Врач из будущего. Возвращение к свету

Глава 13 Вердикт

Малый зал Учёного совета, куда их проводили, был не таким, как прежде. За считанные часы его подготовили к приёму высочайших гостей: тяжёлый дубовый стол накрыт зелёным сукном, расставлены графины с водой, лежат отточенные карандаши и чистые листы бумаги. Но атмосфера была не рабочей, а судебной. С одной стороны стола сели Лев, Катя, Юдин, Жданов и Неговский — как подсудимые, ожидающие приговора. С другой, после короткого перерыва, вошли Сталин, Берия, Маленков и Ворошилов. Они сели, не глядя на «команду Ковчега», и это молчаливое игнорирование было страшнее любых вопросов.

Сталин занял место в центре. Он не спешил. Достал трубку, не торопясь набил её табаком, прикурил. Дымок, едкий и густой, медленно пополз к потолку. Все ждали. Тишину нарушало лишь сухое потрескивание табака и мерное тиканье настенных часов. Лев сидел, положив ладони на колени, стараясь дышать ровно. Он анализировал каждую деталь: слегка прищуренный взгляд Сталина, быстрые, как у ящерицы, движения глаз Берии, который изучал бумагу перед Маленковым, довольную, румяную невозмутимость Ворошилова. Его собственное сердце билось медленно и гулко, как молот в наковальне.

Наконец, Сталин отложил трубку в сторону. Его взгляд, тяжёлый и влажный, обвёл присутствующих и остановился на Льве.

— Ваш «Ковчег» — правильное дело. — Голос был тихим, чуть хриплым, но каждое слово звучало отчётливо, будто высекалось на камне. — Нужное. Я видел не просто больницу. Я видел умную организацию, дисциплину. Преданных своему делу людей, которые понимают государственную важность своей работы. — Он сделал паузу, дав этим словам прочно лечь в тишину. — Такие кадры и такие институты — золотой фонд страны. В войне они спасали армию. В мирное время они будут ковать здоровье народа. Это — стратегически верно.

Он кивнул Маленкову. Тот, поправив очки, взял со стола небольшой, уже подготовленный лист с тезисами.

— По итогам ознакомления и на основании указаний товарища Сталина, принимаются следующие решения, — начал Маленков своим ровным, бесцветным голосом чиновника-исполнителя. Он говорил, не глядя в глаза собеседникам, скользя взглядом по строчкам. — Первое. Аппарат искусственной вентиляции лёгких «Волна-Э1» и наборы для эндоскопических исследований принимаются на вооружение военно-медицинской службы Красной Армии. Государственному комитету обороны поручается в месячный срок рассмотреть вопрос о развёртывании их серийного производства на мощностях завода «Красногвардеец» в Ленинграде.

Лев почувствовал, как где-то глубоко внутри, сквозь ледяную скорлупу сосредоточенности, пробивается первый, слабый росток невероятного облегчения. Они приняли. Значит, всё было не зря. Он видел, как Неговский, сидящий рядом, чуть заметно вздрогнул и сжал кулаки на коленях, чтобы не выдать эмоций. Крутов где-то в углу зала, вероятно, сейчас переживает тихий восторг и тут же начинает подсчитывать, сколько станков потребуется для конвейера.

— Второе, — продолжал Маленков. — Научно-исследовательскому институту «Ковчег» присваивается статус Всесоюзного научно-клинического центра по проблемам травмы, реаниматологии и военно-полевой медицины. Соответствующее постановление СНК будет выпущено в течение десяти дней. За центром закрепляется функция головной организации по разработке и внедрению соответствующих стандартов лечения и подготовки кадров для всей страны.

Всесоюзный центр. Эти два слова означали не просто смену вывески. Это был мандат на власть в своей области. Право диктовать методики, обучать, инспектировать. Это была огромная сила. И огромная ответственность, которая ляжет на них новым, неподъёмным грузом. Лев встретился взглядом с Катей. В её глазах, помимо усталости, он прочёл то же самое: «Нас официально назначили ответственными за всё».

— Третье. Для обеспечения деятельности центра и реализации его исследовательских программ выделяется дополнительное бюджетное финансирование в размере, который будет определён Госпланом отдельно. А также предоставляется право первоочерёдного обеспечения материально-техническими ресурсами через соответствующие наркоматы.

