Византия v2.0. Том 1. Шанс

Часть 2 Глава 6

1449, сентябрь, 2. Константинополь

Вечерело.

Лукас стоял у узкого открытого окна и дышал.

Ему было душно.

Последнее время здоровье подводило, а на душе скребли кошки. Потому что чем дальше, тем больше он ощущал, что его старый мир попросту рассыпается. Словно ветхий дом в землетрясение. Но осторожно так. Можно даже сказать деликатно. А он… он теперь не мог ответить даже себе — какие из прежних правил и обычаев еще живы и не утратили свой смысл.

Тогда в церкви, когда Анна все испортила, его чуть удар не хватил, а потом… ее. Как он удержался от того, чтобы не выпороть ее кнутом — одному Богу известно. Но как он орал! Смотрел на ее презрительный взгляд и орал! Отчего на эмоциях посадил на ближайший корабль и отправил в Венецию… под присмотр лучших врачей.

Когда же осознал, что учудил, было уже поздно. Корабль ушел, и догнать его едва ли было возможным. Он, конечно, послал следом людей, чтобы вернули, но… выходка осталась выходкой. На глазах всего города.

Император промолчал.

Он вообще никак не отреагировал. Но это уже никого не обманывало… Скорее даже пугало, ибо чем дольше пауза перед ответом, тем, как им казалось, страшнее приговор… удар этой проклятой акулы, что равнодушно наворачивала круги вокруг своей жертвы…

С улицы донесся запах навоза.

Лукас поморщился. Он вообще последнее время часто примечал такого рода запахи. Ему даже казалось, что они преследуют его. Иной раз вынуждая осматривать обувь и одежду: не испачкался ли он, не воняет ли от него?

За его спиной негромко шумели гости. Уважаемые люди. И всех их объединяло одно — паника. Тихая, холодная паника…

— Чего мы ждем? — донесся голос Деметриоса из-за спины.

— Меня, — глухо ответил Лукас. — Меня…

— Тебе так сложно начать? — поинтересовался старик, что делал одежду золотого шитья.

— Как вам известно, — тихо и все еще стоя спиной к собеседникам, начал Нотарас, — я ездил на Афон.

— Не тяни! — взвился «перстень». — Что сказали старцы?

— Святая гора в полном разладе. Я… я никогда ничего такого не видел. Всегда спокойные, выверенные, холодные. Сейчас же… у них постоянно идут собрания и беседы, и они никак не могут прийти к общему мнению. Хуже того, чем дальше, тем все становится острее.

— Что ты такое говоришь? — ошеломленно произнес Деметриос.

— И самое страшное, — продолжил Лукас, словно в трансе, — они спорят не о том, как реагировать, а о том, что сказал им император. С головой там. По уши. Понимаете? Эти «за», те «против», эти считают его «еретиком», те «спасителем». Они утратили покой. Утратили тишину. И быть может, самостоятельность. Афон кипит… тихо, но кипит.

— Ты говоришь страшные вещи, — мрачно заметил «перстень», глухо так и в чем-то даже подавлено.

— Что им сказал Константин? — поинтересовался Метохитес, который, напротив, взял себя в руки, и его голос стал отдавать холодком.

— Это стоило немалых денег. — заметил Лукас.

— Сколько?

— Пять тысяч дукатов.

— СКОЛЬКО⁈ — ахнули все присутствующие.

— Никто из тех пятерых, кто вел беседу с императором в Софии, не пожелал даже разговаривать со мной… кроме настоятеля Ватопеда. Но и он взял с меня обещание не распространять эти слова публично и сделать пожертвование на их монастырь.

— Каков!

— Пять тысяч дукатов, — повторил Лукас.

— У нас нет с собой таких денег, — хмуро возразил Метохитес.

— Не беда. Вон, — махнул он рукой в сторону столика, — там стопка бумаги и чернила с пером. Пишите долговые расписки.

— Ты серьезно?

— Да. Серьезно. Я за вас платить не собираюсь…

Поворчали.

Написали.

А все это время Лукас так и простоял у окна, не поворачиваясь к ним.

— Мы слушаем. — процедил Деметриос.

— Настоятель подтвердил слухи, — безразлично ответил Нотарас. — Константин действительно поставил их перед выбором: сорвать унию, спровоцировав блокаду латинян и голод в городе; ничего не делать, спровоцировав падение города от войны с гибелью от меча десятков тысяч; поддержать унию, отказавшись от истинной веры.

— Что за бред⁈ — фыркнул «перстень».

— Это не бред. Это ловушка, в которую нас загнал Рим. И он объяснил это настоятелям, показав, что любое их действие или бездействие ведет в ад. Понимаете? На их руках либо оказывается вина за десятки тысяч смертей, либо вина в массовой ереси.

