Режиссёр из 45г

Глава 9

Владимир лежал минут двадцать, отдыхая. За стеной послышались голоса, движение.

Потом стук в дверь. Вася, соседский мальчишка, заглянул в комнату:

— Володь, а можно я тоже помогу? Ты так хорошо кухню убрал, я подумал — а почему бы и мне не сделать что-нибудь?

Владимир приподнялся на локте:

— А что хочешь делать?

— Не знаю. Что-нибудь полезное!

— Окна в коридоре давно не мыли. Справишься?

— Попробую!

Мальчишка умчался. Через минуту послышался звон ведра, плеск воды.

Владимир встал, вышел в коридор. Вася старательно тер окно тряпкой, высунув язык от усердия. Стекло становилось прозрачным, солнечный свет проникал ярче.

— Молодец, Вась. Хорошо получается.

— Правда? — Мальчишка просиял. — А то я думал, не умею.

— Умеешь. Главное — старание.

На кухне послышались голоса. Владимир заглянул.

Клавдия стояла у плиты, варила что-то в кастрюле. Зина мыла окно. Пётр Иванович чинил скрипучий стул — подтягивал гвозди молотком.

— Володь! — Клавдия обернулась. — Ты нас вдохновил. Думаю — а чего это я сижу сложа руки? Решила борщ сварить, на всех. Чтоб вечером горячее было.

— А я окно, — добавила Зина. — Давно хотела, но лень было. А тут посмотрела, как ты — и мне захотелось.

Пётр Иванович стукнул молотком по гвоздю:

— А я стул чиню. Месяц скрипел, раздражал. Вот и решил — хватит откладывать.

Владимир улыбнулся:

— Вместе работать веселее.

— Точно! — Клавдия помешала борщ. — Знаешь, Володь, а ведь правда. Раньше каждый сам по себе. А теперь глядишь — и дружно пошло.

Из комнаты вышла Анна Фёдоровна с охапкой белья:

— Вот, постираю заодно. Давно собиралась. Володь, ты словно искру зажёг.

— Мам, я просто убрался...

— Просто! — Она засмеялась. — Но люди видят. И думают: если он может, почему я не могу?

Владимир вышел на лестничную площадку. Спустился на этаж ниже.

Там соседка с первого этажа — тётя Маша, полная женщина лет пятидесяти — мыла перила. Увидела Владимира, выпрямилась:

— Володя! Это ты, говорят, у себя порядок навёл?

— Ну да...

— Молодец! Я посмотрела — и мне стыдно стало. Думаю — живу тут двадцать лет, а лестница грязная. Вот и решила помыть.

— Помочь?

— Да ладно, сама справлюсь. Ты и так много сделал.

Владимир вышел во двор. Остановился, удивлённый.

Двор был полон людей. Мужчины чинили забор, который давно покосился. Женщины белили стволы деревьев — берёзы и липы у подъезда. Дети подметали асфальт, сгребали прошлогодние листья из углов.

Дворник, старик Степаныч, стоял посреди двора с граблями в руках, улыбался:

— Во, Володя! Ты это дело затеял?

— Я просто кухню убрал...

— А народ подхватил! — Степаныч засмеялся. — Утром вышел — думаю, чего это люди суетятся. Спрашиваю. Говорят — Леманский-младший порядок навёл в квартире, теперь все вдохновились. Вот я и думаю — а чего мне не присоединиться? Давай вместе двор облагородим!

Один из мужчин — Иван, слесарь с третьего этажа — приколачивал новую доску к забору:

— Володь, правильное дело начал! Мы тут привыкли — живём как-то. А ведь можно и получше!

Женщина у дерева — Нина Петровна — обмакивала кисть в ведро с побелкой:

— У нас же Победа недавно была! Надо и жить по-победному. Чисто, красиво, с душой!

Дети сгребали листья в кучу. Один мальчишка лет десяти крикнул:

— Володя, а можно мы ещё клумбу посадим? Вон там, у скамейки?

