Сын помещика – 7

Глава 12

17 сентября 1859 года

— Ну и что за новость? — перебрав все варианты в голове, не выдержал я.

Отец хмыкнул и неторопливо достал из-за пазухи какой-то конверт.

— Вот, читай.

С недоумением, я взял конверт и вскрыл его. Внутри оказалось письмо из банка, в котором говорилось об открытии счета на мое имя по доверенности Кряжиным Дмитрием Борисовичем. А в конце — сумма, что сейчас находилась на этом счету. Весьма приятная глазу в размере двух тысяч рублей.

— Это… — удивленно прошептал я.

— Твоя задумка с патентом, — закончил за меня отец. — Я сегодня с утра зашел в банк, поговорить с Николаем Алексеевичем по выплатам за ссуду. Вот он и просил передать, что ждет тебя. А это, — кивнул папа на конверт, — лишь копия. Господин Гравников мне ее сделал по моей просьбе. Однако все подробности говорить отказался — банковская этика. И это-то он мне дал, лишь зная, что я твой отец и о твоем несовершеннолетии.

Я все не мог поверить сумме, которую видел. А ведь вспоминал про Кряжина. Еще думал, куда он делся. Но успокаивал себя мыслью, что расстояния сейчас большие преодолеваются долго. Нет ни самолетов, ни скоростных поездов. Даже с обычными поездами дефицит. А тут стряпчий не только успел запатентовать унитаз, но видимо уже и продал лицензию на его использование. Мы об этом с ним тоже говорили и соответствующий документ сделали.

— Да уж, новость и впрямь — отличная, — вышел я из своих раздумий.

— Ну и когда в банк поедем? — тут же спросил меня отец.

Я снова задумался. Так-то никаких срочных дел у меня не было. Завершение картины и работа с песней — дела текущие. С песней так и вовсе пока не встречусь с барабанщиком, которого Емельян Савватеевич должен уговорить мне помочь, работать нет смысла. Цыгане сейчас тоже вряд ли будут активность проявлять. Но тут нужно держать «руку на пульсе». Однако опять же — «не горит». Поэтому…

— Да хоть сейчас, — ответил я ему.

— Роман Сергеевич, — отвлек меня от разговора Павел. — Нам бы родителей предупредить, что с нами все в порядке.

— Сделаем так, — чуть подумав, сказал я. — Мы по дороге заедем к вашим родителям, и я им расскажу обо всем, что произошло. Заодно узнаю, как у них дела. А там уже решим, что делать дальше.

— Спасибо, — благодарно кивнул подросток.

Павел не зря волновался. Когда мы добрались до Невеселовых, Антон Антонович уже готовился сам к нам идти. И не мешала ему перебинтованная рука и уговоры супруги дома остаться.

— Что с моими детьми? — первым делом спросил он у меня. — К нам полиция заходила. Говорят — их пытались украсть из вашего дома!

— Ничего у разбойников не вышло, — поспешил я его успокоить. — Живы, здоровы.

— Вот, Антон, я же говорила — городовой врать не будет, — тут же высказалась Клавдия Викторовна. — Тебе сейчас лежать надо, отдыхать, да на поправку идти. Господин Винокуров слово свое держит. Лучше над чертежом для него поработай.

— Да как я одной рукой работать буду? — вспылил Невеселов.

— Успокойтесь, — вздохнул я. — В ближайшие дни станет ясно — ждать ли новых нападений или можно уже не переживать. Меня и самого это крайне интересует. Налетчики моего слугу порезали. Молюсь, чтобы выжил.

Клавдия Викторовна испуганно вскрикнула. Похоже, она не ожидала, что все настолько серьезно будет. Все же я дворянин, и как вижу — в ее глазах фигура если не «неприкасаемая», то уж точно не думала женщина, что на меня могут в открытую напасть, а не тишком. Причем нападение на моего слугу в ее глазах равносильно нападению на меня. И в чем-то она права. Потому и не собираюсь я все на самотек пускать.

И все же уговорить архитектора не пороть горячку и остаться пока дома удалось. И лишь после этого мы с отцом наконец отправились в банк.

Николай Алексеевич был сама любезность, когда увидел меня.

— Роман Сергеевич, рад, очень рад! — встретил он меня у дверей.

Я не понимал такого его радушия. Тут же вспомнились менеджеры банков из будущего. Там подобное их поведение было связано с желанием «впарить» какую-нибудь дополнительную услугу платежеспособному клиенту. Неужели и тут то же самое?

