Византия v2.0. Том 1. Шанс

Часть 1 Глава 2

1449, март, 21. Константинополь

Минуло пару дней.

Не пустых.

Нет.

Константин давал жителям города время воспринять и переварить слухи, которые уже начали гулять. Тут и морячки с галеры постарались, и обитатели дворца, и прочие. В условиях острого недостатка информации слухи сочились буквально отовсюду.

Ну и сам делом занимался — проводил объект: дворец. Методично и систематично все осматривал и задавал вопросы. Много вопросов. Из-за чего из дворца в первую же ночь сбежало все пятеро взятых под стражу и дюжина прочих. Да так лихо, что бросили свое имущество, включая важные личные вещи.

Во дворце воровали.

Это не стало новостью, слишком очевидно. Удивил масштаб и наглость. Отдельные персоны тащили буквально все, что могли, сильно ущемляя своих товарищей. Ну, в теории товарищей. Так-то они их за таких точно не почитали.

«Самый сок» при этом шел на среднем уровне.

Наверх протекали ручейки, строго под полным контролем «системы». А низы… они были в отчаянном положении.

Как итог — дворцовая стража находилась в совершенно ужасающем состоянии. Численно — едва сотня, притом весьма спорного личного состава. По оснащению: ни доспехов, ни выучки, ни физических кондиций.

— Сброд, — констатировал император, произнеся это слово по-русски.

Хотя пару человек нахмурились, явно поняли[1]. Но промолчали. Да и что тут сказать? Даже одежда стираная-перестиранная с заплатками. И это у дворцовой стражи императора.

Но время шло.

Ревизия — дело хорошее, но тянуть было больше нельзя. Поэтому Константин выбрал два десятка наиболее бравых стражников дворца[2], и приведя их в хоть какой-то порядок выступил с визитом вежливости.

Первым в списке числился Лукас Нотарасу[3] — самый значимый человек города. Формально мегадука — этакий «первый министр», на которого было навешано всякое, вроде почетного статуса «главы флота». Почему почетным? Так, еще династия Ангелов[4] вполне осознанно утратила имперский флот, доверившись услугам Венеции. Но статус есть статус. За него держались. И все вопросы, связанные с кораблями да портовым хозяйством, итальянцы решали именно с ним. Да и вообще — он был главной точкой входа в город для всех.

Город встретил императора тишиной.

Но не мирным покоем, который бывает после дождя или на рассвете, а сдавленной тишиной ожиданий. Люди, казалось, затаились и наблюдали. Ждали того, как будут развиваться события. Кое-кто еще совался поглазеть на нового правителя, но в основном старались не попадаться на глаза.

Константин же передвигался подчеркнуто медленно.

Не из осторожности, а из расчета.

Делая время от времени остановки, чтобы осмотреть какую-нибудь особенно живописную руину. Он вообще внимательно смотрел по сторонам, стараясь приметить как можно больше деталей, «срисовывая их» с максимально холодным выражением лица. Специально играя для редких наблюдателей, формируя образ.

Усадьба Нотараса располагалась в старой части города — недалеко от Святой Софии. И была пышной. Одним из немногих островков, сохранивших отблески былого величия. Ну и заодно выдавала тот нехитрый факт, что у Нотараса имелись деньги. И не разово, а на уровне стабильных доходов.

Больше, чем у императора.

Сильно больше.

Вон — и люди его приличнее «упакованы», и всякие красивости. Хотя добротного защитного снаряжения у них также не имелось. Или не демонстрировалось, что тоже возможно.

— Государь, — слегка поклонился вышедший Константину навстречу какой-то человек, быть может, высокопоставленный слуга. — Мы рады видеть вас.

— Лукас дома?

— Да, конечно. Прошу следовать за мной. Я провожу вас.

Никакого подобострастия и заискивания. Просто холодная, рабочая вежливость. Как на рецепции в приличном бизнес-центре Москвы XXI века.

