Сахарная империя. Закон против леди

Глава 11

Дартфорд показался из-за поворота около полудня — россыпь серых крыш, церковная колокольня, дым из труб, поднимающийся в бледное небо. После трёх часов тряски на жёсткой телеге, после пыльной дороги и бескрайних полей, этот маленький городок казался почти столицей.

— Вон там, — Джеб Хокинс мотнул головой в сторону площади, где виднелась вывеска с изображением почтового рожка. — «Бык и корона». Оттуда кареты ходят.

Он натянул вожжи, и лошадь остановилась у обочины, не доезжая до площади сотни ярдов. Я поняла почему: крестьянская телега среди почтовых карет и дорожных экипажей привлечёт внимание. Лишние глаза, лишние вопросы.

— Спасибо, мистер Хокинс.

Я достала из кармана пять шиллингов, как договаривались, и добавила ещё два. Он посмотрел на монеты, потом на меня долгим, непроницаемым взглядом.

— Удачи, — буркнул он и сплюнул в пыль.

Это было больше, чем я ожидала услышать.

Мэри помогла мне слезть, подала трость, корзинку. Подхватила мою дорожную сумку и свой узел. Всё наше нехитрое имущество: смена белья, тёплая шаль, гребень. Телега тронулась, заскрипела, и через минуту Джеб исчез за поворотом вместе со своей угрюмой молчаливостью, гнедой лошадью и запахом сена. Последняя ниточка, связывавшая меня с Роксбери-холлом, оборвалась.

Я стояла на пыльной обочине, опираясь на трость, и смотрела на городок впереди. Солнце припекало, пот стекал по спине, и я вдруг почувствовала себя невероятно, пугающе свободной. Как птица, которую выпустили из клетки, и которая ещё не знает, куда лететь.

— Идёмте, госпожа, — тихо сказала Мэри. — Нельзя стоять на виду.

Она была права. Две женщины на обочине дороги: одна с тростью, другая в чепце горничной уже привлекали взгляды проезжающих.

Мы двинулись к площади.

Почтовая станция «Бык и корона» оказалась именно такой, какой я её себе представляла по обрывкам чужих воспоминаний и газетных заметок: длинное двухэтажное здание с галереей, мощёный двор, забитый экипажами, скопление людей, снующих туда-сюда. Кучера кричали, лошади ржали, носильщики тащили сундуки и баулы. Пахло навозом, жареным мясом из таверны и чем-то кислым: то ли пивом, то ли потом.

Я остановилась у края двора, пытаясь сориентироваться.

У коновязи стояли три почтовые кареты, выкрашенные в чёрный и бордовый цвета, с гербами почтовой службы на дверцах. Рядом с ними суетились конюхи, меняя лошадей. Чуть поодаль несколько частных экипажей, поскромнее, но всё ещё добротных. И повсюду люди: джентльмены в дорожных сюртуках, дамы в шляпках, торговцы с тюками, слуги, дети, собаки…

Взгляд упал на моё платье. Тёмно-зелёный муслин с вышивкой. Слишком хорошее платье. Слишком заметное. Среди торговок и жён фермеров, которые составляли большинство пассажиров дилижанса, я выделялась, как павлин в курятнике. Если Колин пошлёт людей расспрашивать: «Не видели ли женщину в зелёном платье, с тростью, хромает?» — меня вспомнит каждый.

Нужно что-то накинуть. Шаль, плащ, что угодно.

Я огляделась. У входа в таверну на низкой скамье сидела женщина не из благородных, судя по простому платью и грубому переднику, но и не нищенка. Рядом с ней лежала стопка вещей: шали, платки, какие-то тряпки. Вдова, распродающая добро? Или просто торговка, пристроившаяся к бойкому месту?

— Подожди здесь.

Я подошла к женщине. Она подняла голову, и я увидела осунувшееся лицо, покрасневшие глаза.

— Продаёте? — я указала на серо-коричневую шаль, лежавшую сверху.

— Продаю, мэм. Муж помер в марте, вот… — она махнула рукой. — Что осталось, то и продаю. Шаль хорошая, тёплая, сама пряла. Полтора шиллинга отдам.

