Сахарная империя. Закон против леди

Глава 12

Я проснулась от боли в ноге, и несколько долгих мгновений просто лежала, не открывая глаз, пытаясь понять, где нахожусь. Потолок был слишком низким, слишком близким. Запах чужим: сырость, угольный дым, что-то кислое, въевшееся в стены. Не лаванда, не полироль для мебели, не свежие цветы из оранжереи. Не Роксбери-холл.

Память возвращалась медленно, как вода, просачивающаяся сквозь песок. Дилижанс из Дартфорда. Потом из Гринвича. Лондон. Его бесконечные улицы, вонь, толпы. Отказы в пансионах один за другим, пока ноги не начали подкашиваться. И наконец эта каморка под крышей, миссис Дженнингс с её острым взглядом, двенадцать шиллингов в неделю.

Боль в ноге была тупой, ноющей, она пульсировала в такт сердцебиению, напоминая о каждом шаге, сделанном вчера. Вчера я прошла больше, чем за весь предыдущий месяц, и тело мстило за это. Щиколотка распухла, я чувствовала тугое, горячее ощущение под кожей, будто нога налилась свинцом.

Серый свет сочился сквозь узкое окно, высвечивая убогость комнаты: потрескавшуюся штукатурку, тёмную балку под скошенным потолком, паутину в углу, которую никто не удосужился смахнуть. Комод с облупившейся краской, стол с царапинами, стул с продавленным сиденьем. После спальни в Роксбери-холле, с её бархатными портьерами и лепными купидонами на потолке, эта каморка казалась тюремной камерой.

Но это была моя камера. Моя клетка, из которой я могла выйти, когда захочу.

На узком топчане у противоположной стены спала Мэри, свернувшись калачиком под тонким одеялом, подтянув колени к груди. Даже во сне её лицо казалось напряжённым, между бровей залегла тревожная складка, губы были плотно сжаты. Она вздрагивала от каждого звука за окном: цокота копыт, далёкого крика, скрипа ставен, но не просыпалась, только сильнее вжималась в тощий матрас.

Бедная девочка. Она бросила всё ради меня: знакомый дом, привычную работу, крышу над головой. Пошла за хозяйкой, которая сама не знала, куда идёт и чем всё закончится. И ни разу не пожаловалась, ни разу не спросила, зачем ей это нужно. Просто шла рядом, молчаливая и преданная, как тень.

Я осторожно села, стараясь не скрипеть пружинами, и опустила ноги на пол. Половицы были ледяными, холод тотчас прошёл по ступням, поднялся выше, и я поёжилась, кутаясь в ночную сорочку. Но едва мне стоило потянуться за шалью, кровать предательски скрипнула и Мэри тут же резко открыла глаза.

— Госпожа? — она села, откидывая одеяло, и её взгляд метнулся по комнате, выискивая опасность. — Что случилось?

— Всё хорошо, Мэри. Просто проснулась.

Она посмотрела на меня внимательно. Её глаза задержались на моей руке, вцепившейся в край кровати, на моём лице, которое, должно быть, выдавало боль.

— Нога? — спросила она, и это был не вопрос, а утверждение.

— Ноет немного. После вчерашнего.

— Я за водой, — Мэри уже вскочила, натягивая чепец и разглаживая юбку. — Спрошу у истопника, нельзя ли нагреть. Припарка поможет, моя бабка всегда так делала, когда у дедушки ноги крутило перед дождём.

Она схватила ведро, стоявшее у двери, и выскользнула из комнаты прежде, чем я успела ответить. Её шаги, быстрые и лёгкие, простучали по лестнице и вскоре затихли где-то внизу.

Я встала, держась за спинку кровати, и доковыляла до стола. Нога протестовала при каждом шаге, посылая волны боли от щиколотки к колену, но я заставляла себя двигаться. Боль — это просто боль. Она не убьёт. А вот бездействие может.

Корзинка стояла там, где я её оставила вчера: на столе, рядом с огарком свечи и пустой чашкой. Внутри всё моё богатство, всё моё оружие.

Я достала тяжёлый, плотный мешочек, туго набитый монетами. Развязала тесёмки и высыпала гинеи на стол. Они раскатились по тёмному дереву со звоном, который показался оглушительно громким в утренней тишине. Золото блестело тускло, приглушённо, будто нехотя отражая серый свет из окна.

