Сахарная империя. Закон против леди

Глава 24

Утро выдалось серым, промозглым, из тех лондонских утр, когда небо висит так низко, что, кажется, можно дотянуться рукой до облаков. Я проснулась рано, ещё до рассвета, и долго лежала без движения, прислушиваясь к ровному дыханию Мэри и далёким звукам просыпающегося города.

Нога за ночь немного отдохнула. Боль никуда не делась, но притупилась, стала терпимой, и когда я осторожно спустила ноги с кровати, лодыжка лишь слегка заныла в знак протеста.

Мэри зашевелилась на своей кушетке, открыла глаза и тут же села, откидывая одеяло.

— Госпожа, вы уже встали? Я сейчас за водой схожу и за газетой.

— Иди. Только с Причард не болтай, если встретишь.

— Конечно.

Мэри вернулась через четверть часа с кувшином воды, свежим хлебом и газетой, зажатой под мышкой.

— Миссис Причард не видела, — сообщила она, ставя кувшин на комод. — Только мисс Эббот на лестнице, но та только кивнула и прошла мимо.

— Хорошо.

Мы позавтракали быстро, без разговоров. Я листала газету, выискивая объявления о сдаче домов, и нашла несколько подходящих: Блумсбери, Грейт-Рассел-стрит, два этажа, скромная рента. То, что нужно.

К девяти часам мы были готовы. Я надела своё лучшее тёмно-зелёное платье и уложила волосы так, чтобы выглядеть респектабельной вдовой, а не беглой женой.

С деньгами пришлось повозиться. Оставлять всё в комнате было страшно. В итоге большую часть золота я спрятала под половицей у окна, там, где доска чуть отходила и можно было просунуть руку в щель.

Банкноты разделили: часть я зашила в подкладку ридикюля, около двухсот фунтов положила в сам ридикюль, ещё часть рассовала по карманам под юбкой. Мэри тоже спрятала пачку в свои потайные карманы, а остаток мы сунули в корзинку под тряпки.

Ходить по Лондону с такой суммой — безумие, но выбора не было. В банке потребуют рекомендации, а их у меня нет. Да и будь они — узнай Колин о деньгах, я лишусь их быстрее, чем успею моргнуть. И эти деньги, непросто заработанные, с риском для жизни добытые, станут его собственностью, стоит ему только узнать о них.

Кэб мы поймали на углу Рассел-сквер. Возница, краснолицый детина с обвисшими усами, зыркнул на нас оценивающе и назвал цену. Я не стала торговаться.

— В Докторс-Коммонс, — сказала я, забираясь внутрь. — И побыстрее.

Спустя некоторое время я входила в кабинет мистера Финча. Он встретил меня без особого энтузиазма. Поднялся из-за стола, изобразил учтивый поклон и указал на кресло напротив, но по лицу его было видно, что визит мой — не самое приятное событие в его день.

Я села, расправив юбки, и посмотрела ему прямо в глаза.

— Мистер Финч, я пришла узнать, как продвигается моё дело.

Он протяжно вздохнул, с видом человека, которому задали вопрос, ответ на который ему самому неприятен.

— Леди Роксбери, вынужден вас огорчить. Церковный суд перегружен делами, и ваше прошение о разделении стола и ложа… — он сделал паузу, порылся в бумагах на столе, — … лежит в стопке на рассмотрение. Боюсь, может пройти полгода, прежде чем они просто прочтут его.

— Полгода?

— Возможно, и больше. Вы должны понимать, Леди Роксбери, дела подобного рода требуют времени. Церковь не терпит спешки в вопросах брака.

На меня он не смотрел, перебирал какие-то бумаги с видом человека, которому эта беседа глубоко безразлична. И я вдруг поняла: он не старается. Зачем ему? Я заплатила скромный аванс, а дело сложное, хлопотное, с сомнительными перспективами. Куда проще отложить его в долгий ящик и заняться чем-нибудь более прибыльным.