Я не торговалась, отсчитала монеты и указала на простой полотняный чепец.

— И вот это.

Женщина запросила ещё шесть пенсов. Я заплатила и передала покупки Мэри.

— Спрячь пока в узел. Идем…

— Куда едем, мэм?

Голос раздался совсем близко, и я невольно вздрогнула. Передо мной стоял мальчишка лет двенадцати: чумазый, в рваной куртке, но с цепким, деловым взглядом.

— Я помогаю дамам с билетами, — объяснил он, заметив моё замешательство. — За пенни. Знаю все расписания. Куда вам?

— В Лондон.

— Прямая карета отходит через час, — затараторил он. — Шесть шиллингов внутри, три на крыше. Но если хотите побыстрее, через полчаса идёт дилижанс на Гринвич, оттуда до Лондона рукой подать, переправа через реку…

— Гринвич, — сказала я, не раздумывая, и протянула ему пенни.

Мальчишка сцапал монету, кивнул и нырнул в толпу, высматривая следующего клиента. Я проводила его взглядом, соображая. Прямая карета на Лондон — это первое, что проверит Колин, когда начнёт искать. «Не видели ли женщину с тростью? Хромает, тёмные волосы, с горничной?» А вот окольный путь через Гринвич… Это лишние два-три часа, но следы запутаются.

Мы вошли в контору почтовой станции. Внутри было темно, пахло чернилами и сургучом. За конторкой сидел пожилой клерк в очках, склонившись над толстой книгой. Он поднял голову, когда мы вошли, и посмотрел на меня поверх очков равнодушным взглядом человека, который видел тысячи пассажиров и давно перестал их различать.

— Куда?

— Два места до Гринвича.

— Внутри или на крыше?

Я замешкалась. На крыше дешевле, но трясёт сильнее, и нога… Внутри удобнее, но теснее, и придётся сидеть лицом к лицу с попутчиками, отвечать на вопросы, поддерживать беседу.

— Внутри.

— Восемь шиллингов. — Клерк макнул перо в чернильницу. — Имена?

Я открыла рот и замерла. Имена. Конечно. Меня зовут Катрин Сандерс, виконтесса Роксбери. Но назвать это имя — всё равно что оставить записку: «Я была здесь, ищите в Гринвиче».

— Миссис Грей. И моя горничная, Анна.

Клерк записал, не поднимая глаз. Никаких документов, никаких бумаг с печатями. Достаточно было назвать имя, любое имя, и ты становился тем, кем назвался. Для него мы были просто строчкой в книге, двумя пассажирами из сотен, которые проходили через эту станцию каждый день.

— Дилижанс отходит через двадцать минут. Двор, у третьей колонны.

Я отсчитала восемь шиллингов серебром, забрала билеты и вышла на залитый солнцем двор. Двадцать минут. За это время женщина в зелёном платье с тростью должна была исчезнуть.

Я отвела Мэри за угол здания, подальше от чужих глаз.

— Давай шаль и чепец.

Она достала покупки из узла. Грубая шерсть царапала шею и пахла овцой, но муслиновое платье исчезло под её складками. Потом я сняла свой кружевной чепец, спрятала в сумку и надела простой полотняный, заправив под него волосы.

Оставалась трость.

— Заверни в свою шаль и неси как свёрток, — сказала я.

Мэри поняла сразу. Обернула трость, прижала к себе вместе с узлом. Я оперлась на её руку.

— Теперь идём. Медленно. Я просто устала с дороги, ты помогаешь мне дойти.

Мы вышли из-за угла и направились к третьей колонне. Если кто-то потом будет расспрашивать про даму с тростью, которая покупала билеты до Гринвича, никто не свяжет её с двумя путницами в простых шалях.

У колонны уже собирались другие пассажиры: полная женщина в выцветшем платье, с огромной корзиной на руках; худой мужчина в потёртом сюртуке, похожий на клерка или мелкого торговца; молодая пара, явно молодожёны, они держались за руки и смотрели друг на друга так, словно вокруг никого не существовало.