Двести три гинеи, которые держать в одном месте было бы глупо. Если украдут мешочек, останусь ни с чем. Если найдут тайник, то же. Нужно разделить, спрятать в разных местах.

Я огляделась, оценивая комнату новым взглядом. Кровать — слишком очевидно, под матрасом ищут в первую очередь. Комод — ящики не запираются, любой может открыть. Стол, стул, камин… Всё на виду, всё доступно.

Мой взгляд поднялся к потолку, к тёмной балке, пересекавшей комнату. Старое дерево, рассохшееся от времени, с трещинами и щелями. Между балкой и скошенным потолком виднелся узкий, тёмный, забитый пылью и паутиной зазор.

Я подтащила стул к стене, стараясь не шуметь. Встала на него, вцепившись одной рукой в балку для равновесия. Нога запротестовала, боль вспыхнула острее, но я стиснула зубы и потянулась вверх.

Пальцы нащупали щель. Пыль, паутина, что-то сухое и ломкое — мёртвый жук. Я провела рукой глубже, проверяя. Щель уходила далеко, сантиметров на пятнадцать, может, больше. Достаточно, чтобы спрятать свёрток с монетами. Снаружи ничего не будет видно, только тёмная полоска между деревом и штукатуркой.

Пятьдесят гиней. Я отсчитала их на столе, завернула в носовой платок, туго перевязала концы. Свёрток получился небольшим, но увесистым. Я снова забралась на стул и засунула его в щель, проталкивая как можно глубже, пока пальцы не упёрлись в заднюю стенку. Ладонь была серой от пыли. Я вытерла её о подол сорочки и слезла со стула, морщась от боли в ноге.

Оставшиеся сто пятьдесят три гинеи я разделила на две части. Сто обратно в мешочек — это на адвоката. Судя по тому, что я читала в газетах, церковные дела стоили дорого, очень дорого. Пошлины, гонорары, взятки писарям и клеркам — всё это пожирало деньги, как огонь пожирает сухую солому.

Пятьдесят три в карманы.

Карманы я носила на завязках под платьем. Две полотняные сумки, притороченные к поясу, по одной на каждом бедре. В юбке были прорези, через которые можно было дотянуться до содержимого. Обычно там лежали мелочи: носовой платок, флакончик с нюхательной солью, несколько пенсов на случай нужды. Теперь золото.

Я распределила монеты поровну в каждый карман. Тяжесть тянула вниз, оттягивала пояс, но это была приятная тяжесть.

Дверь скрипнула, и я невольно вздрогнула. Но это была только Мэри, с ведром воды в одной руке и куском фланели в другой.

— Истопник нагрел за два пенса, — сказала она, ставя ведро у камина. — Говорит, если нужна ванна для ног, это ещё четыре пенса, но я подумала, что припарки хватит. Вода горячая, я проверила. Сядьте, госпожа, — она указала на кровать. — Я сделаю припарку, как бабка учила. К вечеру полегчает.

Я послушалась. Мэри намочила фланель в горячей воде, отжала, приложила к моей щиколотке. Тепло тотчас разлилось по ноге, проникло глубже, и боль начала отступать, не совсем, но достаточно, чтобы можно было думать о чём-то другом.

Через четверть часа нога болела меньше. Не совсем прошла, нет, но достаточно, чтобы идти. Я оделась с помощью Мэри: вчерашнее платье тёмно-зелёного муслина, слишком хорошее для этого места, но другого не было. Поверх — шерстяная шаль. Простой полотняный чепец вместо кружевного. В мутном зеркале над комодом отражалась женщина, которую я едва узнавала.

— Пойдём на кухню, — сказала я. — Нужно поесть перед дорогой.

Лестница была узкой и крутой, с истёртыми ступенями, которые скрипели под ногами. Я спускалась медленно, держась за шаткие перила, опираясь на руку Мэри. Запах становился сильнее с каждым этажом: варёная капуста, угольный дым, что-то кислое и затхлое, въевшееся в стены за годы и десятилетия.

На кухне за столом уже сидела миссис Причард. На ней было то же выцветшее тёмное платье, что и вчера, и тот же несвежий передник, и тот же чепец, сбившийся набок.