Я открыла ридикюль, отсчитала пять банкнот по десять фунтов и положила их на стол перед адвокатом.

— Пятьдесят фунтов, мистер Финч.

Он замер, его только что тусклые и равнодушные глаза, вдруг блеснули, и он уставился на деньги так, будто перед ним разверзлись врата рая. Пятьдесят фунтов — годовое жалованье клерка, а то и больше. За такие деньги можно купить не только расторопность, но и совесть.

— Леди Роксбери…

— Мне нужно, чтобы прошение оказалось на самом верху стопки. Сегодня.

Мистер Финч облизнул губы. Взгляд его метался между моим лицом и банкнотами, и я видела, как в его голове крутятся шестерёнки: риск, выгода, возможности.

— Это… несколько необычная просьба, Леди Роксбери.

— Пятьдесят фунтов — это тоже необычная сумма, мистер Финч. Полагаю, часть из них пойдёт на то, чтобы… смазать нужные колёса в церковном суде. Секретарь епископа, писцы, кто там ещё ведает очерёдностью дел. — Я чуть подалась вперёд. — Меня не интересует, как именно вы это устроите, меня интересует результат.

Он помолчал, барабаня пальцами по столу. Я знала, о чём он думает. Взятки церковникам — дело рискованное, но обычное. Все так делают, просто не говорят об этом вслух. А пятьдесят фунтов — достаточно, чтобы хватило и на подкуп, и на его собственный карман.

Потом он медленно, будто нехотя, протянул руку и накрыл банкноты ладонью.

— Я посмотрю, что можно сделать.

— Не посмотрите, мистер Финч. Сделаете и сообщите мне о результатах. — Я поднялась с кресла. — Мой адрес изменится в ближайшие дни, я пришлю вам записку, как только устроюсь на новом месте.

— Разумеется, Леди Роксбери. — Он тоже встал, и во взгляде его теперь было что-то похожее на уважение или, по крайней мере, на интерес. — Я свяжусь с вами, как только будут новости.

Я кивнула и вышла, не оглядываясь. Мэри ждала на улице у двери, и по её напряжённому лицу я поняла, что она волновалась.

— Идём, — сказала я тихо. — У нас ещё дела.

— Теперь куда, госпожа? — спросила Мэри.

— Искать дом.

Контора по найму жилья располагалась на Чансери-лейн, в здании с облупившейся вывеской и узкими окнами, за которыми виднелись силуэты склонившихся над бумагами клерков. Внутри пахло чернилами и старой бумагой, и за конторкой сидел мужчина средних лет с бакенбардами и выражением профессиональной услужливости на лице.

— Чем могу служить, мэм?

— Мне нужен дом в аренду. В Блумсбери, если возможно. Небольшой, на два этажа. С кухней и задним двором.

Он кивнул и полез в ящик стола, извлекая оттуда потрёпанную папку.

— Блумсбери — отличный выбор, мэм. Тихий район, приличные соседи. У нас как раз есть несколько вариантов… — Он полистал бумаги. — Вот, например. Грейт-Рассел-стрит, дом номер семнадцать. Два этажа, четыре комнаты, кухня, небольшой дворик. Восемьдесят фунтов в год.

— Подходит. Я хочу снять его сегодня.

— Разумеется, мэм. Только позвольте уточнить… — Он замялся, и в глазах его мелькнуло то самое выражение, которое я уже научилась распознавать. — Вы замужем? Или, быть может, ваш супруг…

— Я вдова, — отрезала я. — И у меня нет времени на пустые формальности.

Он открыл было рот, чтобы спросить что-то ещё — про рекомендации, наверняка, про поручителей, про кого-нибудь, кто мог бы подтвердить мою благонадёжность. Одинокая женщина без мужа, без семьи — подозрительная фигура в глазах любого домовладельца. Кто она? Откуда взялась? Не актриса ли, не содержанка ли? А может, и того хуже?

Но я не собиралась отвечать на эти вопросы, вместо этого открыла ридикюль и выложила на конторку пачку банкнот.

