Византия v2.0. Том 1. Шанс

Часть 3 Глава 3

1449, декабрь, 25. Константинополь

Раннее утро.

Император с целой процессией подходил к Святой Софии.

Впереди шел он сам — василевс и автократор. За ним Иоанн Иерархис, Георгий Сфрандзи, и следом два десятка бойцов дворцовой стражи. Самые крепкие, адекватные и подготовленные. Все в приличной одежде, соответствующей статусу.

Публично — никаких доспехов.

Но то — публично.

Под верхней одеждой каждый из них нес кольчугу, включая императора. Не бог весть какую, но от тычка кинжалом под ребра или подмышку она точно должна была защитить. Константин раскошелился. Мог себе позволить выделить дукатов двести на такие изделия, выкупив партию в двадцать пять штук.

Для начала.

Так-то на будущее требовалось завести своего мастера или даже нескольких, чтобы делать специальные кольчуги под одежду из особо мелких колец. Легкие и удобные для ношения. Но дающие фундаментальное преимущество перед теми, на ком такой защиты не имелось.

И вот — храм.

Величественный и дряхлый. Словно древний великан, восставший после долгой и изнуряющей болезни.

— Государь, — обозначил поклон патриарх, который вышел встречать Константина.

— Вы бы хоть фасад в порядок привели. — тихо произнес император, специально так, чтобы его слышал лишь адресат.

— Денег хватило только на то, чтобы возле алтаря все почистить да укрепить сыплющуюся штукатурку с фресками, — виновато понурившись, ответил Григорий. Тоже шепотом.

— Ладно, — словно нехотя кивнул Константин. После чего наклонил голову для принятия благословения…

По римским законам все храмы принадлежали империи, хоть и находясь в управлении церковью.

Формально.

И в теории именно император должен был выделять деньги на их содержание. Но в свое время поступили иначе и начали выделять церкви земли с налоговыми льготами для хозяйственной деятельности, чтобы она могла содержать храмы и клир. В эту же копилку шла и помощь общин в виде вкладов и пожертвований, которые также оставались полностью в руках церковного аппарата.

Куда уходили эти средства? Вопрос.

Что доходило до патриархата? Тоже вопрос. Он ведь, по идее, должен был консолидировать в своих руках финансовые ручейки со всех Балкан и Анатолии. Минимум.

Ответы на эти вопросы императору не нравились, потому как в который раз все упиралось в монашество и критический перекос модели. Все это выглядело, как какой-то доминант «древнеегипетского духа», если так можно выразиться. Когда все доступные ресурсы тратились на задачи ухода от жизни, мира и реальности в мечту о загробном успехе и благополучии…

Внутри было свежо и сыро.

И пусто.

Большой праздник же… а этот кафедральный храм не удалось заполнить даже на треть.

Служба началась и степенно пошла своим чередом.

Император же, механически следуя за ней и выполняя все необходимое, слушал храм… людей. И это был не досужий интерес.

Несмотря на растущее противостояние с Афоном, ситуация не была такой уж однозначной. И если Хиландар выступал полюсом растущего противостояния, то Ватопед, наоборот, все сильнее тяготел к сотрудничеству. Он и предупредил, что готовиться какая-то скверная проказа на Рождество.

Без деталей.

Поэтому император и поспешил с закупкой кольчуг.

И вот теперь, стоя в храме, Константин пытался понять: когда и что начнется? Откуда «прилетит» угроза и какой она окажется?

Минута текла за минутой, но ничего не происходило.

Служба дошла до чтения Апостола.

И ничего.

Перешли к выдержке из Евангелие.

Опять спокойно.

Патриарх поднялся на амвон и обратился к народу с проповедью. Стандартной. Обычной. Ожидаемой.

И тут кто-то крикнул из дальнего нефа:

— Еретик!

Ему отозвался другой голос с противоположной стороны:

— Униат!

И завертелось.

Начались выкрики. Толчея.

— Ун-ди́-кв-э сэр-ва́-тэ[1]! — не очень громко, но отчетливо скомандовал Константин. И стоящие рядом с ним дворцовые стражи пришли в движение.

Быстро.

Слаженно.

Практически слитно.

Секунд восемь, может, десть — и вокруг императора образовалась «коробочка» из бойцов. Каждый из которых стоял в стойке и был готов принять удар и вернуть ответ… кулаком.

Ну как кулаком?

Кастетом.

Их по заказу Константина отлили из бронзы, сделав ударную часть мягкой и вязкой через подлив свинцовой подушки.

Оружие же оставалось в ножнах.

— Пэр-ку́-тэ! — скомандовал император.

И бойцы размеренными шагами двинулись в сторону двери. Буквально продавливая волнующуюся массу людей. «Отоваривая» с кастета людей лишь по мышцам, отбивая их. Чтобы больно, но не фатально.

Ситуация же быстро выходила из-под контроля — и толпа закипала все сильнее.

— В правый неф, — скомандовал Константин.

