Византия v2.0. Том 1. Шанс

Часть 1 Глава 9

1449, май, 8. Константинополь

Лукас Нотарас не спал.

Нет.

Это было бы выше его сил.

Он уже который час сидел в кресле и смотрел на тревожные огоньки свечей. Словно завороженный ими.

Пахло вином. Сильно. Он пролил на пол уже пару кувшинов. Да, служанка все убрала, но запах остался и навязчиво довлел в помещении. Но ему было все равно.

Он пил и думал, почти полностью погрузившись в себя.

Слухи.

Чертовы слухи.

Они порой бывают опаснее яда. Лукас это знал очень хорошо. Практиковал. Ценил. Любил. Да и защищаться приходилось, чтобы враги в могилу не сведут.

Вот как сейчас. Упустишь и все — конец… По городу второй день ползли крайне опасные шепотки. Дескать, Анна… его Анна осталась у императора.

Он же ее предупреждал…

Просил…

Уговаривал…

Но нет! Строптивая девка решила все по-своему, как и всегда. Поставив их всех в очень опасное положение.

А от мыслей, что его кровиночка делила ложе с этим… человеком, Лукас начинал испытывать почти физическую боль. Вон — аж руки начинали подрагивать от необъяснимой злости.

Раз.

И он слишком сильно дернулся. Ударился кистью об угол и выронил кубок с вином, пролив его. Снова.

— Проклятье! — прошипел он. — Она ведь все рассказала… — добавил он мысли вслух.

А потом закрыл глаза и помассировал виски.

Она — девочка, которая всегда была умнее, чем казалась.

И она… выбрала сторону.

Но почему?

Но это ладно… Она ведь всех сдала! Всех! Рассказав почти наверняка даже то, что нельзя. Лукас был в этом уверен. Ее мать для него пошла бы на все, за что он ее и ценил. И дочка вся в него. Только жена была ЗА него. А тут…

— Вот же Лукавый парочку свел, — пробормотал он, качая головой.

Зато теперь все встало на свои места.

Она недавно заступалась за него не из жалости, а потому, что она уже была его. Головой и сердцем. От этой мысли Лукас скривился, словно от зубной боли.

Последние недели он наводил особую суету и порой оставался ночевать в гостях. Вот и не уследил за дочкой. Был бы бдителен и не допустил бы… не попустил…

— Хотя кого я обманываю? — прошептал он себе под нос.

Попытался встать, но вновь сел в кресло, ощущая, будто на его плечи навалился огромный камень. Да такой, что ноги не держали. Или это вино? Сколько он уже выпил? Впрочем, когда он считал?

Собравшись с силами, он все же встал.

Дошел до двери.

И вывалившись в соседнее помещение, с удивлением уставился на уставшего, сонного слугу. Старого. Что с юности Лукаса служит их семье. Тот и сейчас бдел тревогу хозяина, невзирая на годы и здоровье. А мог бы и уйти… мог… Нотарас уже давно не просил и не приказывал ему такого. Просто из уважения к верности и исполнительности.

— Анна у себя? — тихо спросил мегадука.

— Должна быть у себя, господин. — осторожно ответил слуга, внимательно глядя ему прямо в глаза. Без вызова, но открыто. Он давно уже никого и ничего не боялся. Годы сказывались.

— Сегодня снова ходила к нему?

— Почти каждый день ходит.

— Ночевала?

— Один раз. — очень тихо, почти беззвучно ответил старый слуга.

Лукас кивнул. С каким-то особым чувством обреченности. И это кивок был хуже любого крика.

— Позови ее.

— Ночь же.

— Сейчас же! — с нажимом процедил Нотарас. — И распорядись принести еще вина…

Через четверть часа послышались легкие шаги. А потом Анна вошла в комнату.

Уверенно.

Аккуратно одета. Волосы убраны. Лицо спокойное.

Слишком спокойное.

Это спокойствие Лукас ненавидел больше всего. Оно означало: она решила… все решила.

— Отец, — произнесла она и слегка наклонила голову.

— Не играй со мной в благочестие, — глухо буркнул Лукас.

— Для чего ты позвал меня в столь поздний час? Завершить старую партию в шахматы? — чуть выгнув бровь, спросила она, подпустив толику язвительности и насмешливости в тон.

У Лукаса нервно дернулась щека.

Секунда.

Третья.

И он словно бы, собрав себя в кулак, процедил:

— Ты была с ним.

Это не было вопросом. Это было приговором.

— Да, — ответила Анна.

Тихо.

Прямо.

Без оправданий.

Отчего Лукас вздрогнул всем телом, словно ему в лицо плеснули кипятком. Даже руки вскинул и невольно ощупал кожу. А потом, остро поглядев на нее, прошипел:

— Ты понимаешь, что ты натворила?