— А цветы где возьмёте?

— Тётя Нюра сказала, у неё рассада есть. Поделится!

— Тогда сажайте!

Дети умчались за рассадой. Владимир прошёл дальше, вдоль дома.

У подъезда соседнего дома тоже было движение. Мужчины красили скамейку — старую, облупившуюся. Женщина мыла окна первого этажа. Кто-то вешал чистые занавески.

Один из мужчин увидел Владимира, крикнул:

— Эй, товарищ! Это вы Леманский?

— Я.

— Нам ваши соседи рассказали! Говорят, вы порядок навели, все подхватили. Мы подумали — а чего мы хуже? Тоже решили двор облагородить!

— Молодцы!

— Да уж! — Мужчина обмакнул кисть в краску. — Столько лет жили в разрухе. Война, понятно, было не до того. А теперь мир. Пора и жизнь налаживать!

Владимир обошёл вокруг дома. Повсюду люди что-то делали.

Подметали, мыли, чинили, красили. Кто-то нёс доски, кто-то — ведро с водой. Кто-то сажал цветы в палисаднике.

Атмосфера была праздничная. Люди переговаривались, шутили, помогали друг другу. Из открытого окна играл патефон — весёлая песня. Кто-то подпевал.

Владимир остановился посреди двора, оглянулся.

Двор преображался на глазах. Забор ровный, покрашенный. Деревья с белёными стволами. Асфальт чистый. Клумбы свежие. Окна блестят.

Люди улыбаются.

Пётр Иванович подошёл, встал рядом:

— Вот что значит — один начал, все подхватили.

— Я не думал, что так получится.

— А оно всегда так. — Старик закурил махорку. — Люди добрые. Просто иногда нужен толчок. Кто-то первый должен начать. А остальные подтянутся.

— Просто убрался на кухне...

— «Просто», — Пётр Иванович усмехнулся. — Малое дело, а волну запустило. Вот ты режиссёр, должен понимать — один кадр может всё изменить. Так и в жизни. Один поступок.

Владимир посмотрел на двор. На людей, которые вместе делали его лучше, чище, уютнее.

— Красиво получается, — сказал он тихо.

— Ещё как. — Пётр Иванович затянулся. — Знаешь, Володь, мы тут после войны живём как... замерли. Радуемся, что жизнь вернулась, но ещё не поверили до конца. А ты пришёл — и показал: можно не просто выживать, можно созидать. Улучшать. Делать красоту.

— Я просто хотел помочь.

— Вот это и ценно. Не для себя одного — для всех.

К ним подошла Анна Фёдоровна, вытирая руки о фартук:

— Володенька, смотри, что творится! Весь дом ожил!

— Вижу, мам.

— Это всё ты. Спасибо тебе, сынок.

Владимир обнял мать за плечи:

— Я только начал. Люди сами продолжили.

— Потому что пример правильный показал.

Вася прибежал, запыхавшись:

— Володь! Мы клумбу посадили! Идём смотреть!

Они пошли к скамейке у подъезда. Там дети высадили цветы — бархатцы, астры. Поливали из лейки, утрамбовывали землю.

— Красиво? — спросил Вася.

— Очень красиво.

— К осени зацветут! — Девочка лет восьми гордо показала на рассаду. — Будет как в парке!

Владимир присел на корточки, посмотрел на клумбу. Маленькая, скромная. Но сделанная с душой.

— Молодцы, ребята. Настоящие садовники.

Дети просияли.

Вечерело. Солнце клонилось к закату. Люди постепенно заканчивали работу, собирали инструменты, вёдра.

Иван-слесарь отошёл от забора, вытер пот:

— Всё, готово! Забор как новенький!

Нина Петровна отставила ведро с побелкой:

— Деревья побелили. Теперь красота!

Степаныч сгрёб последнюю кучу листьев:

— Двор чистый. Глаз радуется!

Люди собрались посреди двора — человек тридцать, может больше. Усталые, но довольные. Смотрели на результат своего труда.