— Оплата за год вперёд. Наличными. Восемьдесят фунтов. Этого достаточно?

Вопросы, готовые сорваться с его языка, застряли где-то на полпути. Восемьдесят фунтов наличными — это был единственный способ для женщины вроде меня снять приличное жильё без рекомендаций и поручителей. Деньги вместо репутации. Золото вместо доброго имени.

Агент сглотнул, облизнул губы и быстро закивал.

— Более чем достаточно, мэм. Я… сейчас принесу ключи.

Он исчез в задней комнате и вернулся через минуту со связкой ключей и какими-то бумагами.

— Вот, мэм. Договор аренды, если вы подпишете здесь…

Я пробежала глазами документ — стандартный договор, ничего подозрительного — и поставила подпись. Миссис Грей. Вдова из Кента.

— Ключи, мэм. — Он протянул мне связку с поклоном, почти подобострастным. — Дом в вашем распоряжении с сегодняшнего дня. Если понадобится что-нибудь ещё…

— Я дам знать.

Мы вышли на улицу, и я сжала ключи в кулаке так крепко, что металл впился в ладонь. Дом. У нас теперь есть дом. Настоящий дом, не комната в пансионе, а собственное жильё, пусть и съёмное. Место, где можно укрыться.

— Госпожа, — Мэри тронула меня за локоть, — может, сначала посмотрим дом, а потом уже за вещами?

— Нет времени. Сначала заберём вещи из пансиона, потом переедем. Не хочу задерживаться в доме миссис Дженкинс, дольше, чем требуется.

Мы поймали кэб и велели везти нас к Рассел-сквер. До пансиона было недалеко, и всю дорогу я смотрела в окно, рассеянно следя за мелькающими улицами. В голове крутились цифры: пятьдесят фунтов адвокату, восемьдесят за дом, да ещё налог на окна к концу квартала, уголь, свечи, вода, еда, одежда… Деньги утекали, и я только сейчас начинала понимать, во сколько обходится жизнь в Лондоне. Почти две тысячи гиней казались огромным состоянием вчера, а сегодня я уже прикидывала, на сколько месяцев их хватит, если тратить осторожно…

За окном мелькнул знакомый угол, и я постучала в стенку кэба.

— Здесь остановите.

Расплатилась с возницей, и мы с Мэри пошли пешком, держась в тени деревьев. До пансиона оставалось шагов двадцать, когда я увидела карету. Роскошная, лакированная, с гербом на дверце. Лошади нетерпеливо переступали копытами, позвякивая сбруей, а кучер в ливрее скучал на козлах.

Я знала эту карету. Знала этот герб, видела его сотни раз: на письмах, на столовом серебре, на каретных дверцах в Роксбери-холле. Герб моего мужа.

Сердце ухнуло куда-то вниз, и я схватила Мэри за руку, дёрнув её в сторону.

— Сюда. Быстро.

Мы нырнули за низкую ограду соседнего палисадника, укрывшись за густыми кустами самшита.

— Госпожа, — прошептала она, — это же…

— Тихо.

Я осторожно раздвинула ветки и выглянула наружу, как раз в тот момент, когда дверь пансиона распахнулась, и на крыльцо вышел человек. Высокий, широкоплечий, в тёмном сюртуке. Каштановые волосы, зачёсанные назад, резкие черты лица, тонкие губы, сжатые в злую линию.

Колин.

Даже отсюда, с расстояния в тридцать шагов, я видела, что он в ярости. Он бил тростью по голенищу сапога, резко, нервно, и что-то говорил кучеру, который почтительно склонился с козел.

Колин внимательно оглядел улицу, и на мгновение мне показалось, что его взгляд скользнул по нашему укрытию. Но нет, он отвернулся, сел в карету, хлопнув дверцей так, что лошади шарахнулись, и крикнул что-то кучеру. Карета тронулась с места и покатила по улице, всё быстрее, пока не скрылась за поворотом.