— Понимаю.

— Понимаешь⁈ — заорал он срываясь.

— Отец, вы пьяны, вам нужно поспать.

— МНЕ⁈ Ты положила голову нашей семьи на плаху! Ты дала им повод! Ты! Ты! Ты! — Лукаса словно заело от переполняющих его эмоций.

Анна чуть вздрогнула, но не отступила.

— Повод? Нет. Я никому ничего не давала, отец. — процедила она.

— Ты дала ему себя! — выкрикнул Лукас, и от этого слова ему стало почти физически мерзко. — Ты думаешь, что это просто похоть⁈ Ты думаешь, что это — «любовь»? Ты вообще понимаешь, где мы живем⁈

Анна выдержала паузу. И сказала тихо:

— Я живу в городе, который ты давно похоронил и с радостью устроился пировать на его могиле, время от времени поправляя покосившееся надгробие.

Лукас замер.

У него даже дыхание сбилось от таких слов. Ее дерзость выходила за все разумные пределы. Она… она говорила так, словно чувствовала себя по статусу выше.

— Что ты сказала? — прошептал он.

— Ты давно похоронил Константинополь, отец. И нас вместе с ним.

Лукас медленно, очень медленно побледнел.

— Это он тебе сказал? — с какой-то робкой надеждой в голосе спросил мегадука.

— Нет, — ответила Анна. — Это я вижу сама. И уже много лет.

— Ты лжешь! Ты повторяешь его слова! Его… холодные, умные слова! — Лукас почти задыхался. — Ты была у него, ты слушала его, ты… ты впитываешь его мысли и растворяешься в них! И теперь ты пришла читать мне проповедь⁈

Анна сжала пальцы. Потом по лицу скользнула холодная, злая усмешка. На мгновение. И она, скривившись, словно от отвращения, спросила:

— Ты настолько боишься услышать правду?

— Правду⁈ — выкрикнул Лукас и, схватившись за сердце, рухнул обратно в кресло. У него в ушах гудело, а в груди все ходило ходуном. Да и дышать стало тяжело.

— Как мать преставилась из тебя словно кости вынули. Ты словно отправился следом за ней. Мысленно. В своих грезах. — произнесла Анна, холодно глядя на него.

— Что ты несешь⁈ Неблагодарная…

— Ты своими руками в могилу сводишь и себя, и меня, и весь город.

— Дура… какая же ты дура… — покачал он головой. — Баба! Ты ведь ему все рассказала! Все!

Анна усмехнулась, а потом даже хохотнула.

— Тебе смешно⁈ — ахнул он.

— Отец он уже знает о городе больше, чем ты или я. Во всяком случае о той его части, которая его интересует. И понимает гораздо больше, чем ты думаешь.

— Он понимает… — Лукас скривился. — Да что он понимает⁈ Мы тут все сдохнем из-за него!

Анна вдруг подняла подбородок.

— Нет, отец.

— Что «нет»?

— Если мы и можем, где найти спасение, то только его промыслами. Ты даже не представляешь, что это за человек.

— В тебе говорит любовь… — возразил Лукас и отпил вина прямо из кувшинчика.

— Отец, не мешай ему. Не надо. — произнесла она удивительно холодно и отстраненно, отчего Нотарс чуть не подавился, делая очередной глоток «живительной влаги».

Закашлялся.

Прослезился.

А потом сурово глянув на нее, прорычал:

— Ты смеешь мне указывать⁈

— Я смею давать тебе совет.

— Засунь его знаешь куда этот свой совет! Яйца курицу не учат!

— Яйца? — усмехнулась Анна, а потом холодно добавила: — Если ты хочешь сдохнуть — иди и сдохни, раз тебе так уж хочется. Зачем ты в могилу тащишь всех нас?

Насупившись, Лукас уставился на нее.

Он пытался подобрать слова, но алкоголь и возмущение совершенно спутали сознание. Но ненадолго. Он справился…

— Ты думаешь, что он спасет Город⁈ — заорал Нотарас. — Ты думаешь, что один человек может переломить судьбу⁈ Ты думаешь, что ты своим телом покупаешь чудо⁈

Анна побледнела, но взгляд не отвела.

— Не смей говорить так, отец. — процедила она.

— А то что? — скривился он. — Ты принесла в мой дом позор! И опасность! Великую опасность!

Анна сделала шаг вперед и, посмотрев на него с жалостью и презрением, произнесла:

— Хотя бы себе не ври.

Лукас замер, отчетливо поняв: это тупик.

Она уже не его. А значит, изначальный план по манипуляции Константином через дочку пошел прахом. Впрочем, чего-то подобного он и ожидал.

— Хорошо, — сказал мегадука неожиданно ровно.