Иоанн Иерархис начал командовать, направляя «коробочку» туда, где плотность людей была сильно ниже.

Минута.

И тут Константину показалось, что кто специально смещает толпу следом. Хотя явных выкриков против императора не звучало. Да и вообще — не прослеживалось управление. Скорее какая-то форма самоподдерживающегося хаоса. Когда один человек толкнул другого и тот, задетый этим, пытался толкнуть или ударить своего обидчика. И этот хаос словно бы искал себе точку притяжения, смещаясь следом. Будто одинокая фекалия, устремившаяся за пловцом в пруду.

Мгновение.

Император огляделся, оценивая обстановку. И тут заметил у рассохшейся деревянной перегородки почти что отвалившийся медный лист облицовки. Явно с ремонта и установленный небрежно, чистый, закрывающий прореху в чеканном полотне.

Хмыкнув, он остановил «коробочку».

Отодрал этот кусок облицовки перегородки. Благо держался он буквально на честном слове. И свернув из него рупор, крикнул что есть мочи:

— ОСТАНОВИТЕСЬ!

Направляя свой импровизированный рупор в сторону главного купола под углом градусов в тридцать пять — сорок. Специально, чтобы его голос пронесся над головами.

Сработало.

Вон — люди аж присел, словно внезапно прослабило. И заозирались, пытаясь понять, откуда донесся этот голос.

«Коробочка» же, пользуясь всеобщей растерянностью, быстро направилась к выходу. Пробиваясь через словно бы потерявшую хребет толпу.

Вышли.

Перестроились.

Слаженно. Как механизм.

И в темпе направились ко дворцу. Рисковать лишний раз и подставляться под удар провокаторов было слишком опасно. Они ведь могли готовить атаку во много слоев.

Но нет…

Ничего не последовало.

Служба прервалась. Растерянные и какие-то испуганные люди выходили из храма. Многим из них было очень стыдно за произошедшее. Как чудо этот крик может и не восприняли. Но уж точно, как Божье провидение или попустительство. Прелесть же никогда не бывает направлена на прекращение хаоса. Скорее наоборот — она разжигает его, как и страсти. Поэтому про нее и не думал никто. Даже сами монахи, обескураженные произошедшим.

Император же, быстро достигнув своего дворца, выставил наблюдателей и начал засылать в город «глаза» с «ушами» — слуг. И ждать наблюдая…

Полчаса спустя в усадьбе сторонников Хиландара

Комната была теплой, а огонь в жаровне горел почти без треска. Тихо. Уютно. Но люди, казалось, этого не замечали.

Они постарались как можно скорее покинуть храм, опасаясь последствий. Император отошел, но кто сказал, что он не мог вернуться с подкреплением? История с Никифором ясно показывала — Константин может быть и очень жестким, и крайне быстрым… если того пожелает. Вот и старались не подставиться.

— Говорите, — наконец произнес старый монах с сухим, суровым лицом.

— Толпа почти прижала императора и его людей в углу.

— И тут раздался глас…

— Что за глас? — переспросил этот суровый монах.

— Откуда-то сверху. Громкий.

— Что? — с немалым удивлением переспросил старик, которого не было там, в храме.

— Да. Казалось, что-то кто-то громко крикнул из-под купола.

— Да нет… ну кто оттуда крикнет?

— Вот! Мы там никого и не увидели.

— Тогда кто кричал? — уточнил старый монах.

— Не знаем. — нестройным хором ответили люди, держащие ответ перед ним.

— Громко?

— Громче человека.

Он напрягся.

— Просто крик? Или слова какие-то?

— Слова. Голос приказал остановиться. И люди остановились.

Старик уставился на них в полном смятении.

Он переводил взгляд с одного на другого, но все они кивали, подтверждая сказанное. Отчего ему становилось, казалось, физически больно.

— А что император?

— Немедля удалился. Молча.

— Он или его люди обнажали оружия в храме?

— Кулаками били сильно, то было, а ни ножа, ни меча какого не обнажили.

— Но кулаками… ох… — потер плечо, буркнув один из монахов. — Один раз меня приложили, так рука сразу и повисла плетью. Ох, сильны.

— Сильны? — немало удивился старик. — Мы ведь говорим про дворцовую стражу?

— Они изменились, — произнес один из отвечающих. — Я стоял на балконе и видел императора в начале этого волнения. Люди, что были с ним, очень слажено и быстро построились вокруг него коробом. А потом также слаженно передвигались, не теряя формы. Внутри с ним оставалось двое: Иоанн и Георгий, словно внутренний слой защиты.

— Чудны дела твои, Господи, — перекрестился старик. — И они правда били кулаком?

— Да.

— Неужели никто не пустил кровь?

— Несколько разбитых лиц случилось, но не людьми императора.

— Это имеет значение? Кровь в храме.

— Толпа в благоговейном трепете. Люди считают, что заступили черту.

— Но кровь ведь пущена! — продолжал упорствовать старик.