Стража расступилась, пропуская императора и «его бомжей» во двор крепкой усадьбы. Там он спешился, отдав поводья коня одному из подошедших слуг. После чего последовал во внутренние помещения за встречающим, оставив всех своих людей на улице.

Рискованно.

Но это только на первый взгляд.

Все эти стражники не имели ни выучки, ни кондиции, ни снаряжения для боя. Особенно в помещениях. Поэтому они выступали скорее фоном, чем силой. И ему одному в латах, а он явился именно в них, было бы сподручнее прорываться. Поэтому Константин и решил сыграть в доверие…

Небольшая прогулка.

И вот они остановились в помещении с узкими окнами и весьма пышным ренессансным декором на итальянский манер. Константин и прошлый, и нынешний это отлично «срисовали». Первый немного разбирался в вопросе и был в курсе моды, а второй бывал на экскурсиях в Северной Италии и насмотрелся в свое время.

А вот Лукаса пока не наблюдалось.

— И где ваш хозяин? — поинтересовался император, глядя с раздражением на сопровождающего.

— Мегадука скоро выйдет. — вкрадчивым тоном ответил тот. — Он оказался не готов к вашему визиту. Ему нужно облачиться.

Врал.

Это было видно.

Да и здравый смысл вместе с логикой и знанием жизни обоих вариаций Константина говорили об этом. Однако ругать его он не стал. Бесполезно и глупо. Он лишь выполнял данный ему приказ.

— Прошу, присаживайтесь. Он скоро выйдет. — добавил слуга.

Но Константин остался стоять.

Это было намеренно.

Власть начинается не с приказа, а с отказа следовать чужому ритму. Не в игре — в пику, а в слом сценариев, чтобы навязать свой. Он это давно понял, но не всегда мог применить. Здесь же этот синтез сознаний… Впрочем, неважно.

Император почти сразу потерял интерес к этому человеку и занялся изучением интерьера. Особенно его внимание привлекла мозаика. Старая, еще комниновских времен. Потускневшая. Собранная явно из разных мест. Ее пытались как-то сочетать, но эта разнородность чувствовалась слишком отчетливо. Хотя пристроили ее явно к месту — явно неслучайный человек делал. А вот восстанавливать толком не смогли, из-за чего отдельные фрагменты зияли пропастями «дыр», заделанных подкрашенной штукатуркой. Что создавало определенную, трудно передаваемую атмосферу пышного упадка. Даже в чем-то эстетику постапокалипсиса.

В целом же усадьба хоть и производила впечатление богатой, но совсем не показной. В ней не наблюдалось того демонстративного великолепия, которое обычно выдают за уверенность. Все было рассчитано на осаду и… сохранение, что ли. Мегадука явно жил как человек, который не верит в спасение, но рассчитывает на выживание…

Наконец, минут через двадцать, появился Лукас Нотарас. Он вошел спокойно, даже немного устало, словно все происходящее было для него досадной, но привычной обязанностью.

— Государь, — произнес он, обозначив легкий поклон, скорее даже едва уловимо качнувшись. — Прошу простить меня за задержку.

— Задержку? — едва заметно усмехнулся Константин. — Вы сделали ровно то, что собирались.

Нотарас посмотрел на него внимательнее.

— И что же именно?

— Проверяли, — сказал император, — признаю ли я ваше право заставлять себя ждать.

Мегадука усмехнулся.

— Прошу, — произнес он и, не ожидая ответа, последовал первым, показывая дорогу.

Они прошли через несколько комнат в изолированное помещение, оставшись там вдвоем.

Здесь пахло ладаном, воском, пергаментом и хорошим вином.

В глубине комнаты, куда они не пошли, стоял дорогой резной стол с креслом в глубине — явно рабочее место. Рядом два больших окованных сундука с висячими замками. Несколько шкафов. И какое-то невероятное количество тетрадей, свитков и прочих «бумажек».

Впечатление это производило.

С одной стороны, в глаза бросалось отсутствие всякой системы в расположении предметов. Своего рода Хаос, выдающий с головой характер хозяина помещения.