Анна напряглась.

Это «хорошо» было страшнее крика.

— Ты больна, Анна.

Она моргнула.

— Что?

— Ты больна, — повторил Лукас с нажимом. — Я это хорошо вижу. Лицо бледное. Глаза блестят. Голос… слабый. — он говорил, и с каждым словом в нем возвращалась привычная, чиновничья холодность. — Ты подцепила какую-то прилипчивую болячку. В городе сейчас всякое ходит.

Анна посмотрела на него с неверием.

— Ты… ты запираешь меня?

— Что ты? Нет. Я забочусь о тебе, — елейным голосом ответил Лукас. — Ты останешься дома. Под присмотром. С тетками. Никаких прогулок. Никаких визитов. Только в церковь по воскресеньям, но лишь со мной и в ближайшую.

— Отец…

— И никаких писем, — добавил Лукас.

Анна резко вдохнула.

— Это тюрьма.

— Это дом, — ответил Лукас. — Мой дом. И в нем действуют мои правила.

Анна сжала губы, но мгновение спустя взяла себя в руки и ровным тоном спросила:

— Ты думаешь, что это поможет?

— Да. Это поможет семье. — сухо сказал Лукас. — Я тебя больше не задерживаю. Ступай.

Она сдержанно ему поклонилась и молча вышла. Мегадука вышел следом и тихо начал отдавать приказы. Его девочка явно закусила удила и может начудить. Но ничего, он справится… не впервой…

Константин тем временем совершал вояж по городу.

Он решил поработать от земли и от людей. Что требовало «светить лицом» или, как позже стали говорить, «демонстрировать флаг». Ну и «ходить по земле», вникая в проблемы простых людей, заодно выискивая окна возможностей.

Два десятка стражей дворца в чистом и исправном платье, да он в латах. Вот и весь кортеж.

Скудно.

Однако все равно — контрастно.

И что куда важнее — значимо. Ибо этот отряд перемещался по всему городу совершенно рандомно и непредсказуемо для местных. Через что начинал становиться фактором порядка и безопасности на улицах, который связывали непосредственно с императором. Ведь эпарх крепко экономил на этом вопросе, из-за чего большая часть Константинополя уже давно принадлежала сама себе.

Плюс?

Конечно, плюс.

Ухватившись за хвост популизма, его никак нельзя было отпускать и пропадать из поля зрения толпы, позволять ей его не забывать и не переставать обсуждать. Любовь «народных масс» — штука переменчивая…

Очередная улица.

Узкая. Тесная. Грязная. За чистотой в городе годами никто толком и не следил. Кроме отдельных «островков», все остальное расчищали люди сами… если им это требовалось, конечно. Так что порой приходилось пробираться словно зимой сквозь «сугробы».

Двигались, значит.

Осторожно.

Это, конечно, не его профиль, но какой-то элементарный инструктаж он со стражей дворца проводил. И разбирал с ней типовые ситуации. Так что сейчас все ребята не «клювом щелкали», а внимательно поглядывали, удерживая каждый свой сектор.

И тут в их поле зрения труп.

Очередной.

Их не всегда успевали быстро убрать с улиц. Жители, конечно. Обычные обыватели, которые попросту не хотели, чтобы рядом с их жильем воняло. Как правило, накидывали петлю и оттаскивали куда-то на пустырь, где и закапывали. Неглубоко. Из-за чего бродячие собаки и прочие младшие обитатели Константинополя, устраивали там полноценный фуршет. И уже через несколько дней о бедолаге напоминали обломки костей, разбросанных по округе.

Император глянул на грязное тело человека у стены и невольно скривился. Голый, грязный и удивительно худой. Вон — кости торчат, что у узника какого-нибудь концлагеря.

— Смерть как избавление, — прошептал Константин и перекрестился.

Вполне искренне, ибо в его понимании — жуткая смерть…

И тут… труп открыл глаза и пошевелил рукой.

Нервный момент.

Это местные «туземцы» знать не знали ничего толком о живых мертвецах, зомби и прочей «живности». Здесь большая часть мистики и мифологии подобного рода находилась в совершенном зачатке. А он… он чуть не испачкал штаны своим богатым внутренним миром. Очень уж натурально все получилось. Словно в бесчисленных фильмах, которые он видел, и клипах.

Но выдержал.

Пригляделся — дышит, хоть и очень вяло.

— Бродяга, государь. — заметил вышедший вперед стражник, заметив интерес Константина.

— Толкни его. Я хочу поговорить с ним.

Мгновение.

И этот бедолага прохрипел:

— Ave… Ave, domine… если ты не вор… и не дьявол… — видимо, он не хотел, чтобы его толкали. А то ведь как обычно — ногой по ребрам. Кому такое понравится?

