Византия v2.0. Том 1. Шанс

Часть 2 Глава 1 // Танцы на руинах

«Тот, кто становится государем в государстве, где законы и обычаи разрушены, должен уметь действовать вне закона.»

— Никколо Макиавелли, Государь

Глава 1

1449, июнь, 1. Константинополь

Прошло три дня.

Со стороны казалось, что Константин бездействовал. Но нет. Он думал.

Изначальный его план действий был связан с перекупкой элит. Не деньгами. Нет. Император собирался действовать как османы — через обещания и перспективы. Именно для этого он и заварил всю эту кашу с шелком — он хотел связать свой образ с выгодой и перспективой.

Но не вышло…

Элиты, за спиной которых стоял негласный центр легитимации, оказались не готовы шевелится.

А значит, что?

Правильно. Требовался удар по пастуху, который мешал перегнать стадо, то есть, негласному центру управления всем этим пораженчеством и натурально хаотическим распадом. Только гнили не тела, как обычно это себе представляют люди, а умы и души, что пытались уйти от мира и ответственности. Из-за чего это было видно только по делам внешне весьма благообразных людей…

И вот — коридор.

Один из дальних уголков дворца. Так-то заброшенное. Но он распорядился расчистить его и заселял сюда тех, кого подбирал на улице. В том числе — того самого студента из Болоньи.

Несколько шагов.

Поворот.

Еще небольшой проход.

И вот она — дверь, за которой открывалась небольшая узкая комната. Константин отворил висячий замок. Открыл дверь и пропустил Николу, а потом зашел следом и сам закрыл дверь. После чего кивнул на сундучок, недавно занесенный, произнес:

— Что это? — напрягся юноша.

— Документы, связанные с унией. На латыни. Подлинники.

— А зачем они тут?

— Мне нужно, чтобы ты это максимально тщательно изучил.

— А потом?

— Сделал то, что делал в Болонье. — криво усмехнулся Константин.

Никола сделал вид, что не понимает, о чем речь. И тогда император добавил:

— Я чую, что со всей этой историей дело нечисто. Мне нужно, чтобы ты разобрался.

— Тогда я не вполне понимаю, что вы имели в виду, говоря про Болонью.

— Слона нужно есть маленькими кусочками, — улыбнулся Константин. — Прочти для начала документы. А я подожду.

Юноша кивнул.

Открыл крышку сундучок и осторожно взял лежащую сверху дорогую шкатулку. Поставил ее на стол. Открыл. И извлек на свет свиток Latetentur Caeli.

Развернул его.

Осторожно так, будто опасаясь обжечься.

И начал читать.

Сначала быстро пробежал глаза, а потом стал медленно и с выражением читать вслух. Зачем — неясно, но император не мешал. Слушая то, как латинский канцелярит заструился, заполняя эту маленькую комнату словно густая патока: «Unio, concordia, obedientia…»

Константин подошел к небольшому окну в дальнем конце узкой комнаты. И выглянул наружу. Оно выходило к пустырю, но чем черт не шутит? После чего тут и расположился, чтобы контролировать ситуацию.

— Ты понимаешь, что читаешь? — спросил он Никола, когда тот закончил с основными документами.

— Да… формулы подчинения…

— В нем есть обещание помощи? Я не юрист, но я не услышал.

Юноша замер.

— Тут… «Pater Sanctissimus benevolentiam suam ostendit[1]…» Но это не обещание. Это благопожелание. Папа высказывается в том ключе, что он не против оказания вам помощи.

— Хорошо, — кивнул Константин. — А где это обещание прямо прописано? И что там?

— Они нигде не пишут «мы обязуемся» или в других однозначных формулировках гарантирую оказание помощи. Все сводится к благим намерениям.

— А мы?

— Мы как раз обязуемся принять их позицию.

— Хм. Представь, я пообещал тебе подарить дом, если ты принесешь мне стадо уток, голов в пятьсот. Ты пригнал, а дома нет. Как трактовать такой договор?