— Для вас лежит телеграмма от вашего поверенного в делах, — заявил мне господин Гравников, когда мы с отцом расположились на стульях. — Как вы понимаете, отдать ее я должен вам лично в руки.

Тут он полез в ящик своего стола, после чего достал листок бумаги с машинописным текстом. Вот его-то он мне и передал.

Послание от Дмитрия Борисовича было довольно большим, как для телеграммы. Отцу-то выдали лишь короткую часть, без подробностей. Кряжин уведомлял меня о том, что ему удалось справить патент в Париже и еще в пути он нашел предпринимателя, который заинтересовался идеей производства унитазов. Он же стал и первым покупателем лицензии на мой патент. Теперь Дмитрий Борисович уверен, что дело «пойдет» и отправился в Лондон. Откуда намеревается взять билет до Нью-Йорка. Также он направил документы уже в наши патентные бюро. В Российской империи их несколько — почти у каждого ведомства имеется свое. Попутно стряпчий спрашивал — появились ли у меня новые идеи, которые можно было бы запатентовать. И если есть, то просил отбить телеграмму о том в Лондон, на почтовый адрес до востребования. Сроки своего нахождения в столице Великобритании он тоже не забыл указать.

Про открытие счета на мое имя мы с ним обсуждали еще во время его отъезда. Так что меня больше сумма удивила, а не сам факт. С другой стороны, теперь я мог и к тому же Алдонину пойти и потребовать свою долю. Пускай патент пока у меня лишь французский — а Дмитрий Борисович написал, что отправил копию документа по почте на адрес нашего поместья, но у нас европейские патенты тоже принимают. И даже охотнее придерживаются их выполнения, чем если бы патент был чисто российским.

— Хотите закрыть ссуду? — с небольшим напряжением уточнил Николай Алексеевич, когда я дочитал телеграмму.

— Вы сами видите, что полностью ее не покрыть, — заметил я. — И пожалуй я пока не буду торопиться даже с частичным досрочным закрытием.

— Почему? — с удивлением посмотрел на меня отец.

Зато банкир расслабился. Это и понятно — чем дольше мы не гасим ссуду, тем больше процент будет у банка.

— Ты же помнишь мою задумку с салоном? — намекнул я ему.

Тот лишь губы недовольно поджал, но спорить не стал. Во всяком случае, на глазах Гравникова. Зато я снял частично деньги со счета. Приятно иметь на руках наличность. Сразу гораздо увереннее себя чувствуешь. На том мы и расстались с Николаем Алексеевичем.

Дом купца Путеева

Григорий Ипполитович был раздражен и испуган одновременно. Только что от него ушел пристав, задававший очень неприятные вопросы. Про его связи с цыганами, знает ли он конкретно двух их представителей и как давно видел их. Да и вообще — чем был занят в последние дни. Естественно мужчина почти все отрицал. Ну, не все. О знакомстве с двумя цыганами таиться не стал. Да и смысл? О том многие ведают. Но вот о возможном заказе угроз в сторону архитектора Невеселова купец все отрицал.

— Криворукие бездари, — прошипел себе под нос купец.

Он-то надеялся, что удастся запугать архитектора. Что тот откажется от работы на Рюмина или хотя бы затянет выполнение заказа как можно дольше. Потому и руку ему сломали — чтобы был веский повод у того отказаться. А идти к другому архитектору Владимиру Ивановичу было не с руки. Там и ценник был бы выше, и срок сдачи тоже не близкий. Как итог — себестоимость его сыроварни выросла бы существенно, и уложиться в условия пари у помещика уже не вышло бы. По его старой схеме — так точно. Пришлось бы Рюмину ценник ставить такой же, как у самого Путеева. А тут уж покупателям купца не с руки было бы уходить к иному поставщику. Смысла просто нет.

Григорий Ипполитович себя любил и ценил. И считал, что он выше многих дворян, которым просто повезло родиться с серебряной ложкой во рту. Что и хотел доказать. Прилюдно. Чтобы получить признание, причем не у аристократов, а у своего «собрата» — купца. Тогда с ним многие бы гораздо охотнее сделки стали заключать. И переход из второй гильдии в первую стал бы вопросом времени. А там и на герб уже замахнуться можно. И вот такой красивый план грозил пойти псу под хвост!