— Доброе утро! — она просияла при виде нас, отставляя чашку с чаем. — Как спалось? Не слишком холодно было? Я говорила миссис Дженнингс, что в комнатах под крышей совсем не топят, а она мне: «Постоялицы сами покупают уголь, миссис Причард, это не моя забота». Представляете? Не её забота! А мы, значит, мёрзни как хочешь. Я ей говорю — так мы же платим за комнату, разве в плату не входит отопление? А она мне…

— Спасибо, — перебила я, пока она не ушла совсем далеко, — всё хорошо. Мы купили уголь вчера.

— Ах, ну слава богу, слава богу. — Миссис Причард закивала, и её щёки заколыхались. — Садитесь, садитесь! Чаю? Только что заварила, свежий. И овсянка есть, правда, немного пригорела — отвлеклась на минутку, и вот, — но если добавить патоки, так и не заметите. Или мёда, у меня есть немного мёда, соседка угостила, у неё брат пасечник в Хэмпшире…

Я села на лавку. Мэри осторожно примостилась на самый краешек, сложив руки на коленях и глядя в стол. Миссис Причард тем временем хлопотала у плиты, наливая чай в чашки, щербатые и разномастные, накладывая овсянку в миски, отрезая хлеб от чёрствой буханки.

— Вот, угощайтесь. Хлеб вчерашний, но если размочить в чае, так ничего, есть можно. Я всегда так делаю, когда зубы болят. А они у меня, знаете ли, часто болят, особенно в сырую погоду. Вот и сегодня ноют, значит, к дождю. Как пить дать, к дождю…

Чай был тёмным, горьким, с привкусом дешёвых листьев, пережаренных и пересушенных. Овсянка комковатой, но я заставила себя съесть несколько ложек. Подумав, что нам тоже бы надо в ответ угостить словоохотливую особу.

— А вы сегодня куда? — миссис Причард уселась напротив и уставилась на меня своими любопытными глазками. — По делам? Я видела, какие вы вчера уставшие были, прямо с ног валились. Думаю, бедняжки, намаялись небось, в первый-то день в Лондоне. Город большой, шумный, с непривычки голова кругом идёт. Я когда первый раз приехала, так три дня из дома не выходила, боялась заблудиться…

— К адвокату, — сказала я, пользуясь паузой, пока она набирала воздуха для следующей тирады.

— Ох, адвокаты! — Миссис Причард всплеснула руками. — Не говорите мне про адвокатов, я их уже видеть не могу. Третий месяц хожу к своему, мистеру Тейлору, контора у него на Чипсайде, приличный человек, честный, ничего не скажу, но медлительный, ужас какой медлительный! Всё бумаги, бумаги, бумаги. Принесите то, принесите это, подпишите здесь, подождите там. А кредиторы-то ждать не хотят! Им подавай деньги сейчас, сию минуту, и никакие бумаги их не интересуют.

Она вздохнула и отхлебнула чая, но молчать не смогла и нескольких секунд.

— Муж-то мой, упокой Господь его душу, хороший был человек, добрый, но в деньгах, как дитя малое. Совершенно не понимал, откуда они берутся и куда деваются. Брал в долг у одного, чтобы отдать другому, а потом у третьего, чтобы расплатиться с первым. И так по кругу, по кругу, пока совсем не запутался. А когда помер, на меня всё и свалилось. Долги, расписки, кредиторы у дверей с утра до ночи… Вот теперь и разбираюсь с мистером Тейлором, а он говорит дело сложное, миссис Причард, нужно время…

Она говорила и говорила, про мужа, про долги, про кредиторов, про адвоката, и её голос тёк и тёк, как вода из худого крана. Я кивала в нужных местах, вставляла «как ужасно» и «какое несчастье», но мысли были далеко.

Мне нужен адвокат. Не такой, как мистер Тейлор. Мне нужен проктор — специалист по церковному праву. И я знала, где его искать.

В газетах, которые Лидия приносила мне каждое утро, мелькали заметки о бракоразводных делах. Светские скандалы, которыми так любили потчевать читателей: лорд такой-то подал на развод с неверной женой, леди такая-то добилась разделения от жестокого мужа. Я читала эти заметки жадно, впитывая каждое слово, каждую деталь…

— … и представляете, он говорит, что дело может затянуться до весны! — Голос миссис Причард ворвался в мои мысли. — До весны! А мне что, до весны голодать?