— После голоса это все не имеет значение. Люди охвачены страхом Божьим. Они молятся. Каются. Ругаются «крикунов».

— Голос… это не он крикнул?

— Крик раздался, когда он уже укрылся в правом нефе. И я его не видел.

— Никто из нас не видел, — произнес второй, и остальные закивали…

И только сейчас, переглядываясь и все это проговорив, они осознали всю картину целиком. И на душе им стало очень скверно… скорее даже легкий, но холодный и липкий ужас начал планомерно заполнять все пространство.

Комплексный.

И оттого, что кто-то узнает об их участии.

И оттого, что кто-то уже знал… а в углу висела небольшая икона, которой они, словно бы застеснялись…

В то же время, в Святой Софии

Толпа еще окончательно не разошлась. Но все одно — люди почти ушли из храма. Хотя оставшиеся наполняли его пространство странным и непривычным звуком. Какой-то жизнью, пусть еще странной и в чем-то юродивой.

Деметриос Метохитес стоял у стены правого нефа. Неподвижно. Скрестив руки на груди. И задумчиво глядел туда, где не так давно стоял император.

Тихо и как-то неуверенно подошел Лукас Нотарас. Во время службы он стоял рядом, а как все завертелось — толпа его оттерла. И не обошлось без неприятностей — вон, кто-то его «угостил» и на лице явственно проступал будущий синяк.

— Вы видели? — спросил он эпарха, понизив голос до шепота.

— Видел, — тихо и равнодушно ответил Метохитес.

— Это ведь был не голос сверху.

— Нет, — все так же спокойно произнес Деметриос, — не голос сверху.

Нотарас чуть поджал губы и, подавшись к Метохитесу, сказал:

— Я видел его руки. Он сорвал лист. Заплатку. Медную. С перегородки.

Эпарх медленно и степенно кивнул подтверждая. Лукас же продолжил:

— Свернул его… — Нотарас медленно подбирал слова. — В трубку. Или нет. В воронку? Проклятье! Я даже не знаю, как это назвать?

— А потом направил это, — продолжил за него Метохитес. — Не в людей, а в свод.

— Значит… это не…

— Да, это не «глас», — все тем же отстраненным голосом завершил его мысль Метохитес. — Но люди услышали это как требовалось… ему требовалось.

Нотарас потер лицо.

Выдохнул, шумно. Словно бы успокаивал дыхание. А потом уже громче спросил:

— Но как? Как он смог так крикнуть?

— Он выбрал место. Момент. Направление. И какое-то приспособление. Все остальное сделал человеческий страх. — ответил Метохитес, но не сразу, а подумав с полминуты.

— Но ведь кровь была. Люди дрались!

— Была, — согласился Деметриос. — Но не от его людей и не по его приказу. Это все видели.

После чего он впервые с момента разговора повернулся на Лукаса и посмотрел на него: прямо и тяжело.

— Понимаете? Это и есть главное. Он не дал им повода. Ни меча. Ни ножа. Ни крови от его руки.

Лукас нервно сглотнул комок, который словно застрял у него в горле.

— Но он ушел… Почему? Просто взял и ушел.

— Потому что говорить что-то не было нужды, — ответил Метохитес. — Он сделал ровно столько, сколько требовалось. Ибо любое слово могло разрушить то состояние, в которое впали люди.

Нотарас нахмурился.

— Вы так говорите обо всем этом, словно все было заранее им рассчитано.

— А вы сомневаетесь? — усмехнулся Метохитес. — Я прошелся по храму и осмотрел его. Здесь находился ближайший простой лист меди, закрепленный скверно. Почему он пошел сюда от амвона? Случайно?

— Тогда… — нервозно прошептал Нотарас, — Тогда он сможет повторить это снова?

— Не сомневаюсь. — ответил эпарх без промедления.

В этот момент они оба заметили приближающийся звук шаркающих шагов. Уже немолодая женщина подошла к иконе Спасителя и, упав перед ней на колени, начала достаточно громко благодарить за то, что он отвел беду, что спас от давки и смертей. Искренне. Настолько, что ни у Лукаса, ни у Деметриоса не возникло даже тени сомнений в этом.

— Я думал, — каким-то философским тоном, произнес мегадука, — что знаю, где проходит граница допустимого.

— Сегодня вы увидели, что ее там отродясь не было. — равнодушно констатировал эпарх. — Нам ее там просто рисовали.

А потом вновь повернувшись к Лукасу, спросил:

— Вы все еще думаете, что сможете переждать?

— Нет, — покачав головой, ответил тот. — Теперь — нет.

Метохитес чуть кивнул, принимая ответ. Лукас же добавил:

— Вот уж поистине Рождество. Я словно заново родился. И это… ужас как неприятно… и стыдно.

— Это хорошо. Значит, вы запомните этот день. Ибо сегодня, впервые за многие века город услышал не молитву… а приказ.

[1] «Ун-ди́-кв-э сэр-ва́-тэ» это «Undique servate», старая римская команда «Круговая оборона».