Я выдохнула. Руки тряслись, и я сжала их в кулаки, пытаясь унять дрожь.

— Он уехал, — прошептала Мэри. — Госпожа, он уехал.

— Да, но это ничего не значит. Он знает, что я здесь и наверняка ещё вернется.

— Откуда? Как он узнал?

— Не знаю, — сказала я медленно.

Мы выбрались из-за кустов, отряхивая юбки от налипшей земли и листьев. Я огляделась по сторонам: улица была почти пуста, только служанка выплёскивала помои в канаву на другом конце, да мальчишка-разносчик тащил корзину с углём.

— Идём, — сказала я Мэри. — Но осторожно, если в доме остался кто-то из людей Колина…

Мы двинулись было к крыльцу, когда дверь пансиона снова открылась и на пороге появилась мисс Эббот. Увидев нас, она замерла. Потом быстро огляделась и сделала знак рукой: оставайтесь на месте. Спустилась с крыльца и направилась в нашу сторону, будто просто вышла прогуляться.

— Миссис Грей, — прошептала она, поравнявшись с нами. — Слава богу, что вы не вошли раньше.

— Что случилось?

Мисс Эббот покосилась на дверь пансиона.

— Приходил джентльмен. Очень… представительный. — Она поджала губы. — Показывал миниатюру, портрет дамы, очень похожей на вас.

— И что?

— Миссис Причард. — Мисс Эббот скривилась, будто произнесла что-то неприличное. — Она его опознала, сразу же. Начала трещать, что да, живёт здесь миссис Грей, и комната у неё на третьем этаже, и служанка при ней, и уходит она каждый день по каким-то делам… Джентльмен дал ей денег, — продолжала мисс Эббот. — И велел сообщить ему, как только вы вернётесь. Она обещала.

— Спасибо, мисс Эббот. Я вам очень признательна.

— Не за что, миссис Грей. — Она помялась, потом добавила тише: — Причард — старая завистница. Вечно суёт нос в чужие дела, а если ещё и деньги посулят… — Она махнула рукой. — Будьте осторожны.

И ушла, не оглядываясь, скрывшись за углом дома.

Мы с Мэри переглянулись.

— Что будем делать, госпожа?

— То, что собирались, заберём вещи и уйдём.

Мы вошли в пансион. В холле было темно и тихо, только часы тикали где-то в глубине дома. Я двинулась к лестнице, стараясь ступать как можно тише, и, разумеется, не успели мы сделать и трёх шагов, как дверь кухни распахнулась.

— Миссис Грей!

Голос миссис Причард — елейный, приторный, от которого сводило зубы — разнёсся по холлу. Она выплыла из кухни, расплываясь в улыбке, и её жадные, маслянистые глазки так и зыркали по сторонам.

— Вернулись, а я уж думала, не случилось ли чего!

— Добрый день, миссис Причард. — Я заставила себя улыбнуться. — Нет, всё в порядке, просто дела.

— Ах, дела, дела… — Она подошла ближе, и от неё пахнуло чем-то сладковатым, пудрой или дешёвыми духами. — Вечно вы в делах, миссис Грей. А сейчас-то куда собираетесь? Опять уходите?

— Нет, что вы. — Я покачала головой. — Набегалась за день, ноги гудят. Сейчас переоденемся, и Мэри займётся ужином. Мы в лавке грудинку купили, хорошую, с прослойкой. Она её запечёт с луком и картофелем, польёт топлёным жиром, добавит веточку тимьяна… — Я мечтательно прикрыла глаза. — К восьми часам будет готово. Корочка хрустящая, а внутри сочная, нежная, так и тает во рту.

Причард сглотнула, и я заметила, как заблестели её глазки.

— Звучит божественно, миссис Грей…

— Приходите отведать, если хотите, мы всегда рады соседям.

— Ох, ну что вы, что вы… — Она замахала руками, но по лицу было видно, что уже прикидывает, как напроситься. — Не хочу обременять…

— Никакого обременения, в восемь часов, миссис Причард, будем ждать.