Чистый двор. Покрашенный забор. Побелённые деревья. Клумбы. Блестящие окна.

Дом стал красивее.

Иван-слесарь поднял руку:

— Товарищи! Предлагаю каждое воскресенье делать так. По чуть-чуть, но регулярно. Чтобы порядок поддерживать!

— Правильно! — поддержали соседи.

— Только вместе! Один не справится, а всем миром — быстро!

— Согласны!

Все зашумели, одобряя. Владимир стоял в стороне, молчал. Смотрел на людей — оживлённых, воодушевлённых.

Пётр Иванович похлопал его по плечу:

— Видишь? Ты не просто кухню убрал. Ты людям показал — можно жить лучше. Стоит только захотеть.

Владимир кивнул. На душе было тепло.

Он не планировал никакой цепной реакции. Просто хотел помочь. Навести порядок там, где живёт.

А получилось больше.

Анна Фёдоровна подошла, обняла сына:

— Горжусь тобой, Володенька.

— Я ничего особенного не сделал, мам.

— Сделал. Ты дал людям пример. А хороший пример — он заразителен.

Солнце село. Во дворе зажглись редкие фонари. Люди расходились по домам — усталые, но счастливые.

Владимир поднялся в квартиру. Зашёл на кухню — чистую, уютную. Клавдия разливала борщ по мискам:

— Володь, садись, ешь! Всем наварила!

За столом собрались все соседи. Ели, разговаривали, смеялись. Атмосфера была тёплая, семейная.

— Знаете, — сказала Зина, — я давно не чувствовала себя так хорошо. Вот правда. Мы сегодня вместе поработали — и стало легче на душе.

— Это потому что созидали, — кивнул Пётр Иванович. — Созидание всегда радость приносит.

— И гордость, — добавила Клавдия. — Выйдешь завтра во двор, посмотришь — а красиво! И знаешь, что ты тоже приложил руку.

Владимир ел борщ, слушал соседей. Простые люди. Усталые после войны. Но не сломленные. Готовые работать, улучшать жизнь, создавать красоту.

Вот о них он и будет снимать. О простых людях, которые хотят счастья. Любви. Красоты.

И которым не надо много. Чистый двор, добрые соседи, совместный труд.

Владимир допил чай, встал:

— Спасибо за ужин. Мне ещё дела есть.

— Иди, иди, — Клавдия махнула рукой. — Ты и так много сделал.

Владимир прошёл в свою комнату. Посмотрел в окно — на двор, чистый и уютный. На людей, которые всё ещё сидели на скамейках, разговаривали.

На клумбу, где дети посадили цветы.

На жизнь, которая продолжалась.

Он улыбнулся.

Владимир переоделся в чистую рубашку, причесался, посмотрел в зеркало. Вполне прилично.

Вышел из дома в половине седьмого. Идти неспешно — время есть.

По дороге к мосту увидел старушку на углу улицы. Сидела на складном стульчике, перед ней — ведро с полевыми цветами. Ромашки, колокольчики, васильки.

Владимир остановился:

— Бабушка, а сколько букет?

— Три рубля, сынок.

Он достал мятую трёшку, протянул. Старушка подобрала самые свежие цветы, связала стебли травинкой.

— На, держи. Девушке дарить будешь?

— Ей.

— Повезло ей. — Старушка улыбнулась беззубым ртом. — Видно по глазам — любишь.

Владимир смутился, взял букет. Цветы пахли летом, полем, свежестью.

Прошёл дальше. У гастронома притормозил — вспомнил. Шоколад.

Зашёл внутрь. За прилавком продавщица дремала, облокотившись на кассу. Услышала шаги, встрепенулась:

— Слушаю вас, товарищ.

— Шоколад есть?

— Есть. Плиточный, отечественный. Пятнадцать рублей.

Дорого. Но Владимир не поморщился. Достал деньги, отсчитал. Продавщица завернула плитку в бумагу, перевязала ниточкой.

— Вот. Девушке?

— Ей.

