Врач из будущего. Возвращение к свету

Глава 5 Пир и дефицит ч. 2

На втором этаже, в операционном блоке, воздух был другим — стерильным, холодным, с едким запахом хлорамина и эфира. Здесь царил Фёдор Григорьевич Углов. Лев застал его в предоперационной, где на столе лежал мужчина лет сорока с явной клиникой «острого живота»: доскообразное напряжение мышц, болезненность в правой подвздошной области, но температура субфебрильная.

— Аппендицит? — тихо спросил Лев, надевая халат.

— Не похоже, — буркнул Углов, изучая анализы. — Лейкоциты повышены, но не критично. Боль мигрирует. И начиналось не с эпигастрия. Чёрт его знает. Резать будем — посмотрим.

— А если не аппендицит? — Лев подошёл к столу, положил руку на живот пациента. Тот застонал. — Фёдор Григорьевич, помните те эндоскопы, что Крутов делал для интраоперационной ревизии брюшной полости?

Углов нахмурился.

— Помню, игрушки. Толку от них — чуть. Освещение слабое, обзор мизерный.

— Но достать до правой подвздошной ямки можно. Если это дивертикулит Меккеля, или, не дай Бог, опухоль, мы зря резать будем. Давайте глянем.

Углов вздохнул, и кивнул медсестре.

— Несите «глазок» Крутова. И лампу помощнее.

Через десять минут примитивный эндоскоп — металлическая трубка с линзами и лампочкой на конце — был введён через маленький разрез. Лев смотрел в окуляр, медленно поворачивая трубку. На экране (зеркальце, направленное на белый лист) Углов и ассистенты видели смутное, колеблющееся изображение: петли кишок, сальник… И вдруг — чёткий, воспалённый, перфорированный на верхушке отросток, отходящий от подвздошной кишки примерно в 50 см от илеоцекального угла.

— Чёрт! — выдохнул Углов. — Дивертикул. И уже дырявый. Ну что ж, Лев Борисович, ваша взяла. Резать всё равно надо, но теперь знаем, куда. — Он уже поворачивался к инструментальному столу, но не удержался от ворчания: — Раньше резали — и Бог в помощь. А теперь ты заставляешь подглядывать в эту трубочку, как астроном какой! Наука, ёлки-палки!

Лев улыбнулся, отходя от стола. Медицинский цинизм был лучшим свидетельством того, что технология прижилась. Ею уже ругались, значит, пользовались.

На этом же этаже, в новом реабилитационном центре, пахло деревом, лаком и потом. Здесь царил другой дух — не борьбы со смертью, а мучительного возвращения к жизни. В цеху протезирования, среди станков и верстаков, стоял молодой лейтенант, лет двадцати пяти, с аккуратно зашитой культёй левого предплечья. Перед ним на столе лежала тёмная, блестящая конструкция из дюраля, кожи и тонких тросиков — рабочий прототип биоуправляемой кисти.

Инженер Ефремов, сам передвигавшийся на костылях, с сосредоточенным видом возился с культёй, прикрепляя датчики, считывающие электрические потенциалы мышц.

— Не получается, Борис Фёдорович, — с отчаянием в голосе сказал лейтенант. — Я напрягаю, а она… дёргается как попало.

— Потому что ты не «напрягаешь», а пытаешься рукой, которой нет, — спокойно ответил Ефремов. — Забудь про руку. Думай про действие. Хочешь взять стакан — представь, как берёшь. Мозг сам подаст нужный сигнал.

Лев наблюдал, прислонившись к косяку. Он видел, как по лицу лейтенанта проступает гримаса усилия, как дрожит культя. Протез лежал неподвижно.

— Давайте иначе, — тихо сказал Лев, подходя. — Лейтенант, как вас?

— Васильев.

— Васильев. Вы играли до войны во что-нибудь? На гитаре? На баяне?

— На… на балалайке немного, — удивлённо ответил тот.

— Вот и думайте не о стакане. Думайте о том, чтобы зажать струну. Тонкое, точное движение. Попробуйте.

Васильев закрыл глаза. Его лицо расслабилось. Культя дрогнула едва заметно. И три пальца на протезной кисти плавно, почти беззвучно сошлись, имитируя щипок.

Тишина в цеху стала звенящей. Потом Ефремов хлопнул себя по лбу.