Ворошилов согласно кивнул, будто говоря: «Видите, вас ценят!». Но Лев понимал подтекст. «Первоочередное обеспечение» — это не только привилегия, но и новая точка напряжения в отношениях с другими ведомствами, чьи ресурсы теперь могут уйти к ним. Новые завистники, новые враги.

Маленков отложил листок и посмотрел на Берию. Тот, не меняя выражения своего бледного, интеллигентного лица, взял слово. Его голос был тише, чем у Маленкова, но от этого ещё более пронзительным.

— И четвёртое. Работы Отдела стратегических продовольственных технологий, продемонстрированные в подвальных помещениях, представляют существенный интерес не только в гражданском, но и в специальном аспекте. В связи с их стратегической значимостью для обороноспособности государства, данным работам присваивается гриф «совершенно секретно». Их дальнейшее развитие будет курироваться в рамках специальной программы Государственного комитета обороны. Координатором программы с нашей стороны назначен я. — Берия на секунду снял пенсне, протёр стекла платком, медленно водрузил обратно на переносицу и уставился на Льва. Его взгляд был абсолютно пустым, как у вычислительной машины, готовой обработать любые входные данные. — С вами, товарищ Борисов, свяжутся сотрудники моего ведомства для уточнения деталей и организации режима секретности. Вам следует подготовить полный отчёт по технологиям и списки персонала, имеющего к ним доступ.

В воздухе повисла тяжёлая, свинцовая тишина. Это был не просто вердикт. Это было поглощение. Самые многообещающие, самые «прорывные» с точки зрения автономии «Ковчега» разработки — его битва с голодом — теперь изымались из его полного контроля и переходили в ведение человека, чьё имя было синонимом всевидящего ока и беспощадной системы. Лев чувствовал, как вселенная «Ковчега» одновременно безмерно расширяется, получая всесоюзный статус и финансирование, и сжимается до размеров секретной лаборатории под колпаком Лубянки.

Сталин, наблюдавший эту сцену, медленно поднялся. Все, как по команде, встали следом. Он обошёл стол и остановился перед Львом. Протянул руку. Рукопожатие было не сильным, но твёрдым, сухим и холодным.

— Поздравляю, товарищ Борисов. Работайте. Страна на вас рассчитывает.

— Служу Советскому Союзу, — автоматически, чётко ответил Лев, глядя прямо перед собой, в складки кителя на груди Сталина.

Тот кивнул, повернулся и, не оглядываясь, вышел из зала. За ним последовали остальные. Берия, проходя мимо, на секунду задержал на Льве свой безжизненный взгляд, чуть кивнул, как бы подтверждая сказанное: «Свяжемся». И скрылся за дверью.

Дверь закрылась. В зале остались только они. Пятеро людей, только что получивших всё, о чём могли мечтать, и потерявших нечто гораздо большее — остатки своей свободы. Тишина длилась несколько секунд, пока не был слышен даже отдалённый звук удаляющихся шагов в коридоре.

Первым нарушил молчание Юдин. Он тяжело опустился на стул, с силой выдохнул воздух, который, казалось, держал в груди весь этот час.

— Ну что ж, поздравляю нас, коллеги, — произнёс он с горькой иронией в голосе. — Только что нас официально признали национальным достоянием и… посадили на цепь. Особенно тебя, Лев. Но, так или иначе, это достижение!

Жданов, напротив, казался взволнованным и даже воодушевлённым. Его ум учёного уже обрабатывал новые возможности.

— Всесоюзный центр, Дмитрий Аркадьевич! Представляете масштаб? Мы сможем влиять на медицинскую политику в масштабе всей страны! Внедрять наши стандарты! Это же…

— Это же означает, что отныне за каждый наш чих будем отчитываться перед полдюжиной надзирателей, — мрачно завершил мысль Сашка, который стоял у стены, наблюдая за всем происходящим. — И что наши подвалы теперь будут патрулировать не только наши охранники, но и «особисты» Берии. Засекречивание — это гроб для инициативы. Попробуй теперь что-то улучшить в технологии без двадцати разрешительных виз.

Катя положила руку на руку Льва. Её пальцы были ледяными.

— Мы справимся, — тихо сказала она, но в её голосе не было прежней, железной уверенности. Была лишь усталая решимость идти дальше, потому что отступать некуда. — У нас нет выбора. Только вперёд.