Она расплылась в улыбке и отступила, пропуская нас к лестнице. Я видела, как она косится на дверь, как пальцы её теребят кончик шали. Но теперь в глазах её была не только жадность охотника, но и жадность обжоры. Грудинка с хрустящей корочкой — это серьёзный аргумент, а Мэри на кухне провозится часа два, не меньше. Времени достаточно, чтобы послать весточку и дождаться ответа.

Вот только мы не собирались готовить никакую грудинку. Мы поднялись на третий этаж, я отперла дверь нашей комнаты, втолкнула Мэри внутрь и заперла за собой.

— Быстро, — сказала я шёпотом. — На всё про всё у нас минут десять, не больше.

Мэри кивнула и бросилась к комоду. Я подтащила стул к стене, встала на него и потянулась к балке под потолком. Пальцы нащупали знакомую щель, свёрток: документы и остатки денег, которые я забрала из Роксбери-холла. Сунула свёрток в дорожную сумку, сверху бросила бельё. Потом отодвинула половицу у окна и достала мешочек с золотом, его тоже в сумку.

Мэри тем временем вытащила из-под кровати корзинки. В одной уже лежала мужская одежда: сюртук, брюки, рубашка, шляпа, ботинки. В остальные две мы побросали всё прочее: чулки, гребни, остатки еды, тряпьё, какие-то мелочи, которые успели накопиться за эти недели.

— Всё? — Мэри оглядела комнату.

Три корзинки и дорожная сумка. Весь наш скарб, всё наше состояние. Негусто для двух женщин, но и немало, если подумать.

— Теперь слушай внимательно. Мы не пойдём через парадную дверь, там наверняка уже караулят.

— А как же…

— Через кухню. Там должен быть чёрный ход во двор, выберемся через задний переулок.

Мэри побледнела, но кивнула, я же приоткрыла дверь комнаты и выглянула в коридор. Пусто, только откуда-то снизу доносился голос миссис Причард, она с кем-то громко и оживленно разговаривала.

Мы выскользнули из комнаты и двинулись вниз по лестнице. Мимо второго этажа, где за дверями жили другие постоялицы. Мимо первого, где располагалась столовая и комната миссис Дженкинс, благополучно миновали пустой холл и добрались до кухни.

На кухне, слава богу, никого не было. Я сразу увидела то, что искала: низкая дверь в дальней стене, обитая железом. Толкнула её, петли протяжно заскрипели, и в лицо ударил сырой, пахнущий помоями воздух.

Задний двор оказался крошечным, заваленным какими-то ящиками и бочками. В углу громоздилась поленница, рядом стояло корыто с мыльной водой. И калитка в дощатом заборе, ведущая в переулок.

— Сюда.

Мы пересекли двор, стараясь не шуметь. Калитка была заперта на ржавый засов, и я с трудом сдвинула его, содрав кожу на пальцах. Выскользнула в переулок, Мэри за мной.

Переулок был узкий, грязный, зажатый между глухими стенами домов. Мы побежали, насколько позволяла моя нога. По переулку, потом через проходной двор, потом снова по переулку, петляли, путая следы, уходя всё дальше от пансиона. Наконец, я остановилась, тяжело дыша, прислонилась к стене какого-то дома и огляделась.

Мы были на незнакомой улице, в стороне от Рассел-сквер, где-то вдали грохотали колёса экипажей, кричали торговцы. Обычная лондонская суета и никакой погони.

— Кажется… оторвались, — выдохнула Мэри.

— Кажется, да.

Я посмотрела на неё: бледную, растрёпанную, с грязными пятнами на юбке и вдруг почувствовала, как внутри поднимается что-то похожее на смех. Нервный, истерический и совершенно неуместный.

Мы снова сбежали. Снова выскользнули из ловушки. Снова обхитрили всех, кто хотел нас поймать, но как долго нам будет везти?

— Идём, — сказала я, отталкиваясь от стены. — У нас теперь есть дом. Грейт-Рассел-стрит, семнадцать. Пора посмотреть, за что мы заплатили восемьдесят фунтов.