— Гениально! Не действие, а образ действия! Лев Борисович, да вы…

Но он не договорил. Васильев открыл глаза, увидел сомкнутые пальцы протеза, и по его лицу, суровому, обветренному, потекла единственная, тяжёлая, мужская слеза.

— Получилось… — прошептал он.

Лев отошёл, дав ему время наедине с этой маленькой, огромной победой. Он смотрел на свои собственные, целые, сильные руки. Инструменты, которые могли провести сложнейшую операцию. Но создать механизм, который вернёт человеку чувство себя целым — это было искусство другого порядка. И они уже делали это здесь и сейчас.

Возвращаясь в свой кабинет, он чувствовал редкое, почти забытое чувство — удовлетворение. Система работала, знания воплощались. Люди спасались. Это был тот самый «шедевр рутины», ради которого всё затевалось. Он вошёл в кабинет, на ходу снимая халат, и собирался было продиктовать Марии Семёновне мысли по поводу ускорения работ по гормонам, как дверь распахнулась.

Ворвался Иван Семёнович Потапов, завхоз, заместитель Сашки по АХЧ. Его лицо, обычно красное и деловитое, было пепельно-серым. На лбу сияли капли пота. Дышать он не мог, словно пробежал все шестнадцать этажей.

— Лев Борисович… — он охнул, схватившись за косяк. — Беда. Только что… с городского продовольственного комбината… телефонограмма…

— Иван Семёнович, успокойтесь. Сядьте. Воды, — распорядился Лев, указывая на стул. Но Потапов не садился.

— Не могу! — выдохнул он. — С первого июня… Они сворачивают поставки. На семьдесят процентов! Мука, крупа, овощи, мясо, масло… всё! Всё, что идёт нам по тыловому пайку!

Холодная тяжесть опустилась в живот Льва. Он медленно обошёл стол, сел в своё кресло. Руки сами легли на полированную столешницу, пальцы растопырились, впиваясь в дерево.

— Причина? — его собственный голос прозвучал удивительно спокойно.

— Разруха! — почти закричал Потапов. — Говорят, эшелоны с зерном из Украины, с Кубани не доходят — пути разбиты, вагонов нет. Свои элеваторы на ремонте. Рабочие с комбината разбежались — кто в деревню, кто на восстановление заводов. Город, говорят, на грани! Нам оставляют только… только паёк для стационарных больных. По минимальной госпитальной норме! А всех остальных… — он махнул рукой в сторону окна, за которым виднелись корпуса, дома, детсад, — сотрудников, их семьи, детей, студентов… студентов-то пятьсот человек! На десять с лишним тысяч ртов — крохи!

Цифры мгновенно выстроились в голове Льва. 2100 штатных сотрудников. Плюс в среднем по два члена семьи — ещё четыре тысячи. Пятьсот студентов. Прикреплённое население городка — ещё несколько тысяч. Более десяти тысяч человек. Хлебная норма для иждивенца — 400 грамм. Даже если урезать до 300… Тысяча двести килограмм хлеба в день. Только хлеба. А ещё крупа, овощи, хоть какая-то белковая составляющая… Запасов, которые были, хватит на неделю, от силы на две, при жёсткой экономии. А потом — голод. Не абстрактный, а здесь, в стенах его «Ковчега». Слабость, апатия, падение дисциплины, рост заболеваемости, вспышки инфекций на фоне снижения иммунитета. Коллапс системы, которую он строил двенадцать лет, не из-за бомбёжки или диверсии, а из-за пустых желудков.

Лицо его стало каменным. Глаза, секунду назад жившие удовлетворением от удачных операций, остыли, сузились. В них вспыхнул тот самый холодный, стратегический расчёт, с которого когда-то начинался весь этот путь. Праздник, триумф, звёзды Героя — всё это отодвинулось, как декорация. Реальность ударила ниже пояса. И война, оказывается, не кончилась. Она просто сменила фронт.

— Мария Семёновна, — сказал Лев, не повышая голоса. — Немедленно собрать в штабе: Катю, Сашку, Жданова, Крутова, Потапова, заведующего подсобным хозяйством, секретаря парткома. Через пятнадцать минут. Всем остальным отменить все плановые совещания.

Он поднял глаза на Потапова.

— Иван Семёнович, принесите всё, что есть: остатки по складам, точные цифры от комбината, нормы. И садитесь. Вам отсюда не уходить.