Дилижанс подали точно в срок. Громоздкий, скрипучий, выкрашенный в грязно-жёлтый цвет, с облезлой надписью «Гринвич» на боку. Кучер, краснолицый толстяк в засаленном картузе спрыгнул с козел и распахнул дверцу.

— Занимаем места, господа! Отправляемся через пять минут, ждать никого не будем!

Началась суета. Полная женщина протиснулась внутрь первой, охая и кряхтя, её корзина застряла в дверном проёме, и кучеру пришлось помогать. За ней молодожёны. Мэри вопросительно посмотрела на меня.

— Иди, — кивнула я. — Я за тобой.

Забраться в дилижанс с больной ногой оказалось непросто. Ступенька была высокой, узкой, и когда я попыталась подтянуться, держась за поручень, нога подвернулась, боль вспыхнула от щиколотки до колена. Я охнула, ухватилась за дверцу, чтобы не упасть.

— Позвольте, мэм.

Худой мужчина в потёртом сюртуке, который ещё не сел, шагнул вперёд и подхватил меня под локоть, уверенной рукой. Помог подняться, придержал, пока я устраивалась на свободном месте у окна.

— Благодарю, — выдохнула я.

— Пустяки. — Он поднялся следом, сел напротив и больше не смотрел в мою сторону.

Внутри дилижанса было тесно, душно и темно. Два узких сиденья, обитых потёртой кожей, друг напротив друга. Окошки маленькие, с грязными стёклами. Полная женщина заняла почти половину нашего сиденья, её корзина упиралась мне в бок. Мэри сидела рядом, бледная, с расширенными глазами, для неё всё это было впервые. Первая поездка дальше соседней деревни. Первый дилижанс. Первый шаг в неизвестность.

Кучер хлопнул дверцей. Свистнул кнут, лошади тронулись, и дилижанс качнулся, заскрипел, покатился по мощёному двору.

Я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

Первый этап позади. Дартфорд остался позади. Роксбери-холл остался позади. Колин… Колин ещё не знает, что его жена сбежала. Он в Суссексе, охотится или играет в карты, или делает что-то ещё, чем занимаются джентльмены в гостях. Он вернётся вечером, может, завтра утром. Войдёт в дом. Спросит: «Где миледи?» И тогда…

Тогда начнётся охота.

Но до этого ещё несколько часов. Может, полдня. Может, целая ночь, если повезёт. И за это время мне нужно добраться до Лондона, найти жильё, спрятаться. Стать невидимой.

Миссис Грей. Вдова из провинции. Никто…

Дорога до Гринвича заняла почти четыре часа. Четыре часа тряски, скрипа, духоты. Дилижанс раскачивался на ухабах, как корабль в шторм, и к концу первого часа меня начало мутить. Корзина женщины врезалась в бок при каждом толчке, запах её пота смешивался с запахом кожи сидений и дорожной пыли, проникавшей сквозь щели в дверцах.

Попутчики, к счастью, оказались неразговорчивыми.

Полная женщина, она представилась миссис Пиготт, везла корзину с домашними пирогами дочери в Гринвич. Она рассказала об этом в первые пять минут, потом ещё раз, потом ещё, и, наконец, задремала, уронив голову на грудь и тихонько похрапывая. Молодожёны — мистер и миссис Харт, как я узнала позже — были слишком поглощены друг другом, чтобы замечать окружающих. Они шептались, хихикали, переплетали пальцы, и от их счастья, такого простого и очевидного, у меня щемило сердце.

Худой мужчина, чьего имени я так и не узнала, достал из саквояжа потрёпанную книгу и погрузился в чтение, не обращая внимания ни на тряску, ни на храп миссис Пиготт. Изредка он поднимал глаза и смотрел в окно пустым, отсутствующим взглядом человека, который давно перестал замечать дорогу.

Мэри сидела, вцепившись в край сиденья побелевшими пальцами. Её лицо было зеленоватым, губы сжаты в тонкую линию. Я взяла её руку в свою, сжала.

— Потерпи, — шепнула я. — Скоро приедем.