— Ужасно, — сказала я машинально и отодвинула миску с недоеденной кашей. — Миссис Причард, благодарю за чай. Нам пора идти.

— Уже? — Она округлила глаза. — Но вы же почти ничего не съели! Хоть хлеба возьмите с собой, на дорогу. И смотрите, дождь собирается, я по зубам чувствую. Зонтик есть? Нет? Ох, бедняжки, промокнете до нитки…

Её голос провожал нас до самой двери, пока мы шли по коридору к выходу…

Лондон встретил нас серым небом и сырым ветром. Дождя ещё не было, но он висел в воздухе, чувствовался в каждом вдохе, тяжёлая влажность, от которой волосы под чепцом тут же начали завиваться в мелкие кольца. Низкие облака ползли над крышами, почти касаясь печных труб, из которых поднимался сизый дым, пахнущий гарью и копотью.

Монтегю-стрит была почти пуста в этот ранний час. Несколько прохожих: женщина с корзиной, мальчишка с охапкой дров, старик в потёртом сюртуке, бредущий куда-то с отсутствующим видом.

— Нам на юг, — сказала я Мэри. — К собору Святого Павла. По Холборну до Ньюгейт-стрит, потом прямо.

Мы двинулись в путь. Чем дальше мы уходили от Блумсбери, тем гуще становилась толпа, тем громче шум, тем острее запахи. Холборн обрушился на нас всей своей мощью: грохот колёс по булыжнику, крики зазывал, ржание лошадей, скрип вывесок на ветру. Телеги, кареты, экипажи двигались в обе стороны, иногда застревая намертво, и тогда возницы осыпали друг друга бранью, от которой у меня горели уши.

— Пироги! Горячие пироги! С мясом, с яблоками, с патокой! Пенни за штуку!

— Метёлки! Лучшие метёлки во всём Лондоне! Шиллинг за штуку!

— Молоко! Свежее молоко! Кому молока?

Торговцы стояли вдоль улицы со своими лотками, корзинами, тележками. Мальчишки сновали между ногами прохожих, предлагая почистить обувь, поднести сумку, показать дорогу. Нищие сидели у стен, протягивая руки и бормоча что-то жалобное.

Запахи наслаивались друг на друга: навоз, гниющие отбросы, жареное мясо, кислое пиво, угольный дым, что-то сладкое и тошнотворное. Я прижала платок к лицу, но и это не помогало. Вонь забивалась в ноздри, в рот, в лёгкие. Казалось, она въедается в кожу, в волосы, в одежду.

Мы шли медленно, я не могла идти быстрее. Нога болела при каждом шаге, трость стучала по булыжнику, и толпа обтекала нас, как вода обтекает камень. Никто не смотрел, никому не было дела до двух женщин. В этом была своеобразная свобода и своеобразное одиночество.

— Посторонись! Посторони-и-ись!

Возница гнал телегу прямо на нас. Мэри дёрнула меня за руку, мы прижались к стене какого-то дома. Телега проехала мимо, обдав нас брызгами из лужи. Грязная вода, бог знает из чего состоящая, попала на подол моего платья, на шаль и ботинки.

Я посмотрела вниз. Зелёный муслин был безнадёжно испорчен: бурые пятна, потёки грязи, какие-то волокна.

— Госпожа… — голос Мэри дрожал.

— Ничего. Идём дальше.

Ньюгейт-стрит оказалась ещё хуже Холборна. Справа нависала громада тюрьмы: закопчённые стены, зарешёченные окна, тяжёлые ворота с железными шипами. Запах… Я снова прижала платок к лицу, но это было бесполезно. Запах гнили, нечистот, болезни. Запах отчаяния, если отчаяние может пахнуть. Из-за решётки доносились голоса: крики, стоны, чей-то надрывный кашель.

Мы прошли мимо, ускорив шаг, насколько позволяла моя нога.