— Ловко он их, — скривился Деметриос.

— Он? Нет. Константин только объяснил то, что сделал Рим. — все так же равнодушно произнес Лукас. — А потом… потом он поставил вопрос еще острее…

Нотарас оборвался и замолчал.

— Что? — нервно выкрикнул «перстень». — Почему ты замолчал?

— Он прямо спросил, почему они поддерживают тех, кто творит беззаконие. И на возражение, дескать, мирские законы переменчивы, озвучил заповедь «не укради». Вы понимаете?

— И что? И что дальше?

— Афон нам больше не поможет, — вместо Лукаса произнес старик, что занимался золотым шитьем. — Ты разве не понял этого?

— Это все вздор и пустые слова! — продолжал кипеть «перстень».

— Эти слова пошли в народ.

— Который их прожует и выплюнет, а потом забудет! Мало ли про нас гадостей болтали⁈

— Город гудит, как встревоженный улей, — возразил Метохитес. — И гул этот становится все сильнее и опаснее. Иначе мы бы тут не собрались.

— Особенно ты, — позволил себе усмешку старик.

— Особенно я, — не стал возражать Деметриос. — Я уже потерял двадцать пять человек. Убили. Слышите? Их убили. Люди. На улицах. Они вышли выполнять мое поручение и просто исчезли, а потом, через время я узнаю, что… Город начинает показывать зубки!

— Император умело подогревает толпу, — поддержал Лукас. — Прогревает. Еще месяц назад жители города скорее сочувствовали наказанию воров и взяточников, то теперь… все становится опаснее и опаснее.

— Он давит… он давит нас толпой, — холодно и глухо произнес Деметриос.

— Ха! Так ты никак не можешь забыть усадьбу спаленную? — фыркнул «перстень».

— Какие будут ваши доказательства? — спросил старик.

— Какие еще доказательства⁈ Это все знают!

— Кто все? — усмехнулся Деметриос. — Даже я не уверен, что это он.

— Ты серьезно?

— Я много кому перешел дорожку. — холодно улыбнулся Метохитес. — Любой из вас это мог сделать, ибо знал куда бить. Откуда мне знать? Может быть, ты это и сделал? Ведь теперь мне приходится за долю нанимать твоих людей.

— Думай, что говоришь! — прорычал «перстень».

— Деметриос прав, мы не знаем, кто это сделал. Да, Константин вероятен, но у нас нет доказательств. — заметил Лукас.

— И не будет, полагаю, — поддержал его Деметриос. — Но да, очень неприятный и неудобный удар. Кто-то словно выжидал подходящего момент и нанес легкий, но очень болезненный тычок палкой под коленку. И да, говоря о потерях, я не учитывал погибших в усадьбе. Город начал пожирать меня.

— Да кто у нас еще любит так развлекаться? — скривился «перстень». — Наш проклятый акуленышь.

— Прояви уважение, — заметил один из молчавших до того. — Какой он тебе акуленышь?

— Почему это⁈

— Хотя бы потому что это ты корм, а не он.

— Хм… — поперхнулся «перстень», но не стал возражать. — Это что же? Он теперь нас будет рвать? По одному? В ночи? Отхватывая кусок за куском?

Все замолчали переваривая.

— Вы видели их? — нарушая эту гнетущую тишину, произнес Деметриос.

— Кого?

— Стражей дворца его.

— А чего там смотреть? Отребье и отбросы! — снова поспешил с выводами «перстень». И слова говорил быстро, срываясь… почти в надрыв. — Он их приодел, но лучше они от этого не стали.

— Они изменились.

— Да ты что? Помылись, что ли? — снова чуть истерично хохотнул «перстень».

— Нет, — равнодушно ответил Деметриос, игнорируя состояние собеседника. — У них взгляд изменился. Они… я не знаю, как это описать. Помните Георгий Сфрандзи? Нашего тихого, робкого Георгия, который даже в глаза-то старался не смотреть?

— Теперь он пускает ветры при встрече? — хохотнул «перстень».

— ХВАТИТ! — неожиданно громко рявкнул Деметриос, сразу возвращаясь к старому тону, продолжил. — Я попытался выманить его к себе. Он отказался. Тогда я зажал его в переулке. И… я до сих пор помню этот взгляд. Пустой. Холодный. Полный какой-то непонятной решительности. Я приставил нож к его горлу. А он лишь улыбнулся. Тварь! Вот тварь! — не выдержав, он скатился в эмоции под конец.

— Почему? — тихо спросил Лукас.