— Как недействительный.

— По какому принципу?

Юноша «выдохнул» его даже не задумываясь:

— Non impleta condicio, non obligat pactum[2].

Видимо, все эти формулы он заучил наизусть. Да так — что они вылетали с языка скорее, чем он успел подумать.

— А мы можем применить этот принцип тут?

— Нет, — уверенно произнес Никола. — В Latetentur Caeli нет ни слова о том, что Папа обязан оказать помощь. То есть, она не является условием. Насколько я знаю, помощь была обещана устно, но так как в документ она не попала, то вся эта болтовня юридически ничтожна.

— Какие мерзавцы, — покачал головой император. — Вообще чудо, что с нашей стороны кто-то подписал такую муть.

— Они были фактически в заложниках, — пожал плечами Никола.

— Хорошо. Посмотри на Latetentur Caeli. К чему в нем можно придраться?

— Так, тут и смотреть не нужно, — улыбнулся Никола. — Это мы в университете обсуждали неоднократно, даже с профессорами. Дело в том, что патриарх умер раньше подписания. А де юре унию заключалась между Святым престолом и Константинопольским патриархатом. То есть, договор ненадлежащим образом оформлен.

— И что это нам дает?

— Как минимум revisio actuum. То есть, мы можем собрать комиссию во главе с действующим патриархом для постановки подписи. Вообще удивительно, что это до сих пор не сделали. Император ведь не субъект церковной воли, а Собор не может действовать без своего главы, то есть, подписи епископов без патриарха — не легитимны. Иными словами, этот договор до сих пор нельзя признать вступившим в силу.

— Серьезно?

— Да, конечно. Он же не подписан сторонами.

— А в чем наш интерес? Какая нам польза в постановке подписи?

— В том и дело, что, начав revisio actuum, мы можем составить Receptio cum interpretatione.

— Акт принятия с трактовкой?

— Да. Это стандартная практика. Я даже больше скажу: Latetentur Caeli на текущий момент не может считаться вступившим в силу. Чтобы этого избежать, нужно либо новый Собор собирать, либо составлять такой акт. Иного пути нет.

— Очень интересно, — подался вперед Константин. — Одно это уже окупило тот факт, что я решил тебе помочь. А ты сможешь сделать правильную интерпретацию?

— Правильную? Это какую? Какая цель?

— Мне нужно, чтобы Latetentur Caeli вступил в юридическую силу, но требования Папы оказались полностью компенсированы.

— Опасная задача.

— Ты же любишь острые вызовы, не так ли?

— Иначе меня бы не выгнали из Болоньи. — усмехнулся Никола.

— Там тебя побили, здесь же все серьезнее. Враги Папы нередко тихо умирают.

— Я люблю такие вызовы, — улыбнулся он. — Разгромить Папу в юридическом споре… О! Вы даже не представляете, какая это будет оплеуха моему университету, который меня выгнал.

— И ты не боишься смерти?

— Так, я уже умер — там, у стены, когда вы меня подобрали. Моя жизнь принадлежит вам. Да и если это было бы не так, я все равно ей бы рискнул. Отомстить профессорам… это бесценно.

— Но тут есть нюанс. — хмыкнул Константин. — Если ты ошибешься в формулировках, то Рим получит возможность обвинить меня в ереси или расколе. Как ты понимаешь, в этом случае погибаем и я, и ты. Тебе они этой выходке не простят.

— Я понимаю, на что иду. А вы?

— Я? — удивился Константин.

— Вы не боитесь, что я донесу о вашей задумке вашим врагам?

— Нет.

— Почему же?

— Потому что ты умный и битый жизнью. А значит, понимаешь, что они тебя убьют в качестве благодарности. Как свидетеля против меня тебя использовать не получится.

— Статус не тот.

— Да. А вот разболтать лишнее на улице ты вполне в состоянии. Зачем им это? Если ты заметил, ни Папа, ни униаты не спешат говорить о том, что Latetentur Caeli недействительна. Догадываешься почему?