Его произношение было с латинским или североитальянским акцентом. Но неплохое. Живое.

Константин приподнял бровь и решил проверить первую догадку:

— Ты говоришь на латыни?

— И читаю… и пишу… и ругаюсь… — вяло усмехнулся голый. — В Болонье… на ней… за это били… тоже на латыни… иногда…

Он попытался рассмеяться и закашлялся.

— Как звать?

— Никколо, — выдохнул тот.

— Чем ты занимался в Болонье?

— Студент я. — он нервно сглотнул. — Я был им.

— Был? — переспросил Константин.

— Меня выгнали за пьянство и драки… — признался Никколо и вдруг улыбнулся шире, как человек, которому уже нечего терять. — Я там отличился. Слишком. Так, что лучше было уйти самому, пока меня не подвесили за ноги на площади.

— И ты пришел сюда? — с легким удивлением поинтересовался Константин.

— Я искал… приключений, — хрипло произнес Никколо. — А тут просто город чудес какой-то — в первый же день ограбили и избили, обвинив в проповеди католичества. Потом несколько раз хотели в рабство продать, но я выворачивался. А вчера вот: снова поколотили и одежду сняли.

Он попытался приподняться, но не смог. Руки дрожали.

Константин повернулся к стражнику.

— Дай ему плащ.

Стражник помедлил, но снял и протянул.

— Накрой и помоги сесть.

— Три дня, — тихо сказал Никколо. — Три дня ничего не ел. Сначала думал: ну… сейчас устроюсь… я же умный… я же умею говорить… — Он снова хрипло усмехнулся. — Я всю жизнь устраивался языком.

— Языком? Это как?

Никколо посмотрел на него и вдруг оживился, насколько мог оживиться человек на грани.

— В Болонье я… как бы это… — он подбирал слова, но в его манере уже чувствовалась привычка выступать. — Я любил свободу. И спор. И вино. И девушек. И еще я любил… когда меня не ловят.

Он кашлянул и продолжил:

— Меня ловили часто. Но я выкручивался. Всегда. Я ведь хорошо знаю право. Каноническое, римское, городское… Я знал, что сказать, кому сказать и как. Поэтому они терпели.

— А потом терпение кончилось?

— Да. Когда меня в очередной раз арестовали — начали бить смертным боем. Потом отпустили, так как по праву наказывать не могли. И я понял — в следующий раз или убьют, или еще какую пакость учинят.

— Ты можешь ходить? — спросил Константин после долгой паузы, в ходе которой разглядывал этого человека, как энтомолог интересную бабочку.

Тем временем Никколо попытался встать. Колени подогнулись, он едва не упал, но стражник подхватил.

— Могу… если покормить… — прохрипел он.

Константин кивнул.

И следующие минут пять или даже десять расспрашивал его. Начинал крылатые выражения на латыни, а он их продолжал. Гонял по всему, что сам знал в вопрос римского и католического права… проверяя наследство старого владельца тела. Однако это Никола, несмотря на сложное свое состояние, отвечал бойко, быстро и емко. Очень емко. Выдавая еще и приличный контекст.

Наконец, император успокоился и что-то внутри решив, произнес:

— Сейчас ты пойдешь с моими людьми. Тебя накормят. Тебя отмоют. Тебе дадут одежду.

Никколо моргнул.

— А что потом?

— Тебе мало? — усмехнулся император. — Потом будет работа. Я найду тебе, чем заняться.

Никколо дрогнул.

— А если… — Он сглотнул. — А если меня снова выгонят?

Константин усмехнулся одними губами. Холодно. Жутко. А потом прошептал, словно угрозу.

— Я не университет, Никколо. Я император.

Никколо тихо засмеялся, но в этом смехе было облегчение. Иной бы занервничал, а этому хоть бы хны.

— Согласен. Я на все согласен. — широко улыбнувшись, произнес студент.

Константин распрямился и, повернувшись к стражникам, приказал:

— Ты, ты и ты. Отвести его во дворец. Проследить, чтобы его накормили, помыли и дали простую одежду. И да… если кто-то спросит, почему он был голый, скажите, что это новый способ покаяния латинян.

Никколо, услышав это, заржал и тут же закашлялся.

Константин же продолжил свой вояж. Сегодня он хотел добраться до руин большого дворца и осмотреть его. Тайник Ангела оказался довольно скромным, но обнадеживающим. Совокупно монеты там было едва на тысячу двести дукатов. Ну и украшений еще где-то на полторы-две. В основном церковной утвари. Которую, впрочем, Константин не собрался пускать на переплавку без особой надобности.

А большой дворец?

Так захотелось еще чего-нибудь достать. Старший брат Алексея Ангела как раз там и сидел. Надежды на удачу мало, но чем черт не шутит?