— Да я сам испугался тогда, увидев в его глазах равнодушие. Ему было плевать, убью я его или нет. А потом…

Деметриос осекся и замолчал.

Лукас медленно повернулся с очень серьезным лицом.

— Георгий? Ты ничего не путаешь? Ты говоришь про этого бесхребетного слизняка, что постоянно крутился, пытаясь услужить нескольким хозяевам?

— В него кто-то словно хребет забил. Кувалдой. Он не только не пытался отшатнуться от ножа… он… он даже чуть подался вперед, рассекая себе кожу. И вообще, мне казалось, что я на волоске от того, чтобы он бросился на меня с голыми руками и попытался убить.

— Серьезно⁈ — ахнул «перстень»

— О да… Не сомневаюсь. Будь у него с собой хоть какое-то оружие опаснее ножа, он атаковал бы без промедления, а так колебался и… словно ловил момент, чтобы зубами вцепиться мне в глотку. Да… Проклятье! Я убрал нож и жестом велел ему уходить. И он ушел. Спокойно. С прямой спиной, которую демонстративно показал мне и моим людям.

— А остальные?

— Да такие же! Такие же! — воскликнул Деметриос.

— Одержимые? — с надеждой спросил «перстень».

— Едва ли, — покачал головой Метохитес. — Они же постоянно на исповедь и причастие ходят. Службу стоят. Крестятся. Молятся. Только… как-то холодно.

— Если они не боятся смерти, то что вообще может их остановить? — нервно поинтересовался «перстень». — Это же кошмар!

— Анна еще… — буркнул Лукас.

— Что он делает с людьми⁈ — взвизгнул «перстень», степень напряжения которого достигло предела.

— Что он делает с миром? — криво усмехнулся Лукас, но холодно и с каким-то оттенком ужаса в глазах.

Люди разошлись.

Лукас все еще оставался в том самом зале. Свечи гасли одна за другой. Отчего все вокруг постепенно погружалось в темноту.

Разговор их закончился ничем.

В который раз.

Испугались. Но, как только он коснулся вопроса переработки шелка, все словно отвлеклись. И с удовольствием погрузились в старые споры. Видеть это было смешно и больно.

Нотарас вообще не мог разобраться со своими эмоциями. Те пять тысяч… Зачем он их собрал? Настоятель ведь рассказал бесплатно. Ну… почти. Просто намекнув, что, если шелковое дело все же получит ход, их монастырь готов поучаствовать.

Лукас не мог себе ответить на вопрос о деньгах. Какой-то внутренний порыв… какое-то отвращение… какая-то боль… Словно бы он надеялся, будто бы эти люди не решатся платить ему за эти сведения.

Стыдно.

Глупо как-то.

А еще… он умолчал про латынь… про слова на латыни. О том, о чем не болтали на улицах. Впрочем, настоятель и просил не распространяться.

Деметриос Метохитес тоже не спал.

Он считал.

Как бухгалтер, каковым в душе он и являлся.

Эпарх положил перед собой чистый лист и принялся его заполнять. Выписывая все, что ему было известно. А знал он многое. Как ему сожгли усадьбу с бойцами, так и занялся. Сейчас же он решил эти сведения упорядочить: в левую часть листа то, что можно надежно связать с императором, а в правую — слухи и предположение.

Факты, события, детали, тезисы, наблюдения.

Все, что могло быть важным… И тут он замер, уставившись на одну строчку.

Император не торгуется.

Это не говорило о том, что не ведет переговоры. Нет. Он их не избегает. Просто… он словно бы не пытается договориться путем компромиссов. Константин просто озвучивает предложение — кто согласен, тот согласен.

Как бы поступил его брат или отец? Завязло все с шелком? Начали бы торговаться, жертвуя своей долей или контролем ради склонения участников. А он — нет. Он приглашает нового игрока: генуэзский род, который обладал достаточным количеством денег, провоцируя панику.

А ведь он мог бы выйти с более выгодным предложением, чтобы забрать многих. Но нет. Предложение сделано, и оно не меняется. Или его больше нет? Этого предложения?

Деметриос не знал.

Так или иначе, Константин не искал соглашений, не просил… да и вообще действовал так, словно ему особенно и неважно, что они там себе думают и как поступят.

— И что это значит? — тихо спросил сам себя Метохитес.

А потом его взгляд «упал» на хозяйственную деятельность императора.

Что он сделал первым делом?

Заткнул дыры, чтобы уменьшить, а потом и остановить утечку денег из своего дворца. Это привело к некоторому снижению расходов. И куда он пустил все сэкономленные деньги?

— На людей, — прошептал Деметриос. — Своих людей. Но это не объясняет… за похлебку таких взглядов не бывает.

Эпарх нахмурился.