С другой — количество переписки. Память предыдущего владельца тела подсказывала, что интенсивность переписки этого человека явно в разы превышала нормальную. Вероятно, в разы. Из чего Константин сделал вывод: жалкие остатки Восточной Римской империи здесь существовали в виде переписки. И это интриговало. Очень хотелось на нее взглянуть. Но он сдержался… сохранив на лице маску равнодушия.

— Я рад, что вы ко мне заехали. К сожалению, здоровье не позволило мне самому явиться к вам, — начал Нотарас усаживаясь.

— Да, конечно, — кивнул Константин с едва заметной усмешкой.

Он отлично понимал, что собеседник врет. Какое здоровье? Обычные аппаратные игры в статус, своеобразного местничества. Они такие велись и в XXI веке даже на не очень высоком уровне. Смешно.

— Вы уже видели Город, — продолжил мегадука, чуть нахмурившись. Ему явно не понравилась эта эмоциональная реакция собеседника. Да и тот короткий разговор. Он знал Константина в прошлом и… он был харизматичным, но туповатым полевым командиром. Считывать такие вещи не умел.

— Я видел эти руины.

— Тогда я надеюсь, что все ваши иллюзии развеялись и вы понимаете: мы можем рассчитывать только на чудо. — продолжил Лукас.

— Чудо… — задумчиво произнес Константин, словно смакуя это слово. — Вы серьезно?

— У нас нет ни денег, ни армии, ни флота. Мы держим на привычке наших врагов к тому, что Город неприступен.

— Привычка — плохой союзник, — заметил император.

— Плохой, — согласился Лукас. — Но другого у нас нет, и она позволяет тянуть время. А именно оно в нашей ситуации и есть победа.

— Победа? А вам не кажется, что вы путаете победу с отсрочкой поражения?

— В нашем положении это почти одно и то же, — спокойно ответил Лукас. — Мы обречены.

Константин хмыкнул.

Перед ним сидел пораженец. И требовалось прощупать природу этого явления. Поэтому он спросил:

— Мы обречены, но вы ждете чуда?

— Не жду. — равнодушно ответил он.

— Скажите мне, Лукас, — чуть подавшись вперед, спросил император. — Вы верите в то, что веру можно сохранить, если смириться с гибелью нашей державы?

— Верю, — крайне неохотно ответил Нотарас.

— И как вы себе это представляете?

— Мы можем спасти нашу веру, пронеся ее в сердцах наших людей.

— А власть?

— Власть меняется, — ответил Лукас. — Это естественно. Вот пришли вы. До вас был ваш брат. Потом придет кто-то еще. А люди как жили, так и будут жить.

— Придет кто-то еще? Султан османов, например?

— К сожалению, это весьма вероятно.

— И вы его готовы принять?

Лукас снова промолчал. Константин же продолжил:

— Но вы боитесь власти латинян, не так ли?

— Боюсь, — кивнул Нотарас. — Всюду, куда они суют свой нос, православию места не остается.

— Мне кажется, Лукас, вы обманываете сами себя.

— Отнюдь, — покачал он головой. — Османы понятны. Налог на веру, служба, молчание. Это цена выживания в той отчаянной ситуации, в которой мы оказались.

Константин же сдавленно хохотнул.

— Что же вас так развеселило в моих словах? — нахмурился Нотарас.

— Вы говорите как человек, который путает цену с ценностью.

Лукас нахмурился еще сильнее и возразил:

— Много вы понимаете!

— Вы понимаете, — резко повысил голос Константин, — ЧТО нас ждет в случае окончательного поражения?

Лукас вздохнул.

Чуть-чуть помолчал, а потом ответил усталым тоном:

— Даже если случится чудо, и мы устоим, то будущего у нас все равно нет. Оглядитесь. У нас нет ни людей, ни земли, ни денег. И сейчас, в сущности, мы выбираем только смерть. Даже не так. Не смерть. Мы уже умерли. Речь идет о погребении.

— А вам не кажется, что вы просто привыкли проигрывать? — с холодной усмешкой, поинтересовался Константин: — Вы знаете, почему погибают государства, Лукас?