Продавщица улыбнулась:

— Повезло ей с таким кавалером.

Владимир вышел из магазина, спрятал шоколад в карман пиджака. Цветы держал аккуратно, чтобы не помять.

Дошёл до моста. Солнце садилось — небо розовое, золотое. Река отражала закат.

Алина стояла у перил в светло-зелёном платье. Волосы забраны в косу, на шее — простая ниточка бус. Увидела Владимира, помахала.

Он подошёл. Протянул букет:

— Тебе.

Алина удивлённо взяла цветы, поднесла к лицу:

— Ромашки... Мои любимые. Откуда знал?

— Не знал. Просто понравились.

— Спасибо. — Она улыбнулась, посмотрела на него тепло. — Красиво.

— И ещё вот. — Владимир достал шоколад, протянул.

Алина ахнула:

— Шоколад?! Володя, да это же целое состояние!

— Ничего. Захотел порадовать.

— Ты... — Она помолчала, потом тихо: — Спасибо. Правда.

Они стояли у перил, Алина держала букет и шоколад, не зная, куда деть руки. Владимир улыбался, глядя на её смущение.

— Давай я понесу, — предложил он.

— Нет, я сама. Просто... не ожидала.

— А я хотел удивить.

— Удивил. — Алина посмотрела на цветы. — Знаешь, последний раз мне цветы дарили... даже не помню когда. До войны, наверное.

— Значит, пора было.

Они пошли вдоль реки — медленно, без цели. Просто гуляли. Алина несла букет, время от времени нюхала цветы.

— Как день прошёл? — спросил Владимир.

— Обычно. Рисовала в мастерской. Натюрморт с кувшином, всё ещё. Надоел уже.

— А когда закончишь?

— Завтра сдам. Наконец-то. — Она вздохнула облегчённо. — А у тебя?

— Интересно. Утром убирался в коммуналке. Решил навести порядок на кухне.

— И что?

— Соседи подхватили. Потом весь двор убирали. Забор красили, деревья белили, клумбы сажали.

Алина остановилась, посмотрела на него удивлённо:

— Ты серьёзно? Один начал — все подхватили?

— Ага. Сам не ожидал.

— Вот это да... — Она задумалась. — Знаешь, а это красиво. Один человек может изменить всё вокруг. Просто начав.

— Может. Я сегодня это понял.

Они пошли дальше. Солнце село окончательно, небо потемнело до тёмно-синего. Первые звёзды.

— А ты мечтаешь о чём-нибудь? — спросила Алина.

— О многом. Снять хорошее кино. Чтобы люди смотрели и верили.

— Это рабочая мечта. А личная?

Владимир задумался:

— Личная... Не знаю. Наверное, просто жить нормально. Работать, любить, быть счастливым. Без войны, без страха.

— Просто, но важно.

— А у тебя?

Алина посмотрела на звёзды:

— Хочу научиться рисовать так, чтобы люди чувствовали. Не просто смотрели — а чувствовали. Чтобы картина трогала за душу.

— Это сложно.

— Очень. Техника — это одно. А вложить душу — другое. Не всегда получается.

— Но ты стараешься.

— Стараюсь. — Она улыбнулась. — Как и ты со своим кино.

Они дошли до маленького сквера. Там стояла скамейка под старой липой. Сели. Алина положила букет на колени, развернула шоколад.

— Будешь?

— Конечно.

Она отломила кусок, протянула Владимиру. Сама взяла другой. Жевали молча — шоколад таял на языке, сладкий, с лёгкой горчинкой.

— Вкусно, — сказала Алина. — Давно не ела.

— Я тоже.

— Знаешь, когда была маленькая, бабушка иногда покупала мне шоколад. Раз в год, на день рождения. Я растягивала его на неделю — по маленькому кусочку каждый день.

— Экономная была.

— Не хотела, чтобы кончался. — Алина засмеялась. — Глупо, наверное.

— Не глупо. Понятно.