Завхоз, увидев это выражение на лице директора, почему-то успокоился. Кивнул и выбежал.

Лев повернулся к окну. Его «Ковчег» цвёл в майском солнце. Цвёл иллюзией неуязвимости. А в основании этой иллюзии уже треснул фундамент. И теперь предстояло не оперировать, не изобретать, а заниматься самой древней, самой примитивной борьбой — за хлеб насущный. Он взял со стола красный карандаш, которым обычно отмечал на картах эпидемиологические очаги. Подошёл к большой карте институтских земель, висевшей на стене. Обвёл карандашом периметр городка, подсобные поля, берег Волги. Получился красный круг. Новый фронт. Самый беспощадный.

Кабинет на шестнадцатом этаже, который обычно казался просторным и светлым, теперь был заполнен до отказа напряжённой, почти осязаемой тишиной. Воздух стоял тяжёлый, с примесью запаха махорки от Сашки и резкого одеколона Крутова. Лев сидел во главе стола, не в генеральском кителе, а в расстёгнутой рубашке с закатанными рукавами. Перед ним лежали сводки Потапова, испещрённые колонками цифр, которые кричали об одном: катастрофа.

Собралось ядро: Катя с её неизменным блокнотом, Сашка, ссутулившийся и постаревший за последний час, Жданов, нервно постукивающий карандашом по стеклу стола, главный инженер Николай Андреевич Крутов, чьё лицо выражало готовность к любым техническим подвигам, но не к этому, Иван Семёнович Потапов, по-прежнему бледный, и два новых лица — заведующий подсобным хозяйством Пётр Игнатьевич, бывший агроном с умными, птичьими глазами за толстыми стёклами очков, и секретарь партийной организации института Семён Васильевич, человек осторожный и привыкший оценивать политические последствия.

— Ситуация, — начал Лев без преамбул, и его голос, низкий и ровный, прорезал тишину, — проста, как пуля. С первого июня городской продкомбинат сокращает поставки на семьдесят процентов. Оставляют только паёк для лежачих больных в стационаре. Остальные — сотрудники, их семьи, дети, студенты — остаются за бортом. Цифры у вас перед глазами. Запасов при самом жёстком режиме экономии — на десять-четырнадцать дней. Потом — голод. Вопрос один: что будем делать. Предлагайте.

Первым, как всегда, взорвался Сашка. Он вскочил, упёршись руками в стол.

— Да как они смеют⁈ После всего! Мы — флагман! Герои Соцтруда, блин, через одного! Генералы! Я поеду в этот их комбинат, я им все мозги…

— Садись, Александр Михайлович, — спокойно перебила Катя, не поднимая глаз от блокнота. — Твои мозги сейчас нужны здесь. Криком делу не поможешь.

— Но связями — да, — продолжил Лев. — Это пункт первый. Саша, ты и я. Давим на Горсовет, на Облсовет, через Громова на НКВД, если надо. Используем всё: статус, награды, стратегическое значение «Ковчега». Нам нужно исключение, временная квота, любой дополнительный ресурс. Но рассчитывать только на это — самоубийство. Дальше.

Катя подняла голову.

— Пункт второй. Немедленное введение жёсткого внутреннего нормирования. Сегодня же. Аудит всех складов, от пищеблока до запасов в лабораториях (у нас же спирт, глюкоза, сухое молоко для экспериментов). Централизованная выдача. Приоритет — детям, кормящим матерям, тяжелобольным, потом — персонал, выполняющий критически важные работы. Студентов переводим на частичное самообеспечение. Это вызовет ропот, недовольство.

— Ропот лучше цинги и голодных обмороков, — отрезал Лев. — Делай. Это твоя зона.

— Сделаю, — коротко кивнула Катя, делая пометку.

Слово взял Пётр Игнатьевич. Его голос был тихим, но уверенным.

— Третий пункт, Лев Борисович. Наше собственное хозяйство. Сейчас это: две теплицы на 200 квадратных метров, свинарник на двадцать голов, курятник на сотню кур, огород в два гектара. Производим около 15% от потребностей в овощах, 5% — в мясе и яйцах. Капля, как правильно заметил Иван Семёнович.

— Но её можно увеличить? — спросил Лев.