— Потому что на то воля Всевышнего.

— Нет, — решительно и жестко произнес император.

Лукас насупился и промолчал.

— Державы погибают, потому что у их аристократов заканчивается собственная воля. Как только лучшие люди державы начинают искать местечко за пределами державы, куда им хочется прислониться, считай распад и начался. Вы вот тут, — Константин постучал себя по голове пальцем, — уже проиграли.

— Проиграл! — порывисто произнес Лукас. — А как вы можете выиграть у них⁈ Как⁈

— Однажды двух воинов приговорили к смертной казни. Перед исполнением приговора им предложили съесть по персику, но один из них отказался. И когда его спросили, почему, то он ответил, что его пучит от персиков.

— И что?

— А то, что казнь в самый последний момент отменили. И он избавил себя от неприятных последствий.

— Не понимаю. Что вы имеете в виду?

— Всевышний не дает испытаний, которые мы не можем вынести. Но каждое из них — проверка. Сохраним ли мы твердость, будем ли бороться за себя и веру в него или сломаемся.

— Так вы хотите крови?

— Государь, который пытается быть хорошим и любимым в умирающем государстве, хоронит его быстрее врага. — максимально холодно процедил Константин.

Нотарас, насупившись, молчал.

Перед ним сидел какой-то совершенно незнакомый ему человек. Тот приятный и харизматичный, но туповатый воин преобразился. И он не мог понять — радоваться этому или пугаться.

— Вы думаете, что поражение спасает веру, — с язвительной усмешкой процедил император. — Это не имеет никакого отношения к действительности. Чья власть, того и вера. Не слышали такую формулу?

— Нет, — честно признался Лукас[5].

— Посмотрите на Египет и Сирию. Когда они были сплошь заселены христианами. И где они сейчас? Посмотрите на Испанию. Пришли мавры — утвердили ислам. Пришли крестоносцы — утвердили латинство. Чья власть, того и вера. Всегда и всюду так было. Полагаете, что в этот раз выйдет по-другому? — едко усмехнулся Константин.

— Османы чтут православие.

— Сейчас. А вы уверены в том, что, захватив Город, они останутся верны своим обещаниям?

— Как будто у нас есть выбор, — покачал головой Лукас.

— Но вы же выступаете против латинства.

— Мы уже видели, что делали латиняне в Городе. И видим, как поступают османы… и иные магометане. Да, вера в Христа сильно ослабнет, но она выживет.

— А если нет?

— Пока это необоснованный страх. — пожал плечами Лукас.

— То есть, вы не боитесь потерять все?

— Это угроза? — подался вперед Нотарас.

— Можете считать и так. Если город падет, то все его обитатели будут либо убиты, либо попадут в рабство. Или вы и в этом сомневаетесь?

Лукас фыркнул.

Он не верил и явно на что-то рассчитывал.

— Ну что же… поговорили. — произнес Константин и, кивнув на прощание, покинул Лукаса. И без сопровождающего направился на выход. Спокойно, но уверенно, как ледокол.

Никто ему не мешал.

Лишь у самого выхода он встретил молодую особу в богатой одежде с кубком в руке.

— Вы уже уходите? — поинтересовалась она.

— Мы не представлены. — холодно произнес Константин.

— Как? Вы меня уже не помните? — игриво улыбнулась она.

Император замер, не понимая, что происходит. Даже невольно огляделся и прислушался, принимая ситуацию за какую-то ловушку. Но нет. В помещении находилась только эта особа и какая-то сердобольная тетушка чуть в стороне. А дальше уже через дверь выход во двор и там слышались разговоры его людей. Живых.

Вгляделся в нее, силясь вспомнить, но память реципиента молчала.

— Нет. Не узнаю. Представьтесь. — наконец, спустя минуту произнес Константин.

Строго говоря, он вообще не понял, почему тут остановился. Требовалось как можно скорее покинуть опасную территорию и ждать шагов со стороны Лукаса. Наблюдая за ним с безопасного расстояния.