Лев смотрел на пустое место за столом, где только что сидел Сталин. Он чувствовал тяжесть новых погон, тяжесть нового статуса и несравненно большую тяжесть — пристального, недремлющего внимания системы, которое теперь будет следовать за ним и его детищем неотступно, как тень. Они выиграли «экзамен» с высшим баллом. Но наградой стала не свобода, а золотая клетка всесоюзного значения. И ключ от этой клетки теперь лежал не в его кармане.

— Собирайте расширенный Учёный совет, — сказал он наконец, и его голос прозвучал хрипло от натуги. — На завтра. Придёт время обсудить, как мы будем жить в новых… реалиях. И строить наш «Всесоюзный центр». — Он произнёс последние слова без тени энтузиазма, как приговор. — А сейчас… всем отдыхать.

Он вышел из зала первым, оставляя за собой тяжёлую, невысказанную тревогу своих соратников. Путь вперёд был определён. Он вёл на самый верх. Но Лев теперь знал, что чем выше поднимаешься, тем тоньше лёд и тем страшнее выглядит пропасть внизу. И что с этой высоты падение бывает уже окончательным.

Большой зал Учёного совета на шестнадцатом этаже на следующий день после визита был полон, как никогда. Собралось не только ядро руководства — здесь сидели заведующие всеми этажами и лабораториями, ведущие хирурги, терапевты, микробиологи, инженеры. Более семидесяти человек, цвет «Ковчега». Воздух был густ от табачного дыма, приглушённого говора и того особого, электрического напряжения, которое возникает, когда люди чувствуют, что стоят на пороге чего-то огромного и необратимого.

Лев стоял у длинного стола президиума, опираясь ладонями о его полированную поверхность. За его спиной на стене висела не карта госпитальных корпусов, а большой, свежеотпечатанный на ватмане генплан. Это была не схема «Ковчега», а проект целого городского района с непривычными очертаниями, зелёными зонами, новыми корпусами, обозначениями «очистные сооружения», «пищевой комбинат», «школа-интернат». Название в верхнем углу гласило: «Генеральный план Всесоюзного научно-клинического центра „ЗДРАВНИЦА“. Проект перспективного развития на 1945–1955 гг.»

Шум в зале постепенно стих, все взгляды притянулись к схеме, а затем к Льву. Он выглядел измождённым, но его глаза горели тем самым холодным, стратегическим огнём, который они помнили ещё со времён СНПЛ-1.

— Коллеги, — начал он без преамбулы, и его голос, слегка хриплый, легко заполнил тишину. — Вчера нам вручили аттестат зрелости. И с ним — новую задачу. Нас признали не просто институтом. Нас признали системой, способной решать проблемы государственного масштаба. Теперь наша задача — доказать, что эта система может не только лечить последствия, но и предотвращать причины. Что мы можем строить не просто больницы, а среду, в которой болезням просто нет места.

Он обернулся, взял указку и ткнул ею в центр схемы — знакомый силуэт главного корпуса.

— «Ковчег» сегодня — это гигантская репарационная мастерская. Мы принимаем сломанных войной людей и пытаемся вернуть их к жизни. Это необходимо. Это наша святая обязанность. Но что дальше? Мы вылечим этого бойца, протезируем ему ногу, вернём дыхание… А потом отправим его назад — в бараки без канализации? На работу на вредном производстве? В город с воздухом, отравленным дымом заводских труб, и водой из загрязнённой реки? И тогда через пять лет он вернётся к нам — с язвой желудка, с хроническим бронхитом, с отравленной печенью. Мы будем снова и снова латать пробоины в тонущем корабле, вместо того чтобы не допустить его потопления.

Он отложил указку и начал медленно обходить стол, глядя в лица своих соратников.

— Поэтому наш новый статус — Всесоюзного центра — это не просто повод для гордости. Это инструмент. Инструмент для создания принципиально иной модели. Модели «Здравницы». Суть её проста: чтобы лечить человека, нужно вылечить среду, в которой он живёт. Здоровье — это не просто отсутствие болезни. Это качество воздуха, которым он дышит. Воды, которую он пьёт. Пищи, которую он ест. Пространства, в котором он двигается и отдыхает. Социальных связей, которые его поддерживают.

Лев вернулся к схеме, указка заскользила по новым контурам.