Она кивнула, не разжимая губ. Бедная Мэри. Для неё эта поездка была испытанием не меньшим, чем для меня. Всю жизнь она прожила в пределах нескольких миль от того места, где родилась. Деревня, поместье, иногда соседний городок на ярмарку. И вот теперь дилижанс, незнакомые люди, дорога в неизвестность.

Гринвич встретил нас шумом, суетой и запахом реки.

Дилижанс остановился на небольшой площади у причала, и когда кучер распахнул дверцу, в лицо ударил свежий, влажный ветер, пахнущий водорослями, рыбой и чем-то горьковатым, дымом, наверное. Я выбралась наружу, опираясь на руку Мэри, и замерла, оглядываясь.

Река. Темза. Я видела её впервые: широкую, серо-зелёную, усеянную лодками и баржами. На другом берегу, в дымке, виднелись очертания Лондона: шпили церквей, крыши домов, уходящие за горизонт. Так близко и так далеко.

— Паром на Лондон! — кричал кто-то у причала. — Паром на Лондон, два пенса, последний рейс до заката!

Два пенса. Ничтожная сумма. Но река… Я посмотрела на лодки, качающиеся у причала, на мутную воду, в которой плавал мусор, и почувствовала, как сжимается желудок.

— Госпожа, — Мэри тронула меня за локоть. — Вон там карета до Лондона. Через мост. Два шиллинга.

Два шиллинга против двух пенсов. Но по мосту, по твёрдой земле. Без качки, без брызг, без риска опрокинуться в эту грязную воду.

— Идём.

Карета оказалась не лучше дилижанса, такая же тесная, такая же скрипучая. Но теперь нас было всего трое: я, Мэри и пожилой джентльмен в потёртом парике, который сразу уснул и проспал всю дорогу. И ехали мы недолго, меньше часа, через Лондонский мост, по узким улочкам, всё глубже в сердце города.

Лондон.

Я думала, что готова. Читала о нём в газетах, вспоминала обрывочные рассказы, из памяти Катрин. Но реальность оказалась… другой. Огромной. Оглушительной. Невозможной.

Шум ударил первым, какофония звуков, от которой хотелось закрыть уши и спрятаться. Грохот колёс по булыжнику, крики торговцев, лай собак, мычание коров, которых гнали по улице, звон молотков из какой-то мастерской, детский плач, женская ругань, мужской хохот. Всё это сливалось в один непрерывный гул, который заполнял голову, не оставляя места мыслям.

Потом запахи. Господи, запахи. Навоз, гниющие отбросы, человеческие нечистоты, дым из сотен труб, жареное мясо, кислое пиво, что-то сладкое и тошнотворное, может, гниющие фрукты, может, мёртвая крыса в канаве. Всё смешивалось, налипало на кожу, забивалось в ноздри. Я прижала платок к лицу, но и это не помогало.

И люди. Толпы, такие, каких я никогда не видела даже в самых больших деревнях графства Кент. Они текли по улицам, как река, в обе стороны, сталкиваясь, обтекая препятствия, ныряя в переулки. Джентльмены в высоких шляпах, рабочие в грязных фартуках, женщины с корзинами на головах, дети грязные, оборванные, шныряющие под ногами. Нищие у стен, протягивающие руки. Проститутки у дверей таверн, зазывающие клиентов. Солдаты в красных мундирах, расталкивающие толпу.

Карета ползла сквозь это безумие со скоростью пешехода. Я смотрела в окно, не в силах оторвать взгляд. Это был другой мир. Не тот тихий, размеренный мир графства Кент, с его зелёными лугами и сонными деревнями. Это был… муравейник. Человеческий муравейник, кипящий жизнью, грязью, отчаянием и надеждой.

— Госпожа… — голос Мэри дрожал. — Как же тут люди живут?

Я не знала, что ответить. Как они живут? Как-то живут. Миллион человек, втиснутых в этот город. Миллион историй, миллион судеб. И теперь моя история — одна из них.

Карета остановилась на небольшой площади.

— Конечная! — крикнул кучер. — Чипсайд! Вылезаем, господа!

Чипсайд. Я знала это название из газет — торговый район, сердце Сити. Отсюда нужно было добраться до Блумсбери, на север. Но как? Я понятия не имела, куда идти.