Рюмин его выходки не спустит. И даже итога расследования ждать не станет. Как не важно ему будет и то, к чему придут в полиции. Для него, как и для многих иных, все будет очевидно.

— Сволочи! — в бессильной ярости выдохнул купец. — Так меня подставили!

Единственный выход, какой видел Путеев — перекинуть стрелки на самого Рюмина. Мол, это он всю эту «комбинацию» с шантажом архитектора выдумал. Понял, что не сможет выполнить условия пари, и пошел на такой подлог. Дворяне этой байке не поверят, а вот купцы — вполне. Особенно если тех двоих криворуких бестолочей, что все провалили, никто не найдет. Или найдет мертвым. Тогда и концы в воду. Да, это будет не победа в пари, но и унижаться и поклоны выдавать, как холоп какой-то, Григорий не будет. Просто кивнет на полицию — мол, а доказано ли, что это он на архитектора тех разбойников натравил? Нет? Ну тогда идите лесом.

— А если Невеселов все же сумеет ему чертеж сыроварни сделать? — задумался купец.

Вот это было бы хуже. Да, с цыганами он разберется, но вот от архитектора теперь придется держаться подальше.

— Ну ничего, тогда, Владимир Иванович, вам сырье для вашего заводика золотым будет! — прошипел купец. — Никто вам его продавать не станет. Уж я о том позабочусь. А если и продадут — то по тройной цене. И не выйдет у вас сыр дешевле моего. Хрен вам, а не поклоны от Григория!

Когда я зашел в комнату, то первым делом успокоил мальчишек.

— С вашими родителями все в порядке. К ним никто не приходил. Про вас я им тоже рассказал. Ждем денек, после чего, я думаю, можно будет вам и вернуться.

Мои слова вселили в них надежду. Улыбки на лицах появились. Все же ситуация скверная. Давила она на них сильно. Но у меня сейчас мысли были не о семье Невеселовых.

Успех патента с унитазом взбудоражил мое воображение. Казалось бы — простейшая для меня из будущего вещь, но насколько востребована она оказалась! А главное — вполне реализуемая идея на текущем технологическом уровне. Мысли о том, что еще можно запатентовать не покидали меня до самого прибытия домой. И кое-какие идеи мне все же пришли в голову.

Я уже не впервые пользуюсь в этом времени бумагой. Канцелярии самой разной повидал, но чего мне не попадалось — банальной скрепки. Той самой — из проволоки, которой так удобно скреплять несколько листов. Тут же как зашел в комнату ее и зарисовал. Не знаю, придумана она уже или нет, но отправлю ее описание Дмитрию Борисовичу. Еще мне остро не хватало шариковой ручки для письма. Намучился я в первые дни с пером, когда только его осваивал. Хорошо помогла мышечная память прежнего Романа. Но все равно до сих пор с ностальгией вспоминаю обычные ручки из будущего. Я не так много занимаюсь бумагомарательством, иначе бы еще раньше задумался над воплощением этого привычного для меня аксессуара. Но чем сейчас не момент? Ее тоже быстро зарисовал и описал. Ничего сложного там нет. Стальной шарик, закрепленный в гнезде, трубка и чернила для ее наполнения. Тут сложность не в самой идее, а в ее исполнении. Создать настолько маленький шарик на мой взгляд может лишь станок. Существуют ли уже такие или нет — я не знал. Но даже если нет, то в будущем будут существовать. А у меня уже и патент будет, когда их выпуск начнется.

Последним зарисовал я обычного «краба» — зажим для бумаги, который можно использовать вместо скрепки с большим количеством листов. И на этом пока остановился. Придут еще какие-то мысли — пополню копилку идей, а пока надо бы текущие дела доделать. Я написал письмо для Кряжина, где зарисовал все «свои» изобретения, подробно описал их назначение и отправился на почту. Письмо будет идти долго, потому кроме его отправки я дал телеграмму на тот адрес, который мне оставил Дмитрий Борисович, чтобы он его дождался.

Отец, воодушевленный моим успехом, отправился навестить знакомых в Царицыне. И новостью поделиться, и напомнить о себе, да и про дела Путеева рассказать попутно. Я же вернулся в комнату, чтобы завершить картину.

Над ней я работал до самого вечера. Благо там и оставалось уже не так много. Мальчишки, так как заняться им было нечем, наблюдали за моей работой. Хорошо хоть не мешали, но глаза у них блестели от любопытства и восторга. Не каждый день видишь художника за работой.