— Значит, наша работа теперь выходит за стены операционных и лабораторий. Вот здесь, к северу от существующих корпусов, — проектируем и строим кардиологический и неврологический институты. Не просто отделения — исследовательские клиники, где лечение и наука будут единым целым. Здесь, на берегу, — собственные очистные сооружения замкнутого цикла. Чтобы вода, которую пьют наши пациенты и сотрудники, была эталонной чистоты. Здесь — продовольственный комбинат нового типа. Он будет использовать не только традиционное сельское хозяйство, но и технологии нашего ОСПТ — гидропонику, биосинтез белка. Чтобы контроль над качеством пищи начинался не на кухне, а на стадии сырья.

Он переводил указку дальше, на зоны, обозначенные зелёным.

— Жилые кварталы для сотрудников и длительно лечащихся пациентов с обязательными зелёными зонами, спортивными площадками, местами для отдыха. Школа-интернат для одарённых детей, в первую очередь — детей наших сотрудников и тех, кого мы возвращаем к жизни. Чтобы талант не угасал. Мы строим не министерство здравоохранения в миниатюре. Мы строим экосистему. Экосистему здоровья. Где каждый элемент — от работы инженера на очистных до урока в школе — работает на одну цель: создание здорового, сильного, продуктивного человека.

Зал замер. Затем поднялся гул — сначала изумлённый, потом нарастающий, переходящий в шум обсуждения. Первым поднялся Юдин. Его лицо, обычно выражающее скептицизм или ярость, сейчас отражало недоумение и даже некоторую обиду.

— Лев Борисович… я прошу прощения, — начал он, и его громовой голос перекрыл гул. — Я, как и все, преклоняюсь перед тем, что вы сделали. Но позвольте спросить, как хирург, который тридцать лет держит в руках скальпель, а не чертёжную линейку: мы кто? Мы — врачи. Физиологи. Химики. Микробиологи. Нас учили оперировать, ставить диагнозы, синтезировать лекарства. А вы сейчас предлагаете нам стать… кем? Прорабами? Агрономами? Градостроителями? Где, скажите на милость, мы возьмём на это силы? У нас уже сейчас персонал работает на износ, а вы говорите о каких-то школах и очистных! И где ресурсы? Финансирование, которое нам пообещали, — это капля в море для таких фантазий!

Возражение было жёстким, прямым и выражало мнение многих. Лев не стал его прерывать. Он дал Юдину высказаться, а затем, когда тот, побагровев, умолк, спокойно ответил:

— Вы спрашиваете, где силы, Сергей Сергеевич. Я отвечу: они — здесь. В этом зале. Силы — это не только мускулы и выносливость. Это — способность мыслить системно. Разве Николай Иванович Вавилов, чьё имя вы уважаете, был просто «ботаником»? Он был стратегом продовозольственной безопасности целой страны. Он думал не об одном колоске, а о генофонде всей планеты. Мы прошли тот же путь. Сначала мы были «просто врачами», спасавшими отдельных раненых. Потом мы стали стратегами военно-полевой медицины, спасавшими армии. Теперь логика истории и доверие государства выводят нас на новый уровень — уровень стратегов безопасности человеческой жизни как таковой. Да, это требует новых знаний. Мы будем привлекать инженеров-экологов, агрономов, архитекторов. Но мозгом, сердцем и волей этого проекта будем мы. Потому что только врач понимает, что именно убивает человека в «нездоровой среде». А где взять ресурсы? — Лев сделал паузу. — Ресурсы — это наш новый статус. Это обещанное финансирование. Это право первоочерёдного обеспечения. И самое главное — это политическая воля, которая стоит за всем этим. Нам дали все полномочия и власть. Ограниченную, под присмотром, но все же. Использовать это нужно максимально.

Слово взял Жданов. Он сидел, откинувшись на спинку стула, заложив ногу на ногу, и на его лице играла сложная, философская улыбка.

— Сергей Сергеевич по-своему прав, — сказал он мягко. — Его возмущение — это возмущение мастера, которого отрывают от любимого, отточенного годами станка и ведут на стройку целого завода. Это естественно. Но он же и неправ. Потому что станок, каким бы прекрасным он ни был, не может производить здоровье в отрыве от контекста. Лев Борисович предлагает нам не бросить свои скальпели и микроскопы. Он предлагает поднять голову от них и увидеть целую фабрику здоровья, которую мы можем построить вокруг них. Это… страшно. Непривычно. Но логично. Это эволюция, от клетки — к организму. От организма — к экосистеме.