Мы выбрались из кареты и встали посреди площади, две деревенские женщины в чужом, враждебном городе. Люди обтекали нас, как вода обтекает камни. Никому не было до нас дела. Никто не смотрел. В этом была своеобразная свобода и своеобразный ужас.

— Простите, — я остановила проходящую женщину, прилично одетую, с корзиной покупок. — Как пройти к Блумсбери?

Она окинула меня быстрым взглядом и махнула рукой на север.

— Прямо по Ньюгейт-стрит, потом налево на Холборн, и вверх по холму. Минут двадцать, если не заблудитесь.

— Благодарю.

Двадцать минут. С моей ногой — все сорок. Но выбора не было.

Мы двинулись на север.

Дорога оказалась долгой и мучительной. Нога болела всё сильнее, трость стучала по булыжникам, и к концу пути я еле переставляла ступни. Мимо проплывали улицы, переулки, площади, всё незнакомое, всё чужое. Постепенно толпа редела, дома становились опрятнее, воздух чище.

Блумсбери оказался совсем другим миром. Здесь не было той давки, того шума, той грязи, что царили в Сити. Улицы были шире, дома аккуратнее, люди реже. Не богатый район, нет ни тебе особняков с колоннами, ни карет с гербами. Но и не трущобы. Что-то среднее — респектабельная скромность, приличная бедность.

Дома стояли ровными рядами, кирпичные, трёхэтажные, с белыми дверями и чисто вымытыми окнами. На подоконниках кое-где виднелись горшки с геранью. По улицам шли люди: клерки в чёрных сюртуках, женщины с детьми, торговцы с лотками. Никто не кричал, не ругался. Тихий, мирный район. То, что нужно.

Я высматривала вывески, надписи на дверях, любые знаки того, что здесь сдают комнаты. На третьей улице у аккуратного дома с чистыми занавесками в окнах висела табличка: «Комнаты для одиноких дам».

— Подожди здесь, — сказала я Мэри и постучала.

Дверь открыла женщина лет сорока, в тёмном платье и белом чепце. Приятное лицо, внимательные глаза.

— Чем могу помочь?

— Мне нужна комната. На несколько недель.

Женщина посмотрела на меня, потом через моё плечо на Мэри, стоявшую у ступеней с узлом в руках.

— Вы с прислугой?

— Да, это моя горничная.

— Простите, — женщина покачала головой, — я принимаю только одиноких дам. Без прислуги. Попробуйте на Рассел-стрит, там есть пансионы попроще.

Дверь закрылась. Я вернулась к Мэри.

— Не берут. Идём дальше.

На Рассел-стрит мы нашли ещё один дом с вывеской — «Комнаты внаём. Справки у хозяйки». Я постучала. Открыла костлявая старуха, с редкими седыми волосами и бельмом на левом глазу.

— Чего надо?

— Комната. Для меня и моей компаньонки.

Старуха прищурила здоровый глаз, оглядела меня с головы до ног.

— Компаньонка, значит. — Она сплюнула на порог. — Здесь порядочный дом, а не постоялый двор. Ищите в другом месте.

Третья попытка, переулок за церковью. Вывеска с нарисованным ключом, под ним надпись: «Миссис Блэр. Меблированные комнаты».

Миссис Блэр оказалась молодой вдовой с милой улыбкой и двумя детьми, цеплявшимися за её юбку.

— Комната есть, — сказала она, — но маленькая. На одного человека. И потом… — она замялась, глядя на мою трость, — у меня на третьем этаже, лестница крутая. Вам будет тяжело.

Четвёртая попытка. Пятая. Везде одно и то же: «Прислугу не держим», «Только для одиноких дам», «Лестница слишком крутая», «Нет свободных комнат».

Солнце клонилось к закату. Пироги, которые Мэри догадалась сунуть в узел ещё в Роксбери-холле, мы съели ещё в дилижансе, и теперь голод давал о себе знать. Нога болела всё сильнее, каждый шаг отдавался тупой, ноющей болью от щиколотки до бедра. Мэри молча шла рядом, прижимая к груди свой узел. Я видела страх в её глазах, тот же страх, что грыз меня изнутри.