По воспоминаниям прошлого владельца тела Лукас очень радел за православие и свое материальное положение. Сейчас стало ясно, как это все в нем уживалось. База была материальной, а православие он использовал как способ легитимации и защиты. Тронь его — вонь поднимется до небес. Видимо, на этом и базировалась его вера в возможность устроиться при османах.

Так или иначе, но император озвучил мегадуке несколько провокаций. И было бы интересно посмотреть на реакции. Заодно проверяя степень реальной религиозности. Быть может, получится нащупать его область интересов и наладить рабочее взаимодействие. Но, в любом случае, пока он скорее враг, и находится на его территории попросту опасно.

— Я Анна, — лукаво улыбнулась юная особа. — Дочь того человека, с которым вы сейчас ругались.

— Вы подслушивали? Ай-ай-ай, — игриво произнес Константин.

— Ну что, вы? Нет. Просто отец приглашает в ту комнату людей поговорить с глазу на глаз, только когда собирается с ними ругаться, но не хочет предавать это огласке.

— Желание поговорить наедине, не признак враждебности, — максимально четко и даже слишком громко произнес Константин, услышав краем уха шаги в помещениях, через которые он только что прошел.

— В самом деле? — переспросила она с еще более лукавым видом. — О чем же вы говорили?

— Мы обсуждали наследие Блаженного Августина. Такие вопросы, как вы понимаете, нуждаются в тишине.

— А почему отец вас не провожает?

— Здоровье… увы, годы берут свое. Ноги уже держат нетвердо, оттого мне пришлось уважить старика и навестить его в этой уютной берлоге. Надеюсь, хворь его отпустит. Буду за него молиться.

— Мы все будем за него молиться, — ответила Анна, максимально серьезно, хотя глаза ее смеялись. — А вы изменились.

— Все течет, все меняется, — пожал плечами император.

— Прошу вас не злиться на отца.

— Почему вы считаете, что я злюсь?

— Вас выдает взгляд. Холод. В нем столько холода. Кажется, что вы с трудом сдерживаете бешенство и ярость.

— Вы ошибаетесь, Анна.

— В чем же?

Константин чуть-чуть помедлил и нараспев продекламировал куплет из одной песенки. На латыни. Который отлично отражал его ситуацию в глобальном масштабе.

Sed quid timer, cum iam non sum ego?

Intra cineres, intra tenebris, intra dolores

Ad astra cado, Domino meo servo

Mortuus iam, sed ago pro aliis[6].

После чего кивнул и молча вышел, быстро покинув усадьбу со своими людьми. Анна же задумчиво смотрела ему вслед, пытаясь понять, что только что произошло. И почему грубо отесанный солдафон заговорил совершенно необычным образом…

[1] «Сброд» в значении «толпа», «чернь», «собрание бродяг» уже бытовал в западнославянских языках, в частности, в польском.

[2] Дворцовая стража в это время называлась «βασιλικοὶ φρουροί» — «василикой фрурой» — государева стража.

[3] Лукас Нотарас (Loukas Notaras) (5 апрель 1402 — 3 июнь 1453) megas doux один из главных руководителей при Иоанне VIII и Константине XI; де-факто «первый министр».

[4] А́нгелы (греч. Ἄγγελοι) — династия византийских императоров (1185—1204 годы). Стояла за свержением Комнинов (последней продуктивной династии Византии). Закончила свое правление падением Константинополя, который пал под ударами крестоносцев. Скорее всего, были марионетками венецианских кланов.

[5] Формула «чья власть, того и вера» возникла по итогам Аугсбургского мира век спустя.

[6] Это куплет из песни «Мертвые служим» про Роковых Орлов из мира Warhammer 40000. В нем Константин поменял только одно слово «vivo» на «ago», чтобы текст не выглядел слишком опасным с точки зрения богословия. Перевод:

Но чего страшиться, когда «я» уже нет?

Сквозь пепел, сквозь тьму, сквозь страдания

Я падаю к звездам, служа моему Господу

Уже мертвый, но действующий ради других.