— Рискну предположить, что это будет репутационной катастрофой для Рима. — улыбнулся Никола.

— Именно. — вернул ему улыбку Константин. — Рим часто выступает арбитром в сложных правовых вопросах. И если он не смог чисто реализовать даже такое дело, касающееся его самого, то как ему можно доверять? Особенно после Авиньонского пленения и парада Антипап[3].

— Я могу отказаться?

— Да. Главное, не болтать.

— Вот так просто?

— В таком деле заставлять глупо. Я пришел к тебе, потому что верю в то, что ты справишься. Не хочешь? И ладно. Стану другого человека искать.

Молчание.

Секунд.

Двадцатая.

Минута.

— Я берусь, — прошептал студент, глаза которого горели вызовом.

— Ты даже не спросишь за оплату?

— Нет. Мне это не важно. Как я уже выше говорил — отомстить моему университету для меня бесценно…

Лукас остановился возле двери в нерешительности.

За ней находились покои дочери, которая ему была очень нужна. До крайности. Из-за Константина.

Он бездействовал.

Со стороны казалось, что он проглотил ситуацию и дальше занимается своей бессмысленной возней. Именно так и решил Метохитес, но не он… не Лукас. Обычно он с ним был согласен, сейчас же его природная чуйка буквально вопила об опасности.

Константин уже ударил один раз — до сих пор икалось. Казалось бы — мелкая проказа с тем судом у Софии. А доходы сократились. И Деметриосу пришло показывать больший сбор налогов и пошлин. Через что и долю императора увеличивать.

Да — захочет очень — все вывернет как надо. Но один факт того, что быстрым внезапным выпадом император сумел так больно ударить им по самому больному месту — по кошельку, не имея при этом ровным счетом никаких сил… один этот факт пугал.

Сейчас сил стало больше.

И деньги какие-никакие появились.

И обида… А то, что Константин обиделся, он был совершенно убежден. Поэтому ему и требовалась дочь — чтобы вернуть контроль над ситуацией. И понимать, что делает этот проказник…

Наконец, собравшись с духом, Лукас вошел.

Медленно, спокойно, без гнева. И выглядел скорее усталым, чем жестокими или властным.

Анна сидела у окна и читала какую-то книгу. И когда отец вошел, она даже не повернулась.

— Я слышал, что ты заказала у итальянцев какую-то ученую книгу, — осторожно произнес Лукас.

— «Теория импетуса[4]» Жанна Буридана.

— Интересно?

— Да.

— Про любовь?

— Отец, зачем ты пришел? — холодно осведомилась Анна, наконец-то повернувшись к нему.

— Я решил говорить с тобой как с дочерью.

Он остановился у стены, не приближаясь слишком близко, и продолжил:

— Ты думаешь, что император пришел нас спасти. Ты видишь в нем героя. Мужчину, который бросает вызов судьбе. Это… понятно.

Анна повернулась.

— Он не бросает вызов. Он действует. В отличие от тебя.

— Он лжет тебе, — тихо сказал Лукас. — И себе тоже.

— Нет. Он рискует всем, что у него есть ради спасения города. А ты… ты готов сам этот город закопать в ближайшем овраге. И думаешь лишь о том, сколько еще мешков серебра можно будет вывезти в Венецию.

Лукас не ответил сразу.

— Грубо. — наконец тихо произнес он.

— Тебе никогда не нравилась правда.

— А тебе? Ты разве не понимаешь? Эти мешки нужны только для того, чтобы тебе не подохнуть в османском гареме. А мне не закончить на колу.

Она усмехнулась.

— Ты только этого боишься?

— Анна, дочка. Подумай трезво. Константин не удержит город. У него нет ни войск, ни денег для этого. А когда он проиграет, что неизбежно, то погибнет не только он, но и все близкие ему люди. Султан милосерден, но не к врагам.