Они сидели, ели шоколад, смотрели на сквер. Деревья шелестели листвой. Где-то вдалеке играла гармошка — негромко, печально.

— А у тебя есть семья? — спросила Алина. — Кроме мамы?

— Нет. Только мама. Отец умер, когда я был маленький.

— Понимаю. У меня тоже только бабушка была. Родители умерли в тридцать седьмом.

Владимир посмотрел на неё — она говорила спокойно, без надрыва. Просто факт.

— Тридцать седьмой... — повторил он тихо.

Репрессии. Страшный год. Многие потеряли близких.

Алина кивнула:

— Отца забрали. Мать не пережила. Бабушка меня вырастила. А потом война, эвакуация... она не выдержала. Умерла в сорок втором.

— Прости.

— Ничего. — Алина пожала плечами. — Прошло. Я привыкла. Теперь сама по себе.

— Не совсем сама, — тихо сказал Владимир.

Алина посмотрела на него — внимательно, серьёзно:

— Правда?

— Правда.

Они смотрели друг на друга. В полутьме глаза Алины казались огромными. Владимир видел в них что-то... надежду? Осторожность? Желание поверить?

— Володя, — сказала она тихо, — мне страшно.

— Чего?

— Привязаться. Потерять. Снова остаться одной. — Она отвела взгляд. — Все, кого я любила, уходили. Я боюсь...

Владимир взял её руку — осторожно, мягко:

— Я никуда не уйду.

— Обещать нельзя. Жизнь непредсказуемая.

— Тогда скажу так: я не хочу уходить. Хочу остаться. Рядом с тобой.

Алина посмотрела на их сцепленные руки. Пальцы переплелись — её маленькие, его крепкие.

— Я тоже хочу, — прошептала она. — Очень хочу. Просто... дай мне время. Привыкнуть к тому, что не одна.

— Сколько угодно.

Они сидели, держась за руки. Тишина была тёплая, комфортная.

Алина положила голову на его плечо — легко, доверчиво. Владимир замер, боясь пошевелиться.

— Володя?

— Да?

— А ты веришь, что люди могут быть счастливыми? Просто так, без особой причины?

— Верю. Иначе зачем жить?

— Правильно. — Она вздохнула. — Я тоже верю. Просто забыла на время. А ты мне напомнил.

— Напомнил?

— Ага. Цветами, шоколадом. Вниманием. — Она подняла голову, посмотрела на него. — Заботой. Никто обо мне так давно не заботился.

— Теперь буду заботиться.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Алина улыбнулась — искренне, светло:

— Тогда я тоже обещаю. Заботиться о тебе.

— Договорились.

Они посидели ещё немного, потом встали. Пошли обратно — медленно, по тихим вечерним улицам. Алина несла букет в одной руке, другую держал Владимир.

— Знаешь, — сказала она, — мне сегодня снился сон. Будто я рисую портрет. Не знаю чей, лица не вижу. Просто рисую, и чувствую — это важно. Это что-то значит.

— Может, знак какой-то.

— Может. — Она задумалась. — А вообще, я верю в знаки. Не в мистику, а в то, что Вселенная подсказывает иногда.

— И что подсказала?

— Что я на правильном пути. — Она сжала его руку. — Что встретила правильного человека.

Владимир остановился, повернул её к себе:

— Алина, я...

— Не надо, — она приложила палец к его губам. — Не говори сейчас. Слова могут всё испортить. Просто... будь рядом.

— Буду.

Они стояли посреди пустынной улицы, держась за руки. Вокруг — ночная Москва, звёзды, тишина.

Алина встала на цыпочки, поцеловала его — быстро, легко. В губы на этот раз, не в щёку.

Потом отстранилась, улыбнулась смущённо:

— Всё. Побежала. А то совсем поздно.

— Провожу...

— Не надо. Недалеко. — Она сделала шаг назад. — Спасибо за вечер. За цветы. За шоколад. За... всё.

— Спасибо тебе. За то, что пришла.

— Всегда приду. — Она помахала рукой. — До завтра?