Затем поднялась Катя. Она не встала, просто положила руки на стол, и её тихий, но чёткий голос заставил прислушаться.

— Я отвечу на вопрос о силах, — сказала она, глядя прямо на Юдина. — Силы — это мы. Эта команда. Которая прошла ад блокад, эпидемий и фронтовых поставок. Которая этим летом, когда нам урезали пайки на семьдесят процентов, не разбежалась и не запаниковала. Которая из ничего, из опилок и лампочек со «Светланы», создала систему, которая спасла десять тысяч человек от голода. Если мы смогли это — мы сможем и всё остальное. По кирпичику, по трубе, по саженцу. Мы не будем делать всё сами. Мы будем ставить задачи, искать специалистов, контролировать. Но дух, стержень этого всего — будет наш. «Ковчеговский». Потому что иначе — зачем всё это? Чтобы просто стать ещё одной бюрократической конторой с вывеской «Всесоюзный центр»? Нет. Мы будем строить будущее. То, в котором наши дети, — она на секунду отвела взгляд в сторону, будто думая об Андрее, — не будут болеть от грязной воды и испорченного воздуха.

Её слова, простые и лишённые пафоса, подействовали сильнее любых стратегических выкладок. В зале снова воцарилась тишина, но теперь иного качества — вдумчивая, тяжёлая. Лев видел, как на лицах людей происходит внутренняя борьба: страх перед грандиозностью задачи боролся с гордостью, усталость — с пробуждающимся азартом первооткрывателей.

Поднялся Фёдор Григорьевич Углов, его суровое, аскетичное лицо было непроницаемым.

— Технический вопрос, Лев Борисович. Эти очистные сооружения, продкомбинат… Кто будет всем этим управлять? Мы, медики, в этом не сильны. Создадим новую бюрократию, которая заест сама себя.

— Мы создадим управляющую компанию, — немедленно ответил Лев, предвидя этот вопрос. — Со смешанным руководством. Научно-медицинскую стратегию будем определять мы. Оперативное, хозяйственное управление — приглашённые инженеры, технологи, экономисты под нашим общим контролем. Модель — как у нас работает сейчас с Крутовым и его цехом. Мы ставим задачу: «Нужен аппарат, дышащий как лёгкие». Он и его инженеры находят техническое решение. Так будет и здесь. Мы ставим задачу: «Нужна вода с такими-то параметрами». Инженеры-экологи проектируют очистные.

Обсуждение длилось ещё два часа. Были жаркие споры, сомнения, вопросы о тысячах деталей. Но постепенно, неумолимо, общее настроение начало меняться. Гигантская, пугающая задача начала дробиться на понятные, хотя и невероятно сложные, подзадачи. Энтузиазм Жданова, прагматизм Кати, железная логика Льва делали своё дело. Когда Лев, уже в конце, поставил на голосование вопрос о принятии плана «Здравница» за основу для дальнейшей детальной проработки, против выступили лишь несколько человек. Большинство, устало и торжественно, подняли руки.

«Казарма» — выживающая, аскетичная, военизированная — в этот день официально начала мучительную, многолетнюю метаморфозу. Она начала превращаться в «Университет здоровья». Лев, наблюдая за голосованием, чувствовал не триумф, а огромную, давящую тяжесть. Он только что убедил своих людей взвалить на себя ношу на десятилетия вперёд. Он перевёл их на новый уровень ответственности. И теперь отступать было некуда. Путь вперёд был единственным путём. И он вёл через стройки, интриги, борьбу за ресурсы и бесконечное преодоление — уже не врага на поле боя, а инерции самой жизни.

Конец августа принёс с собой первые предвестники осени — сухой, прохладный ветер с Волги, уносящий летнюю духоту, и жёлтые пряди в ещё зелёной листве ив. Берег в их любимом месте, чуть в стороне от причалов «Ковчега», был пустынен. Вода, тёмная и холодная на вид, лениво плескалась о песок, отражая багровеющее небо заката.

Лев сидел на складном стуле, курил папиросу и смотрел на широкую, вечную реку. Рядом, на расстеленном пледу, Катя что-то тихо рассказывала Андрею, который, заворожённый, следил за поплавком своей удочки. Тот же берег, тот же ритуал, что и в мае. Но всё было иным.