Ему припомнился Лукас, который стоял у окна и не поворачивался к ним. Почему? Он так никогда не делал. Да и эти расписки… вздор какой-то. Это все выглядело странным. Нотарас даже не стал ничего проверять, словно ему неважно.

Метохитес хмыкнул.

Его старый партнер явно находился в тяжелом разладе с самим собой. Еще в марте он был хозяином положения, уверенным в том, что «этот дурак» ничего не сможет. Человеком, который смеялся. Тем, кто открыто смотрел в лицо вызову.

Сейчас же…

А ведь прошло всего полгода.

Он вспомнил его дочь — эту молодую кошечку, которая выросла на его глазах. Да, она никогда не отличалась мягкостью и бесхребетностью. Но там, в церкви, он увидел этот взгляд…

Что с ней случилось?

Она была спокойной как никогда, просто… она… изменилась.

А Георгий Сфрандзи? У него тоже поменялся взгляд. И у дворцовой стражи. А еще тот купец… как его? Что через дворец раньше тайком контрабанду тащил. Он ведь тоже поменялся. Не сильно, но поменялся.

Деметриос уткнулся в строчку:

Подбирает отбросы с улиц.

Бродяги. Казалось бы. Но… Эпарх прищурился. Взял еще один листок и выписал туда всех, кого подобрал Константин. Кто это. Откуда. Чем известны, что умеют… и криво усмехнулся.

Нет. Это не было милосердия просто так. Это были вполне осмысленные шаги.

Он взял новый лист и разделил его вертикальной чертой пополам. Написав сверху «сотрудничество» и «борьба».

Начал он с негатива, прикидывая что нужно для успешного противостояния.

— Единство уважаемых людей города, — произнес он записывая.

Но тут зачеркнул. Нет. Это было недостижимо. Чем дальше, тем сильнее они ругались.

— Поддержка Афона, — прошептал он проговаривая.

И опять зачеркнул.

Если верить Лукасу, у них был полный раздрай. И едва ли в ближайшие месяцы, а может, и годы… тут он не мог даже сформулировать мысль. Прежде чем «что»?

Он шел дальше, перебирая ресурсы. И когда дошел до силового аспекта на секунду закрыл глаза и вновь увидел взгляд Георгия: пустой, холодный… и какая-то жуткая, непонятная решимость.

— Если он начинает обрастать такими людьми, — прошептал Деметриос, — любое силовое решение становится опасным. Слишком опасным… слишком дорогим…

Метохитес открыл глаза и поглядел на пустую колонку «сотрудничество».

Слово неприятное, но от него не пахло так отчетливо смертью. И нужно-то лишь придумать, как купить место рядом…

— Если оно продается… мне… — хмыкнул эпарх. — А если продается, то какова цена?

Деметриос написал несколько строчек и тут впервые за вечер улыбнулся. Чуть нервно. Вспомнил реплику: «Это ты корм, а не он». Она была сказана с насмешкой, но в ней оказалось на удивление много неприятной правды… Он ведь мог сотрудничать только как источник денег и людей.

Контроль и управление?

Император, очевидно, не нуждался в таких услугах от него. Или нет? И Метохитес подписал еще строчку в «сотрудничество»: войти первым.

Одна беда — лицо не сохранить.

Но есть ли в этом смысл? Стоил ли унижаться? Город же едва ли выдержит попытку Мехмеда самоутвердиться после вступления на престоле.

Эпарх задумался.

Он попытался вспомнить, как император относился к османам. И… не увидел не только страха, но и даже какой-то тревоги. Константин вообще не был склонен переживать. Здесь же… он вел себя так, будто бы уже решено, и город точно остается за ним.

Договорился?

С кем? О чем?

То, что Константин был вассалом Мурада II — не являлось секретом[1]. Но его сын Мехмед весьма радикален и неоднократно высказывался негативно по отношение к Константину и всей их державы.

Почему же тогда такая реакция?

Из-за чего?

Он скосился на латинские высказывания, приписываемые императору, и усмехнулся, вспомнив разговор с иерархами Афона в Софии. Это ведь атака. Выбивание скамьи у них, у городской аристократии из-под задниц. Но удар был нанесен не в тело, а в узел противоречий. Словно бы в самую душу.

— Silentium ethasta… — уверенно произнес эпарх, наконец, понимая, что Константин явно готовит что-то подобное. — Ну, конечно же… Но что он задумал?

[1] Константин XI принес вассальную присягу Мураду II в 1427 году, тогда еще как деспот Мореи. Де юре при получении короны Римской империи он терял вассальную зависимость, но де факто продолжал ее поддерживать. Чтобы не провоцировать османов.