Что, если мы не найдём? Что, если придётся ночевать на улице? В этом огромном, чужом, равнодушном городе? Нет. Нельзя так думать. Ещё одна попытка. Ещё одна улица. Ещё одна дверь.

На углу Монтегю-стрит я увидела вывеску. Выцветшие буквы на потемневшей доске: «Миссис Дженнингс. Комнаты для приличных дам. Справки внутри».

— Последняя попытка, — сказала я Мэри. — Если откажут, переночуем в таверне, а завтра будем искать дальше.

Дверь открылась после третьего стука. На пороге стояла женщина лет пятидесяти. Сухонькая, с острым носом и ещё более острым взглядом маленьких серых глаз. Седые волосы убраны под чепец, платье тёмное, строгое, без единого украшения. Она окинула нас быстрым, цепким и оценивающим взглядом.

— Чего изволите?

— Мне нужна комната, — сказала я. — На несколько недель. Может, дольше.

Миссис Дженнингс не отвечала. Смотрела на меня, на мою трость, на Мэри за моей спиной.

— Это ваша прислуга?

— Да. Моя горничная.

— Горничная. — Она произнесла это слово медленно, будто пробуя на вкус. — У меня приличный дом, миссис…

— Грей. Миссис Грей.

— У меня приличный дом, миссис Грей. Для приличных дам. Не постоялый двор.

— Я понимаю. — Я выпрямилась, насколько позволяла больная нога. — Но мне нужна помощь. Видите трость. Сама не справлюсь с лестницами, с водой, с углем.

Миссис Дженнингс молчала. Я видела, как она думает, взвешивает, оценивает, решает.

— Откуда будете?

— Из Кента. Я вдова, приехала по делам.

— По каким делам?

Слишком много вопросов. Но отступать некуда.

— По наследственным. Муж оставил… запутанные дела. Нужен адвокат.

Это было почти правдой. Достаточно близко.

Ещё одна пауза. Миссис Дженнингс перевела взгляд на Мэри, на её простой чепец, на её узел, на её испуганное лицо.

— Девка смирная?

— Смирная, — ответила я. — Работящая. Тихая.

— Шуметь не будет? Гостей водить?

— Нет. Ни она, ни я.

Миссис Дженнингс поджала губы. Потом отступила на шаг, открывая дверь шире.

— Комната есть. На третьем этаже, под крышей. Тесновато, но для двоих сойдёт. Двенадцать шиллингов в неделю, раз вас двое. Вода из колонки на углу, сами носите. Уголь покупаете у истопника внизу, шиллинг за мешок. Готовить можно на общей кухне, с шести до восьми вечера, но за собой убирать, и с другими постоялицами не ссориться. Гостей мужского пола не принимаем. Шум после десяти — выселение без возврата денег. Устраивает?

— Устраивает.

— Деньги вперёд. За две недели.

Я отсчитала монеты: фунт и четыре шиллинга. Миссис Дженнингс взяла их, пересчитала, попробовала одну на зуб, кивнула.

— Идёмте. Покажу.

Она повела нас по узкой лестнице, мимо первого этажа, где за закрытой дверью слышались женские голоса и звяканье посуды, мимо второго, где пахло жареным луком и чем-то кислым, на третий, где лестница становилась ещё уже, а потолок нависал так низко, что приходилось пригибаться.

— Вот.

Комната была маленькой, шагов десять в длину, шесть в ширину. Скошенный потолок с балкой, которую я едва не задела головой. Узкое окно, выходящее на крыши соседних домов. Кровать у одной стены, застеленная серым бельём. У другой — узкий топчан с тощим тюфяком. Стол, стул, комод с облупившейся краской. Камин в углу крошечный, скорее для видимости, чем для тепла. Под кроватью виднелся край ночного горшка.

— Удобства во дворе, — добавила миссис Дженнингс, заметив мой взгляд. — Но горшок для ночи есть, выносить каждое утро в выгребную яму за домом. Воду с колонки, за углом направо. Если нужна горячая, за два пенса истопник нагреет.