Тогда это была передышка, глубокий, осознанный покой после долгой войны. Теперь покоя не было. Была усталость, прошитая стальными нитями новой, гигантской ответственности. Тишина была не мирной, а зыбкой, временной — тишиной перед новым сезоном битв, которые предстояло вести на чертёжных столах, в кабинетах министерств и на строительных площадках.

— Пап, — неожиданно спросил Андрей, не отрывая глаз от поплавка. — А теперь самые главные — мы?

Лев обернулся, встретившись с взглядом сына. Семилетние глаза, ещё чистые, но уже впитывающие всю сложность мира взрослых.

— Что значит «самые главные», Андрюша?

— Ну… тебе дали самую большую звезду. И все тебя слушаются. И дядя Сашка, и дядя Миша, и все врачи. Значит, ты теперь самый главный. И мы — самые главные?

Лев затянулся, выпустил дым, который ветерок тут же разорвал и унёс. Он посмотрел на огни «Ковчега», уже зажигавшиеся в наступающих сумерках. Огни не просто корпусов — а будущих институтов, очистных, школ. Целого мира, который он обязался построить.

— Нет, сынок, — тихо сказал он. — Самые главные — это не люди. И даже не команда, хотя без неё — никуда. Самые главные — это идея. Идея о том, что можно жить иначе. Здоровее. Сильнее. Справедливее. Что можно не просто лечить болезни, а не давать им вообще появиться. — Он помолчал, подбирая слова, которые мог бы понять ребёнок. — Мы с мамой, дядей Сашкой, всеми, кто там работает… мы — хранители этой идеи. Как… как рыцари, которые охраняют очень важный, волшебный источник. Источник здоровья. Наша работа — беречь его, чтобы он не иссяк, и чтобы как можно больше людей могли из него пить. Быть главным — это не значит приказывать. Это значит нести самый тяжёлый груз ответственности за этот источник. Понимаешь?

Андрей слушал, серьёзно хмуря брови. Потом кивнул, не уверенный, что понял до конца, но уловивший суть.

— А груз, он очень тяжёлый?

— Очень, — честно ответил Лев. — Но он того стоит.

Катя положила руку ему на плечо. Её прикосновение было тёплым и твёрдым.

— Леша скоро будет дома, — тихо сказала она, как будто продолжая их разговор. — К ноябрю-декабрю, как писали. Представляешь?

Лев представил. Представил, как в эти ворота въедет машина, и из неё выйдет не призрак из прошлого, а живой, постаревший, поседевший, но живой Леха. Генерал-лейтенант. Дважды Герой. Человек, прошедший свою, тайную войну. И ему нужно будет показать не просто уцелевший «Ковчег», а этот новый, растущий, пульсирующий амбициями организм. Дом, который стал сильнее. Крепость, которая превращается в город.

— Представляю, — выдохнул он. — Нужно будет многое ему объяснять.

— Он поймёт, — уверенно сказала Катя. — Он ведь наш. Он из той же глины.

Они замолчали, слушая ветер и воду. Закат догорал, оставляя на западе багровую полосу, как незаживающий рубец. Впереди было всё: титаническая стройка «Здравницы», неизбежное встраивание в механизмы холодной войны через спецпрограмму Берии, возвращение Леши с его грузом, бюрократические битвы за каждый кирпич и каждый рубль. Груз знания о будущем, который Лев не мог никому передать, — знание о болезнях вождей, о грядущих кризисах, о том, как хрупок мир, который они пытаются построить.

Но глядя на тёмную воду Волги, чувствуя тепло руки Кати и видя профиль сына на фоне огней «Ковчега», Лев Борисов не чувствовал страха. Была усталость. Глубокая, костная. Была тяжесть, вдавливающая в землю. Но под ней — та самая твёрдая, незыблемая уверенность, которую он обрёл ещё в мае. Путь был определён. Он был страшен, почти невероятен по сложности. Но это был единственный путь, который имел смысл. Путь строителя. Путь хранителя. Путь вперёд.

Он потушил папиросу, встал, помог Кате собрать плед. Взял удочку у Андрея.

— Пора домой, команда. Завтра рано вставать. Дел много.

Они пошли по тропинке вверх, к огням, оставляя за спиной тёмную реку и багровеющее небо. Тихий вечер кончался. Но впереди, Лев знал, ждала не буря. Бури были в прошлом. Впереди ждала работа. Долгая, трудная, ежедневная работа по воплощению идеи в плоть и камень. И он был к ней готов