Мы пошли, держась тихих улочек, подальше от главных дорог. Петляли переулками, срезали через проходные дворы, и я то и дело оглядывалась, проверяя, нет ли хвоста. Корзинки оттягивали руки, дорожная сумка била Мэри по бедру при каждом шаге, но останавливаться было нельзя.

К Грейт-Рассел-стрит мы вышли уже в сумерках. Фонарщик как раз зажигал масляные фонари на углу, и в их неровном свете я разглядела наш новый дом: небольшой, кирпичный, в два этажа, с узкими окнами и потемневшей от копоти дверью. Не особняк, но и не трущоба, вполне приличное жильё для приличной вдовы.

Я достала ключ и отперла замок, дверь открылась с протяжным скрипом, и мы шагнули внутрь.

Пахло пылью и нежилым — видно, дом пустовал не одну неделю. Половицы скрипели под ногами, и в углах серели клочья паутины. Но мебель была на месте: в гостиной стояли диван, обитый потёртым, но ещё крепким бархатом, пара кресел у камина с продавленными сиденьями, столик с поцарапанной столешницей. На каминной полке выстроились подсвечники, потемневшие от времени, и фарфоровая пастушка с отбитой рукой. Шторы, когда-то, видимо, зелёные, выгорели до неопределённого бурого цвета, а в оконных стёклах поблёскивали пузырьки воздуха — старое стекло, мутноватое, но без трещин.

Кухня находилась в задней части дома, ступенькой ниже гостиной. Очаг с чугунной решёткой, закопчённый и давно не чищенный. Тяжёлый дубовый стол для готовки, изрезанный ножами прежних хозяек. Буфет с глиняными горшками и мисками, оловянными кружками и щербатым кувшином. В углу громоздились таз и вёдра, рядом висели на крюках черпак и кочерга. Всё покрыто слоем пыли, но целое и годное.

Узкая лестница вела на второй этаж. Ступени жалобно стонали под каждым шагом, перила шатались, но держались. Наверху оказались две спальни. В большей стояла кровать под пологом из пожелтевшего ситца, с голым полосатым тюфяком. Комод с потускневшими бронзовыми ручками, туалетный столик с тусклым зеркалом в раме, на которой кое-где облупилась позолота. На стене висела дешёвая гравюра — какой-то сельский пейзаж с коровами.

Меньшая спальня была совсем крохотной, скорее каморка: узкая кровать с провисшими верёвками, застиранный тюфяк в бурых разводах, сундук у стены с облупившейся краской, крючок для одежды на двери. Окошко под самым потолком, маленькое, в две ладони величиной, едва пропускало свет. На подоконнике лежала засохшая муха. Мэри заглянула туда и кивнула — мол, сойдёт. После кушетки в углу нашей комнаты в пансионе это был почти дворец.

Бельё придётся покупать, и свечи, и уголь, и мыло, и провизию, и щётки для уборки, и бог знает что ещё. Дом требовал заботы: протопить, проветрить, вымести паутину, надраить полы, оттереть копоть с очага. Целое хозяйство, о котором я раньше и не задумывалась — в Роксбери-холле всё это делали слуги.

Но это завтра. Сегодня сойдёт и так.

Мы спустились в гостиную. Я опустилась на край дивана, подняв облачко пыли, и вытянула больную ногу. Мэри села в кресло напротив, сложив руки на коленях. Несколько мгновений мы просто сидели молча, прислушиваясь к тишине незнакомого дома: поскрипывало дерево, где-то за стеной шуршала мышь, с улицы доносился далёкий стук колёс.

— Ну вот, — сказала я наконец. — Мы дома.

Мэри обвела взглядом гостиную — пыльные шторы, потускневшие подсвечники, фарфоровую пастушку с отбитой рукой и улыбнулась.

— Здесь хорошо, госпожа.

— Да. Здесь мы будем в безопасности. По крайней мере, пока…