И наконец я увидела собор. Купол Святого Павла поднимался над крышами, огромный, величественный, невозможный. Серый камень на фоне серого неба, и всё же он будто светился изнутри, будто впитал весь свет, который только был в этом пасмурном дне. Я остановилась, задрав голову, и на несколько мгновений забыла про боль в ноге, про грязь на платье, про страх, который грыз меня изнутри с самого утра.

— Госпожа? — Мэри тронула меня за локоть. — Вам нехорошо?

— Нет, всё хорошо. Просто… — я не закончила. Просто что? Просто красиво? Просто невероятно? Просто я стою здесь, посреди чужого города, посреди чужой жизни, и смотрю на купол собора, который видела только на гравюрах? Промелькнули воспоминания той… прошлой жизни и тут же исчезли.

— Идём, — сказала я. — Нам нужно найти Докторс-Коммонс.

Клерк, которого я остановила на площади у собора, объяснил дорогу: налево, потом во двор, увидите арку. Он говорил быстро, глядя куда-то мимо меня, решив, что я не стою его времени.

Арку я нашла через несколько минут. Тёмный проход между двумя зданиями, над ним полустёртые буквы: «Doctors» Commons'. За аркой открылся внутренний двор: тихий, мощёный булыжником, окружённый старыми кирпичными домами.

Я шла вдоль домов, читая таблички на дверях.

«Уильям Крейн, проктор. Наследственные дела». Не то.

«Дж. Питерсон и сыновья. Морские споры». Не то.

«Братья Моррисон. Завещания и опекунство». Не то.

«Т. Финч, проктор. Брачные и бракоразводные дела». Вот.

Дверь была тяжёлой, дубовой, с потемневшей бронзовой ручкой и латунной табличкой, отполированной до блеска. Под именем мелкий шрифт: «Приём с 9 утра до 5 часов пополудни. По воскресеньям и праздникам закрыто».

Я повернулась к Мэри.

— Подожди здесь.

— Госпожа… — в её глазах мелькнула тревога.

— Подожди. Если что-то пойдёт не так, я позову.

Она кивнула, хотя явно хотела возразить. Я толкнула дверь и вошла. Внутри было темно и тихо после уличного шума. Узкий коридор, скрипучий пол, запах чернил, пыли и сургуча. На стенах портреты каких-то мужчин в париках и мантиях, потемневшие от времени. В конце коридора ещё одна дверь, приоткрытая. Оттуда доносился скрип пера и покашливание.

Я постучала.

— Войдите. — Голос был сухим, скрипучим, как несмазанная дверь.

Комната оказалась просторнее, чем я ожидала. Высокие потолки с лепниной, потемневшей от времени. Окна с частым переплётом, сквозь которые сочился серый свет. Стены, заставленные шкафами с толстыми книгами с золотым тиснением на корешках. На полках папки с бумагами, связки документов, перевязанных тесьмой. Пыль висела в воздухе, видимая в косых лучах света.

За массивным столом, заваленным бумагами, сидел человек.

Старик. Лет шестьдесят, а может, и больше. Худое лицо, изрезанное морщинами, как старый пергамент. Острый нос, крючковатый, с горбинкой посередине. Глубоко посаженные, маленькие глаза под кустистыми седыми бровями, с недобрым взглядом. Редкие волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб с пигментными пятнами. На плечах чёрная мантия, потёртая на локтях.

Он смотрел на меня поверх очков, не вставая, не здороваясь. В его взгляде не было ни любопытства, ни участия, только усталое раздражение человека, которого отвлекли от важного дела.

— Чем могу помочь?

Голос был таким же сухим, как и лицо. Ни одной тёплой ноты.

— Мне нужен адвокат, — сказала я. — По делу о разводе.

— Разводе.

Он произнёс это слово медленно, растягивая гласные, будто пробуя на вкус что-то неприятное. Отложил перо, откинулся в кресле, скрестил руки на груди.

— Вы замужем?

— Да.

— И хотите развестись.

— Да.

Пауза. Он снял очки, неторопливо, тщательно протёр их полой мантии, будто это было самым важным делом в мире.

— Присядьте.

Я села на стул напротив стола. Жёсткое, неудобное, с потёртой кожаной обивкой.

— Как ваше имя?

— Катрин Сандерс. Виконтесса Роксбери.