Перед тем как отправиться к Якову Димитровичу, я спустился узнать — как дела у Тихона.

— Пришел в себя? — обрадовался я, когда увидел парня.

— Вашими молитвами, барин, — слабо улыбнулся он, попытавшись встать.

— Лежи, тебе покой нужен, — остановил я его. — Как себя чувствуешь?

— Слабость есть, — вздохнул он. — Иногда голова кружится. И бок болит, да слегка дергает.

Вот то, что «дергает», мне не очень понравилось. Надеюсь, заражения все же удалось избежать. Мы размотали повязку, чтобы посмотреть шов. Он был воспален, а по краям распространялась краснота. Не сильно далеко, но все равно меня это напрягло. Я не врач и не могу сказать — так и должно быть при нормальном заживлении, или стоит уже бить тревогу.

— Митрофан, — обратился я к конюху. — Поищи доктора частного, пускай осмотрит Тихона. Скажи, что для меня стараешься.

Все же общество сословное, как бы врач не отказался ехать на осмотр слуги, а не дворянина. Потому дал мужику пятьдесят рублей. Много это или мало — понятия не имею.

— Если что останется — закупи продуктов. Мяса какого и можно бутылку вина красного. Только нормального. Тихону его будешь вместо лекарства по одной кружке поить.

Где-то я слышал, что красное вино помогает восстановлению крови. А парень ее немало потерял.

Митрофан, как и сам Тихон, аж рты пораскрывали от моего приказа. Но спорить не стали.

— Только не напивайся, — предупредил я парня. — Это тебе для лечения, а любое лекарство хорошо в меру. Митрофан — проследишь. С тебя спрашивать буду.

Мужик понятливо кивнул и спросил — а ему можно будет того вина отпить?

— Попробовать можно, но и только, — ответил я ему.

На том я их и оставил. Чуть подумал, да поднялся к мальчишкам, попросив Павла тоже присмотреть за Тихоном. И им занятие, и я буду уверен, что мужики не напьются.

— Яков Димитрович, здравствуйте. Прошу прощения, что без предупреждения, — поздоровался я с офицером.

— Не переживайте, Роман Сергеевич. Вижу, ваша работа завершена? — с предвкушением уставился на полотно в моих руках мужчина.

Сейчас оно было замотано в простыню, но это ненадолго. Томить офицера я не стал и, когда мы прошли в гостиную, развернул свою работу.

— Да-а-а, — протянул офицер восхищенно, — эта картина станет лицом нашего офицерского собрания!

— Рад, что вам понравилось, — скромно ответил я.

Он минут десять еще пел мне дифирамбы, но я видел — это было от чистого сердца. Удивительно, как искусство влияет на эмоции людей и их расположение к тебе.

— Это надо отметить! — заявил господин Картавский. — И не отнекивайтесь, Роман Сергеевич, отказ я не приму!

— Только если немного, — тут же обозначил я границу.

Мы посидели с Яковом Димитровичем и его семьей около часа. Офицер поделился новостью, что Волошин уже всем растрепал в порту о созданной мной песне и что списался с барабанщиком, который поможет мне «озвучить» ее.

— Ульян Игоревич отличный барабанщик, и с возрастом его слух не ослаб, — говорил Яков Димитрович. — Уверен, он сможет уловить суть вашего произведения.

— Тогда мне пора искать аккордеониста, — усмехнулся я. — Двух инструментов для того, что звучит в моей голове, недостаточно.

— Даже интересно, что у вас в итоге выйдет, — улыбнулся Картавский.

— Думаю, итоговый результат можно будет сыграть на вашем собрании, — тут же «закинул я удочку».

— Да, совершенно с вами согласен, Роман Сергеевич. Это было бы замечательно!

Надолго впрочем задерживаться в гостях я не стал. Яков Димитрович порывался мне еще налить вина, но тут я был тверд — бокала мне хватило. Домой вернулся в самом радужном настроении. Была небольшая опаска, что в мое отсутствие снова что-то произойдет, но к счастью она не оправдалась. Митрофан тоже порадовал хорошей новостью. Врача он нашел и тот после осмотра Тихона заявил, что заживление раны проходит хорошо. Еще пара дней и можно будет парню вставать. Но в ближайшую неделю активно двигаться ему не стоит. На том день и завершился.