Я огляделась. После спальни в Роксбери-холле, с её бархатными портьерами, лепным потолком и кроватью под балдахином, эта каморка казалась… клеткой. Но клеткой, в которой я была хозяйкой. Клеткой, из которой можно выйти когда угодно.

— Нас устроит, — сказала я.

— Ещё кое-что. — Миссис Дженнингс остановилась у двери. — У меня живут шесть дам. Все приличные. Две вдовы, как вы. Гувернантка без места. Швея. Учительница музыки. И мисс Эббот старая дева, на пенсии от брата. Не воровки, не гулящие. Я таких не держу. — Она помолчала. — И от вас того же жду. Никаких скандалов. Никаких историй. Живите тихо, платите вовремя, и мы поладим.

— Понимаю.

Миссис Дженнингс кивнула и вышла. Дверь закрылась за ней тихо, без хлопка.

Мы остались одни. Мэри опустилась на край топчана и закрыла лицо руками. Её плечи беззвучно затряслись. Она плакала.

Я села рядом. Не знала, что сказать. Какие слова могут утешить человека, который оставил всё, что знал, ради хозяйки, которая сама не знает, что будет завтра?

— Всё будет хорошо, — прошептала я. — Мы справимся.

Пустые слова. Но иногда пустые слова — это всё, что у нас есть…

Когда Мэри успокоилась, мы принялись обустраиваться. Комната была холодной, камин не топился, и сырость пробиралась сквозь тонкие стены. Я дала Мэри шиллинг на уголь.

— Спустись к истопнику. И узнай, где колонка.

Мэри вернулась через четверть часа с ведром воды и мешком угля.

— Колонка близко, — сказала она, ставя ведро у двери. — И истопник добрый, показал, где что. Говорит, уголь хороший, не дымит почти.

Она принялась разводить огонь, ловко, как делала это сотни раз в Роксбери-холле. Растопка занялась легко, и скоро в камине плясало пламя, отбрасывая тёплые отблески на серые стены.

В комнате стало уютнее. Почти по-домашнему.

— Госпожа, — Мэри поднялась, отряхивая руки. — Скоро шесть. Если хотите поесть, нужно на кухню. Хозяйка сказала, там можно приготовить. Я видела внизу лавку на углу, могу сбегать за хлебом и сыром.

Я протянула ей несколько пенсов.

— Купи что найдёшь. И поторопись, не хочу опоздать на кухню.

Мэри убежала, а я села на кровать и откинулась на тощую подушку. Тело болело: ноги, спина, голова. Но это была хорошая боль. Боль человека, который что-то сделал. Куда-то дошёл. Чего-то добился. Мы в Лондоне. Мы в безопасности. Пока.

Мэри вернулась через четверть часа с хлебом, сыром и куском холодной ветчины. Мы спустились на кухню.

Она оказалась в конце узкого коридора на первом этаже: небольшая комната с закопчённым потолком, большой плитой и длинным деревянным столом. Там уже хозяйничали две женщины. Одна, полная и румяная, лет сорока, в простом тёмном платье и переднике, помешивала что-то в котелке на плите. Другая, худая, с острым лицом и поджатыми губами, в платье получше, но заметно поношенном, сидела за столом, разрезая луковицу на тонкие кольца.

— О! — Полная женщина обернулась на звук наших шагов. — Новенькие! Миссис Дженнингс сказала, что кого-то поселила. Добро пожаловать! Я Мэри Причард, вдова, живу на втором этаже. А это мисс Эббот.

Худая женщина подняла глаза от луковицы. Холодный, оценивающий взгляд скользнул по мне, по моей трости, по Мэри, стоявшей за моим плечом.

— Добрый вечер, — сказала она сухо и вернулась к своей луковице.

— Не обращайте внимания, — миссис Причард понизила голос, — она всегда такая. Из благородных, понимаете. Не привыкла к нашему обществу.

Я подошла к столу, села на свободный стул. Мэри осталась стоять у двери, она не знала, положено ли ей сидеть рядом с хозяйкой. Я кивнула на место рядом.

— Садись. Здесь не поместье.