Его брови поползли вверх. Он окинул меня медленным, оценивающим взглядом. От грубой шали до простого чепца, от забрызганного грязью подола до ботинок с потёртыми носами.

— Виконтесса, — повторил он, и в его голосе зазвучала насмешка. — Разумеется.

— Я понимаю, как это выглядит.

— Сомневаюсь. — Он надел очки обратно. — Я видел много женщин, которые называли себя леди, графинями и даже принцессами. Обычно они хотели денег. Или скрывались от кредиторов. Или от мужей, которые, по их словам, были чудовищами.

— Мой муж чудовище, — сказала я ровно. — И я могу это доказать.

Молчание. Он смотрел на меня, я смотрела на него. Тишина в комнате была густой, плотной, её можно было резать ножом.

А затем я достала из корзинки мешочек с золотом и положила на стол. Звук был глухим, тяжёлым. Мешочек осел под собственным весом, монеты внутри звякнули друг о друга. Финч не пошевелился, но его тусклые глаза старика вдруг блеснули.

— Это аванс, — сказала я. — Сто гиней. Остальное, когда выполните свою работу.

Пауза. Он смотрел на мешочек. Потом на меня. Потом снова на мешочек.

— Сто гиней, — произнёс он, растягивая каждое слово. — Серьёзная сумма для женщины в дешёвой шали.

— Это серьёзное дело.

Ещё одна пауза. Потом он откинулся в кресле и сложил руки на груди.

— Хорошо, миледи. Если вы та, за кого себя выдаёте, а в этом я пока не уверен, я выслушаю. Но предупреждаю: слов недостаточно. Мне нужны документы, свидетели, факты. Если у вас ничего этого нет, не тратьте моё время.

— У меня есть.

— Тогда показывайте.

Я достала справку доктора Морриса и положила на стол.

Финч взял бумагу, поднёс к глазам. Его губы шевелились, беззвучно проговаривая слова.

— «Множественные ушибы различной степени давности… перелом левой лодыжки в результате падения с лестницы…»

Он поднял глаза.

— Это печально, миледи. — Он отложил справку. — Но для разделения от стола и ложа этого часто недостаточно. Мужья имеют право на… — он помедлил, подбирая слова, — … умеренное воздействие. Вразумление жены, если она ведёт себя неподобающе. Суд может счесть, что ваш муж не превысил допустимого.

— Сломанная нога — это допустимое?

— Вы могли упасть. — Он пожал плечами. — Ваш муж скажет, что это несчастный случай. Что вы оступились на лестнице. Что он пытался вас удержать, но не успел.

Я молчала. Ждала.

— Что ещё у вас есть? — спросил он.

Я достала гроссбух, раскрыла на нужной странице, положила перед ним.

— Хозяйственная книга. Записи расходов моего мужа за последние три года. Платья, драгоценности, мебель, безделушки. Всё для одной женщины.

Финч листал страницы, водя пальцем по строчкам. Его губы двигались, складывая числа.

— Любовница, — констатировал он наконец, откладывая гроссбух. — Это уже лучше. Хотя тоже не редкость. Половина мужей в Англии содержит любовниц, и суды к этому привыкли. — Он поднял глаза. — Кто она? Актриса? Служанка? Чья-то жена?

— Моя сестра.

Тишина.

Финч замер. Его рука, которая тянулась к чернильнице, застыла на полпути. Он смотрел на меня, и впервые за весь разговор в его глазах появился интерес.

— Ваша… сестра?

— Младшая сестра. Лидия.

Он медленно положил руки на стол. Снял очки. Потёр переносицу костлявыми пальцами.

— Связь мужа с сестрой жены, — произнёс он тихо, будто сам себе. — По церковному праву это запрещено. Жена делает свою родню роднёй мужа, и сестра жены становится ему свояченицей, почти как сестра по крови.

— Я знаю.

— У вас есть доказательства? — Его голос стал острее. — Гроссбух — это траты. Траты ничего не доказывают. Он мог покупать подарки кому угодно: племяннице, кузине, благотворительному обществу для бедных девиц. Мне нужно что-то определённое.

Я достала записку. Положила на стол, но не отпустила.

— Письмо моего мужа к Лидии. Я нашла его в её шкатулке.

Финч потянулся к бумаге. Я придержала её.