Квартира Скородубовых

Настя сидела с противоречивыми чувствами. Сегодня у нее начались «женские» дни. Это значило, что переживать о нежелательной беременности не нужно. Вот только… девушка не могла понять — она рада этому, или расстроена? Еще и Роман словно забыл про нее. Парень все еще был в городе, во всяком случае, Настя надеялась на это, но уже который день не заходил и даже весточки не написал.

— Радуйся, чего киснешь? — попыталась растормошить ее Аня.

— По Роману скучаю, — вздохнула Анастасия. — Может, завтра самой к нему сходить? Сказать, что переживать не о чем.

— Знаешь, — задумчиво протянула сестра, — а это хорошая идея! Заодно посмотрим на его реакцию. Как он воспримет новость — с облегчением или наоборот?

— Да какая разница? — пожала плечами Настя.

— Не скажи. Может он с тобой и не говорит как раз из-за того, что боится твоей беременности. А как узнает, что ее нет, так снова начнет к тебе каждый день бегать.

— Это же здорово! — тут же воодушевилась девушка.

— Я бы так не сказала, — не согласилась с ней сестра. — Сама подумай — сейчас вы оба к ребенку не готовы. Но ты можешь быть уверена, что Роман обрадуется, когда вы уже в браке будете? А вдруг у него снова причины появятся, почему тебе рано беременеть? Или еще что? Если он опять тебя избегать начнет?

Настя сглотнула от страха, представив эту картину.

— Нет, — замотала она головой, — Роман не такой.

— Я же просто предположила, — пожала плечами Анна. — Потому и говорю — надо на его реакцию посмотреть, когда ты эту новость ему расскажешь. И потом уже судить.

— Тогда точно завтра к нему пойдем! — решительно кивнула Настя.

— Только надо узнать, в городе он еще или уехал куда. Да и помнишь — он просил предупреждать нас о визите?

— Записку напишу, — отмахнулась Настя. — С утра мальчишка какой и отнесет.

Однако слова сестры запали в душу девушки. Что если она права? И Роман не хочет от нее детей? Как ей тогда быть-то?

— Баро, к тебе господин важный пришел! — оторвал от ужина отца мальчишка.

— Что за господин? — насторожился старый цыган.

— Важный, — подчеркнул семилетний малец. — Из господ!

Поняв, что сын в лицо этого «важного» не знает, цыган встал из-за стола и прошел к выходу. А там уже стоял на пороге седой дворянин. Чуть сгорбленный с пронзительным взглядом и тростью в руках. Баро в отличие от сына его узнал. И радости от встречи не испытывал.

— Здравствуйте, Владимир Иванович, проходите, — впустил он дворянина в дом.

Тот степенно зашел, окинул презрительным взглядом прихожую дома, и остановился.

— Баро, выдай мне тех мерзавцев, что посмели влезть не в свое дело, — веско потребовал Рюмин.

— О ком вы, Владимир Иванович? — сделал удивленные глаза Баро. — Да вы проходите, может чаю? Славутна! — крикнул он вглубь дома, — приготовь чаю для нашего гостя!

— Не нужно, — дернул щекой старик. — Не притворяйся, Баро, будто ты ничего не знаешь. Полиция к тебе уже заходила. И двое твоих самых беспокойных мне дорогу посмели перейти. Отдай их, иначе хуже для всей твоей общины будет.

— Мы закон не нарушаем, — нахмурился цыган. — А если кто и нарушил, так сами накажем…

— Ты глухой? — перебил цыгана дворянин. — Я сказал — выдай. Их. Мне! — прочеканил каждое слово Рюмин. — У тебя есть сутки. Потом пеняй на себя.

И не прощаясь, он покинул дом старого цыгана. Баро мрачно смотрел в спину уезжающего в карете помещика. Тот был пусть и старый, но с принципами. Если что сказал — из кожи вывернется, но сделает. А тут — закусил удила. До этого разговора Баро надеялся, что Рюмин удовлетворится работой полиции. Благо те же принципы не давали самому помещику так уж явно плевать на закон. Но тут видать Златан с Кудрявым ввязались в историю, очень щепетильную для аристократа. Выбор перед старшиной цыганской общины встал простой — либо выполнить требование Рюмина, либо втягивать в это нежданное противостояние остальную часть общины. Да, за остальными цыганами явных грехов не было. Но и репутация у их народа была такая, что сильно никто за них вступаться не будет. Выбор был очевиден.

— Прости, Бойко, — прошептал с горечью в голосе старый цыган, — не могу я уберечь твоих детей.