— Можно. Но не мгновенно. — Агроном снял очки, протёр их. — Все свободные земли внутри ограды и за ней — это ещё около десяти гектаров. Их можно засеять скороспелыми культурами: редис, салат, шпинат, потом — капустой, свёклой, картофелем. Но нужны семена, удобрения, техника. И главное — руки. Мобилизовать на сельхозработы можно студентов, часть вспомогательного персонала, но это отвлечёт их от основных обязанностей. И урожай — через два-три месяца. У нас этого времени нет.

— Технику дам, — хрипло сказал Крутов. Он до сих пор молчал, обдумывая. — У нас в депо два списанных «полуторки» и один «ЗИС». Я их за неделю переделаю в трактора. Прицеп, бороны… сделаем. Удобрения… — он почесал затылок, — с химиками посоветуюсь. Селитры, наверное, можно наскрести. Но это всё — на будущее.

— Есть ещё вариант, — тихо вступил Жданов. Все повернулись к нему. — Он не системный. Он… человеческий. Мы можем обратиться не к государству, а к самим людям. К коллективу. Объяснить ситуацию честно, не скрывая. Объявить, условно, «продовольственный десант». У многих сотрудников есть родственники в окрестных сёлах. Можно организовать выездные группы для закупок продуктов напрямую у колхозов, у единоличников. Кто-то умеет рыбачить — Волга под боком. Кто-то может сдавать излишки со своих огородов в общий котёл. Это не система, это паллиатив. Но это может дать нам те самые две-три недели передышки, пока не заработают свои посевы и не подействует давление на власти.

Наступила пауза. Семён Васильевич, парторг, нахмурился.

— Товарищ Жданов, это… стихийно. Неорганизованно. Может привести к спекуляции, к злоупотреблениям.

— А голод приведёт к воровству и бунту, — сухо парировал Лев. — Идея Дмитрия Аркадьевича имеет право на жизнь. Но под жёстким контролем. Всё, что будет привезено, — сдаётся на общий склад, учитывается и распределяется по тем же нормам. Никакой самодеятельности. Организовать это должен кто-то с железной рукой и абсолютным авторитетом.

Все взгляды невольно переместились на Сашку. Тот сначала удивлённо поднял брови, потом кивнул, сжав челюсть.

— Понял. Буду и «давить», и «десантом» командовать. Только дайте людей, транспорт и бумагу от твоего имени, Лев, чтобы меня в деревнях слушались.

— Будет, — сказал Лев. Он обвёл взглядом собравшихся. — Итог. Четыре фронта. Первый: давление на власти (я и Сашка). Второй: жёсткое внутреннее нормирование (Катя). Третий: максимальное расширение собственного производства (Пётр Игнатьевич и Крутов). Четвёртый: мобилизация внутренних ресурсов коллектива, закупки «снизу» (Сашка и Жданов). Создаём Штаб продовольственной безопасности. Руководитель — Сашка. Заседания — ежедневно, в восемь утра. Отчёты — мне лично. Вопросы?

Вопросов не было. Была тяжёлая, ясная решимость. Каждый понимал свою роль. Лев откинулся на спинку кресла.

— Тогда всё, за работу. Иван Семёнович, останьтесь, уточним цифры по складам.

Кабинет опустел, наполняясь тревожной энергией действий. Лев подошёл к карте, висевшей на стене. Он взял красный карандаш и жирно обвёл уже намеченный периметр «Ковчега». Затем провёл стрелки к соседним сёлам, к Волге, к городскому комбинату. Получилась схема обороны и снабжения. Как в сорок первом. Только враг был невидим, абстрактен и оттого ещё страшнее. Его звали Дефицит.

— Победа, — пробормотал он себе под нос с горькой, кривой усмешкой, глядя на золотые звёзды Героя, лежавшие в открытой коробке на столе. — А теперь давайте её закрепим. На пустой желудок.

Он резко развернулся, подошёл к столу, нажал кнопку звонка.

— Мария Семёновна, попросите ко мне товарища Громова. Срочно. И принесите, пожалуйста, чаю. Крепкого, без сахара.

Он сел, закрыл глаза на секунду. За окном цвёл его город, его детище, его Ковчег. И теперь ему предстояло спасать его не от ран и болезней, а от самой примитивной, древней угрозы. И в этом не помогли бы ни скальпель, ни пенициллин, ни генеральские звёзды. Только холодный расчёт, воля и умение заставить работать на спасение каждый квадратный метр земли, каждую человеческую связь, каждый грамм доверия, накопленный за годы войны.

Работа начиналась.