— Я покажу, но не отдам. Оригинал останется у меня.

Он коротко, деловито кивнул, и я разжала пальцы.

Он читал медленно, а я смотрела на его лицо, как на карту незнакомой страны. Видела, как меняется выражение: от скуки — к вниманию, от внимания — к чему-то похожему на предвкушение.

Он дочитал. Положил записку на стол. Посмотрел на меня.

— Полная подпись, — сказал он. — «Колин Сандерс». Не инициалы, полное имя. И обращение «моя дорогая Лидия». Это неосторожно с его стороны.

— Он самоуверен. Не думал, что кто-то найдёт.

— Очевидно. — Финч побарабанил пальцами по столу. — Это меняет дело, миледи. Это существенно меняет дело.

Он замолчал, глядя куда-то мимо меня. Думал. Я ждала, стараясь не шевелиться, не дышать слишком громко.

— Миледи, — начал он наконец, — вы понимаете, что произойдёт, если мы используем это письмо?

— Скандал.

— Скандал. — Он кивнул. — Ваш муж виконт. Старинный род, положение в обществе, связи. Когда всплывёт обвинение в связи с сестрой жены, а оно всплывёт, такие вещи невозможно скрыть, его вычеркнут отовсюду. Из клубов, из приличных домов. Никто не подаст ему руки, никто не примет его приглашения. Его репутация будет уничтожена.

— Я знаю.

— Но он будет защищаться. — Глаза Финча сузились. — Он не станет сидеть и ждать, пока его уничтожат. Он нападёт первым. Обвинит вас в краже гроссбуха, возможно монет, даже если вы их не брали.

Я не ответила.

— Молчание — тоже ответ. — Он криво усмехнулся. — Итак, он обвинит вас в краже. Допускаю, в измене… найдёт какого-нибудь конюха или садовника, который за пару гиней подтвердит что угодно. Возможно, в безумии — это сейчас модно, объявлять неудобных жён сумасшедшими и запирать в лечебницы. Он найдёт свидетелей, которые скажут всё, что он захочет. Слуг, которых подкупит. Врачей, которые подпишут любую бумагу.

— У меня тоже есть свидетель, — сказала я. — Доктор Моррис. Он видел их вместе.

— Видел?

— В постели.

Финч громко присвистнул — это был грубый и неожиданный звук от такого сухого, чопорного старика.

— Вот как. И он готов дать показания?

Я помолчала. Готов ли доктор Моррис? Он боялся, это было очевидно тогда, в Роксбери-холле, когда он смотрел на меня расширенными глазами, держа в руках свой саквояж. Но он видел правду. И он, насколько я могла судить, был порядочным человеком.

— Я надеюсь, что да.

— Надежда — плохой фундамент для судебного дела. — Финч покачал головой. — Но допустим. Допустим, он согласится. Тогда у нас есть шанс.

— Мистер Финч, — сказала я тихо, — если мы сразу заявим о кровосмешении… мой муж узнает, что у нас есть свидетель.

— Разумеется.

— Он может уничтожить улики. Или… — я сделала паузу, — … убрать свидетеля.

— Вы боитесь, что он убьёт доктора Морриса?

— Я боюсь, что он способен на всё.

Тишина. Он думал, и я видела, как мысль работает за этими глубоко посаженными глазами, как складываются кусочки головоломки.

— А что, если… — он начал медленно, будто рассуждая вслух, — … подать иск только о жестокости? Побои, переломы, угрозы жизни. Этого достаточно для начала процесса.

— Но вы сказали, что этого мало.

— Мало для победы, — он поднял палец. — Но достаточно, чтобы вызвать его в суд. Он приедет в Лондон, уверенный в своей правоте. Захочет обвинить вас в краже, в измене, во всех смертных грехах. Приведёт своих свидетелей, своих адвокатов. Будет думать, что победа у него в кармане.

— И тогда?

Финч улыбнулся. Тонкая, сухая, хищная улыбка.

— И тогда мы нанесём удар. Письмо к вашей сестре. Показания доктора. Греховная связь.

— Вы заманите его в ловушку? — с притворным восторгом воскликнула я, радуясь, что он правильно понял мой намёк. Мне не хотелось терять важного свидетеля, не начав процесс.

