимание.

Катя, под предлогом передать Леше блюдо с огурцами, наклонилась к нему и тихо, под шум голосов, прошептала:

— Смотри, на тебя уже ордера составляют. Семёнова, новенькая наша. Не спускает с тебя глаз весь вечер.

Леша, следуя её взгляду, встретился глазами с Анной. Та не отвела взгляд, лишь чуть задергались её скулы. Леша, поймав себя на этом, смущённо, по-пацански, опустил глаза в свою тарелку и буркнул Кате:

— Да брось ты…

Но в его голосе не было раздражения. Была лёгкая растерянность.

Вечер длился. Леша смеялся над какой-то шуткой Сашки, подхватывал тост, говорил с Крутовым о станках. Но иногда его смех обрывался на полуслове. Взгляд внезапно становился отсутствующим, пустым, устремлялся в никуда, в какую-то внутреннюю, недоступную другим тишину. Он ловил себя на этом, делал почти физическое усилие, морщился и возвращался в общий разговор. Эти краткие секунды ухода в себя видели Лев и Катя. Они понимали — демаркационная линия проведена, но война, отступив с полей, не капитулировала. Она затаилась внутри. И предстоящая битва за мир могла оказаться самой долгой.

Поздний вечер раскалывался на две параллельные реальности.

В одной, в чистой, пахнущей свежей краской и морозом квартире Леши, царил уютный хаос. Сашка, сняв китель и закатав рукава, возился с железной рамой новой кровати, привезённой со склада. Леша, уже в простой тёмной рубахе, молча помогал, подавая инструменты. Они почти не говорили, курили, выпуская дым в холодный воздух комнаты, ещё не прогретой после проветриваний.

— Держи, — наконец сказал Сашка, доставая из холщового мешка деревянную коробку. — Подарок. Мы с Наташкой тебе сделали.

Леша открыл крышку, внутри лежали кубики. Но не обычные, с буквами. На каждой грани была аккуратно выжжена схематичная, но узнаваемая картинка: сердце, лёгкое, мозг, желудок, почка, печень.

— Чтобы будущему… ну, в общем, — Сашка мотнул головой, смущённо пряча глаза. — Чтобы твой ребенок анатомию с пелёнок знал. Или она.

Леша взял один кубик, перевертел в пальцах. Шероховатое дерево, тёплое от прикосновения. На его лице, жёстком и усталом, впервые за весь вечер появилось выражение, похожее на беззащитный, мирный покой. Что-то детское и глубоко человеческое.

— Спасибо, брат, — тихо сказал он.

В другой реальности, в строгом, аскетичном кабинете майора Волкова, горела только настольная лампа. Волков писал. Его перо выводило сухие, отчётные фразы на бланке служебной записки, адресованной полковнику Артемьеву в Москву.

«…Генерал-лейтенант Морозов А. В. прибыл в расположение НИИ „Ковчег“ 18.11.44 г. Состояние внешне стабильное, пользуется абсолютным, неформальным авторитетом у ядра коллектива, что было подтверждено в ходе неофициальной встречи. Наблюдаются отдельные, эпизодические признаки хронической усталости и повышенной ситуационной настороженности, характерные для лиц, длительное время выполнявших спецзадания в условиях фронта и глубокого тыла противника. Социальная и бытовая интеграция проходит без видимых осложнений. Считаю возможным и целесообразным его последующее назначение на одну из руководящих должностей в структуре ВНКЦ для легализации и максимально полезного применения уникального оперативного и организационного опыта в условиях мирного строительства…»

Он закончил, перечитал, запечатал конверт. Это был не донос. Это была страховка и профессиональная рекомендация, которую один офицер невидимого фронта давал другому. Защищая его от системы, частью которой был сам.

Раннее утро девятнадцатого ноября застало Льва и Катя на балконе их квартиры. Они пили чай, молча глядя, как над корпусами «Ковчега» розовеет небо. Гигантский институт внизу ещё спал, и в этой предрассветной тишине были слышны только их собственные дыхания.

— Ну, как ты его находишь? — наконец спросила Катя, не глядя на мужа.

Лев долго молчал, собирая мысли.

— Живым, — сказал он наконец. — И глубоко раненым. И невероятно сильным. Таких… сейчас не делают. Их переплавляет война в особую сталь. Красивую и очень опасную. В ней всегда есть внутренние трещины.

— Он будет работать? Как думаешь? — снова спросила Катя.

— Будет, — уверенно ответил Лев. — Ему нужно дело, как нам с тобой — воздух. Чтобы не сойти с ума от этой… мирной тишины. Мы дадим ему не должность, а задание. Восстанавливать других таких же, как он. Искать способы лечить раны, которые не видны на рентгене.

Они замолчали, наблюдая, как первые лучи солнца золотят края крыш. Лев думал о том, что вчера завершился долгий цикл — ожидания, неопределённости. Сегодня начинался новый, самый сложный — интеграции, работы, жизни. «Демаркационная линия», — вдруг сказал он вслух.

Катя вопросительно посмотрела на него.

— Мы её провели, — пояснил Лев. — Праздником, спортом, этим пиром. Теперь мы все по разные стороны этой линии. Там — война и Леша-командир. Здесь — мир и Леша… наш. Будем надеяться.

В семь утра спортивный зал «Ковчега» был пуст и пропитан запахом дерева, мастики для пола и прохладой. Лев, в простых тренировочных брюках и майке, вошёл, привычно взяв со стойки полотенце. И остановился.

В дальнем углу зала, на матах, один человек отрабатывал комплекс вольных упражнений. Движения были не гимнастическими, не спортивными. Они были функциональными, мощными, лишёнными лишней амплитуды: перекаты, резкие подъёмы, имитация освобождения от захвата, короткие, взрывные удары ногой по воображаемому противнику. Это была физкультура бойца, а не атлета. Физкультура, целью которой была не победа на соревнованиях, а выживание в бою.

Леша. В таких же простых шортах и майке, с сосредоточенным, отрешённым лицом. Каждая мышца на его спине и плечах играла под кожей, движения были отточены до автоматизма.

Лев не стал ему мешать. Молча встал рядом и начал свой обычный комплекс — более плавный, растягивающий, врачебный. Они занимались параллельно, не пересекаясь, не разговаривая. В зале стоял лишь ритмичный звук их дыхания, шорох ткани о маты, глухой стук тела о пружинящее покрытие при отработке падения.

И тогда Леша, не прерывая движения, не глядя на Льва, сказал слегка запыхавшимся, но ровным голосом:

— Спасибо, Лев. За встречу, за стол, за… дом.

Лев, выполняя наклон вперёд, ответил так же, не оборачиваясь:

— Дом — он твой. Это ты его строил когда отсюда уезжал.

Пауза. Леша сделал резкий перекат через плечо, вскочил на ноги.

— Значит, буду достраивать.

Они закончили почти одновременно, взяли полотенца, вытерли лица. Леша оглядел пустой зал, тренажёры, гантели на стеллажах.

— А на лыжах тут есть где? — спросил он деловым тоном.

— За территорией, лесная база. В субботу сходим.

— Договорились.

Они вышли из зала вместе, плечом к плечу, в коридор, где уже начинали звучать первые шаги, голоса, гул пробуждающегося института.