— Чего ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы ты жила. И чтобы мы оба были там, где нас нельзя будет найти. Например, в Венеции. Но для этого ты должна перестать быть его тенью.

— Я не его рабыня, — пожав плечами, возразила Анна. — Но он единственный здесь, в этом проклятом городе, кто еще не превратился в живого мертвеца. А жизнь она, знаешь ли, привлекательнее смерти.

Лукас медленно выдохнул.

— Ты помогла ему. Ты передавала ему людей, слова, настроения. Ты разрушаешь все, что я строил годами. — Он чуть наклонился вперед. — И, если ты думаешь, что он тебя защитит, когда все пойдет прахом, ты наивнее, чем я боялся.

— И что остановит его?

— Он едва ли испытывает к тебе привязанность. Он использовал тебя. Так же, как и я. Только я, в отличие от него, делал это в твоих же интересах. А он… тебя уже забыл.

Она смотрела на него долго. Потом сказала тихо:

— Я беременна.

Он не сразу понял.

— Что?

— Я непраздна, отец. — Она говорила ровно, будто зачитывала приговор. — От императора.

Мир словно дернулся вокруг Лукаса. И он, ища опору, прислонился к стене. А потом добрую минуту хватал воздух ртом, пытаясь отдышаться и прийти в себя.

— Это… невозможно, — наконец прошептал Лукас.

— Это уже случилось. А теперь ответь мне, отец. На что пойдет император ради защиты своего единственного ребенка и его матери?

Лукас резко вскочил и рявкнул:

— Дура!

— Емко отец, твои риторические способности порой поражают.

— Когда придут османы, то будь уверена, они постараются выжечь Палеологов всех подчистую. Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Ты теперь… боже…

— Я сделала выбор. И я уверена, что он меня защитит. И меня, и ребенка.

— Защитит? — прошипел Лукас. — Ты подписала себе смертный приговор! Боже… боже…

— Ты боишься? — с улыбкой спросила она.

— Да! Да! Я боюсь! Дуреха! Они же тебя убьют!

— Это хорошо. — с еще более широкой улыбкой, констатировала она. — Может быть, этот страх наконец приведет тебя в чувство, и ты начнешь бороться за наше выживание. И поможешь уже наконец своему будущему зятю. Своему императору.

— Мы вытравим этого ребенка. — холодно произнес он.

— ЭТО МОЙ РЕБЕНОК! — прорычала дочь, внезапно превратившись в натуральную фурию, которая непонятно откуда выхватила кинжал и уже стояла перед ним в защитной стойке. — И если ты пойдешь на это, если убьешь моего ребенка, я наложу на себя руки.

Его глаза вспыхнули, но рот не произнес ни слова.

Он оказался нокаутирован.

Просто нокаутирован…

[1] Pater Sanctissimusbenevolentiam suam ostendit (лат) — Святой Отец проявляет свою благосклонность.

[2]Non impleta condicio, non obligat pactum (лат) — Если условие не исполнено, договор не имеет обязательной силы.

[3] Авиньонское пленение — это период с 1309 до 1377 (отчасти до 1403), когда Папы находились не в Риме, а во французском Авиньоне, находясь в статусе карманных и полностью подконтрольных французскому престолу. Парад Антипап заключался в том, чтобы за минувший век к 1449 году было 8 антипап (а с начала Авиньонского пленения — 9), то есть человека, незаконно носившего звание Пап. Т. е. в это время параллельно занимало 2–3 разных человека, которые между собой боролись. Проигравших эту борьбу заклеймили антипапами. Совокупно это двух факторов за XIV-XV чрезвычайно пошатнуло авторитет Святого престола, очень сильно его обесценив. Параллельно были и иные, но эти касались правовой неадекватности. Т. е. курия была не в состоянии по-человечески провести процедуру выборов и оформить свою деятельность.

[4] «Теория импетуса» на самом деле называлась Quaestiones super Physicam Aristotelis.