— Ловушка. — Он произнёс это слово с явным удовольствием, будто смакуя. — Хорошая, надёжная ловушка.

Он говорил так, будто сам только что придумал этот план. Будто я не подводила его к этой мысли последние несколько минут, задавая нужные вопросы, делая нужные паузы. Я не стала его разубеждать. Пусть думает, что идея принадлежит ему. Так он будет защищать её упорнее.

— Итак, — Финч придвинул к себе чистый лист бумаги и взял перо, — к делу.

Он начал писать, бормоча себе под нос, и я слушала, стараясь запомнить каждое слово:

— Иск о жестокости, основание — побои и угрозы жизни. Бумага от доктора Морриса о характере и тяжести травм. Просим суд о разделении от стола и ложа, что лишит мужа права требовать возвращения жены в супружеский дом…

Перо скрипело по бумаге. Чернила блестели, ещё не просохшие.

— Так… Пошлина за подачу иска в церковный суд — сорок гиней. Мой гонорар за ведение дела… Вызов свидетелей, заверение документов, подготовка бумаг к слушанию… Если муж будет оспаривать, а он будет, они всегда оспаривают, дополнительные слушания, апелляции, возражения… Дело деликатное, требует осторожности…

Он поднял голову и посмотрел на меня.

— Сто пятьдесят гиней аванс. Общая сумма может составить триста фунтов или более. Такие дела затягиваются.

— Я понимаю.

— И ещё. — Он отложил перо. — Когда мы перейдём к обвинению в кровосмешении, если до этого дойдёт, будет дороже. Намного дороже. Парламентский развод, полное расторжение брака с правом повторного замужества — это восемьсот, девятьсот фунтов. Иногда больше тысячи. У вас есть такие средства?

Я подумала о пятидесяти трёх гинеях в карманах. О пятидесяти в щели под балкой.

— Я найду, — сказала я.

Финч кивнул без особого интереса. Его дело — вести процесс. Моё — платить.

— Хорошо. — Он снова взялся за перо. — Расписку на аванс выпишу сейчас. Иск подадим в пятницу, если успею подготовить бумаги. Ваш муж получит повестку… — он посмотрел сквозь меня, мысленно прикидывая, — … через две-три недели. Первое слушание через шесть-восемь недель, если всё пойдёт гладко.

— Так долго?

— Церковный суд не торопится, миледи. — Он пожал плечами. — Браки заключаются на небесах, и расторгаются они тоже не быстро. Вам придётся ждать.

Шесть-восемь недель. Два месяца. Я буду сидеть в своей каморке под крышей, живя на жалкие монеты, которые у меня останутся.

— Вам нужно будет прийти ещё раз, — продолжал Финч. — Подписать официальную жалобу, ответить на вопросы для протокола. Скажем, в четверг? В десять утра.

— В четверг.

Он писал быстро, уверенным, мелким почерком, почти нечитаемым. Потом посыпал бумагу песком из песочницы, сдул, протянул мне.

— Ваша расписка, миледи. «Получено от леди Катрин Сандерс, виконтессы Роксбери, сто пятьдесят гиней золотом в качестве аванса за ведение дела о разделении от стола и ложа в церковном суде…» Храните в надёжном месте.

Я взяла бумагу. Сложила, спрятала в карман, достав оттуда гинеи, и добавила к тем, что лежали на столе. Затем встала. Нога ныла, но я заставила себя стоять прямо, не опираясь на трость.

— Благодарю вас, мистер Финч.

— Благодарить будете, когда выиграем. — Он вернулся к столу, сел, надел очки. Снова стал сухим, деловитым, отстранённым. — В четверг, миледи. В десять утра. Не опаздывайте.

— В четверг.

Я вышла из кабинета, прошла по скрипучему коридору, толкнула тяжёлую дверь. И всё тот же серый и пасмурный свет ударил в глаза, но после темноты конторы он казался почти ослепительным.

Мэри ждала у входа. Бледная, с расширенными глазами, с побелевшими от напряжения пальцами, вцепившимися в сумку.

— Госпожа? — её голос дрожал. — Всё хорошо? Что он сказал?

— Всё хорошо. Он взял дело. — ответила я и впервые за всё это бесконечное утро позволила себе выдохнуть.