Мэри села осторожно, на самый краешек стула.

— Из провинции, значит? — миссис Причард навострила уши. — Откуда будете? У меня сестра замужем за фермером в Кенте, может, знаете…

— Вряд ли, — мягко перебила я. — Я из Суссекса. Далеко от побережья.

— А, ну да, ну да… — миссис Причард помешала свой котелок. — А вы надолго к нам?

— На несколько недель. Может, дольше. Дела.

— Дела, — повторила миссис Причард понимающе. — У всех дела. У меня вот тоже. Муж помер в октябре, оставил долги, теперь хожу по адвокатам, пытаюсь разобраться, что мне причитается, а что кредиторам. — Она вздохнула. — Бог знает когда всё закончится.

Я не ответила. Не хотела расспросов, не хотела сочувствия, не хотела делиться своей историей. Но миссис Причард не обиделась, она, похоже, привыкла говорить за двоих.

— А это ваша горничная? — она кивнула на Мэри. — Хорошо, что вы с прислугой. Я вот одна, всё сама, и готовить, и убирать, и воду таскать… Спина болит каждый вечер.

— Мэри, — сказала я, — приготовь нам что-нибудь. Хлеб, сыр, может, вскипяти воды для чая.

Мэри поднялась, развернула свой свёрток: хлеб, кусок сыра, немного ветчины. Нарезала, разложила на тарелке, которую нашла на полке.

Мисс Эббот молча наблюдала за ней, не прекращая резать свой лук. Её тонкие губы были сжаты в линию, а в глазах читалось презрение. К нам? К Мэри? К этой кухне, к этому дому, ко всей своей жизни?

— Будете чай? — миссис Причард сняла котелок с огня. — У меня суп готов, а чайник как раз вскипел.

— Благодарю.

Мы пили горячий, крепкий, чуть горчащий чай и ели свой скромный ужин. Миссис Причард болтала без умолку: о погоде, о ценах на уголь, о том, какой хороший хлеб продаёт булочник на углу, о том, как тяжело жить одной, без мужа, без детей, без будущего.

Мисс Эббот молчала. Дорезала свой лук, встала, вымыла за собой тарелку и вышла, не сказав ни слова.

— Не обижайтесь на неё, — миссис Причард проводила её взглядом. — Она такая. Гордая. Её брат что-то там в торговой компании, платит ей двадцать фунтов в год, чтобы не позорила семью своим существованием. Представляете? Родной брат! А она всё равно считает себя выше нас.

Я кивнула, не отвечая. Не моё дело. У каждой из этих женщин своя история, своя боль, своя гордость. Я не хотела знать их секретов, не хотела делиться своими. Просто выжить. Просто продержаться.

Мы доели ужин. Мэри помыла посуду. Миссис Причард пожелала нам спокойной ночи и ушла к себе.

Мы поднялись в нашу каморку под крышей. Пока Мэри убирала остатки ужина и готовилась ко сну, я села за стол, достала из корзинки бумаги. Нужно было разобраться, что у меня есть.

Гроссбух, записка Лидии и… какие-то бумаги. Я нахмурилась, пытаясь вспомнить. Когда я успела их взять? В памяти всплыло: сейф в кабинете, мешочек с золотом и стопка документов. Я сгребла всё не глядя, торопясь уйти.

Теперь я разложила бумаги на столе. Несколько листов плотной бумаги, сложенных вчетверо, пожелтевших от времени. Развернула верхний. Старая карта межевания. Линии границ, пометки выцветшими чернилами, дата в углу: 1756 год. Какие-то акры, ручей, межевые камни… Я попыталась разобрать надписи, но глаза слипались, а строчки плясали перед глазами. Голова отказывалась соображать.

Я сложила бумаги обратно и убрала в корзинку. Разберусь позже, когда смогу думать. Сейчас не до этого.

Главное — записка и гроссбух. Хватит ли для церковного суда? А показания доктора Морриса, он видел их в постели, он не сможет отрицать. Хватит ли для развода? Для настоящего, полного развода через Парламент? Я не знала. Не знала законов, не знала процедур. Но знала одно: завтра нужно найти адвоката.