— До завтра.

Алина развернулась, пошла быстро. Цветы в руках, лёгкое платье развевалось. Обернулась раз, помахала ещё, скрылась за углом.

Владимир стоял, смотрел вслед. Губы ещё помнили её поцелуй — тёплый, сладкий от шоколада.

Он улыбнулся, коснулся губ пальцами.

Первый настоящий поцелуй.

Владимир пошёл домой — медленно, вспоминая вечер. Разговоры, признания, близость.

Алина боялась привязаться. Боялась потерять. Но решилась. Довериться. Открыться.

И он тоже.

Владимир вошёл в подъезд, поднялся в квартиру. Мать уже спала. Он прошёл в свою комнату, разделся, лёг.

Закрыл глаза — и увидел Алину. Её улыбку. Её глаза. Её доверие.

Владимир заснул с улыбкой.

Завтра — читка сценария. Работа. Фильм.

Но сегодняшний вечер был только его.

И Алины.

Их.

Владимир лежал минут десять, но сон не шёл. Мысли крутились — Алина, поцелуй, её слова «будь рядом», букет в её руках, как она положила голову на плечо...

Он сел на кровати, провёл рукой по волосам. Энергия переполняла. Хотелось что-то делать, создавать.

Встал, подошёл к окну. Распахнул его пошире. Ночной воздух прохладный, свежий. Над Москвой — россыпь звёзд, яркая, как вчера.

Владимир смотрел на небо, и вдруг слова пришли сами. Строчки, ритм, рифмы. Из памяти Леманского — того молодого студента, который писал стихи. Но теперь они наполнились новым смыслом.

Он подошёл к столу, зажёг свечу — экономил электричество. Взял лист бумаги, карандаш. Начал писать.

Рука двигалась быстро, почти сама. Слова лились:

*Ты пришла, когда я не искал,*

*Тихо, как рассвет весенний.*

*Я ромашки у старушки взял,*

*Не зная, что найду спасенье.*

Владимир остановился, перечитал. Улыбнулся. Продолжил:

*Ты смеёшься, и в глазах твоих*

*Звёзды отражают небо.*

*Я боялся слов таких простых,*

*Но сказать их — значит, не был слепым.*

Не совсем складно. Но искренне. Писал дальше:

*Ты сказала: «Дай мне время жить»,*

*Я ответил: «Буду ждать, сколько надо».*

*Потому что научился любить*

*С твоей улыбкой, словно с наградой.*

Он отложил карандаш, посмотрел на строчки. Наивно? Может быть. Но честно.

Перевернул лист. С обратной стороны начал рисовать.

Сначала просто линия — горизонт. Потом мост, отражение в воде. Силуэт — девушка у перил. Волосы, заплетённые в косу. Платье лёгкое.

Владимир не умел рисовать как Алина. Но сейчас это было не важно. Рука вела карандаш почти автоматически — штрихи, тени, детали.

Небо над мостом. Звёзды. Много звёзд — маленькие точки, кружочки. Он старательно вырисовывал каждую.

Алина на мосту, звёзды над ней. И где-то сбоку — его силуэт. Рядом с ней.

Владимир рисовал, улыбаясь. Глупо, по-детски. Но не мог остановиться.

Вспоминал каждую деталь вечера. Как она удивилась цветам. Как откусила шоколад и зажмурилась от удовольствия. Как положила голову на плечо. Как поцеловала — быстро, смущённо, но решительно.

Он добавил на рисунок ещё деталей. Цветы в её руках — схематично, но узнаваемо. Ромашки.

Потом написал внизу листа мелко, почти незаметно: *«Май 1945. Алина и звёзды»*.

Отложил карандаш, посмотрел на рисунок. Неумело. Угловато. Но...

Он улыбнулся ещё шире.

Встал, прошёлся по комнате. Вернулся к окну, посмотрел на звёзды.

Влюбился.

По-настоящему влюбился.

Не как Альберт Вяземский в прошлой жизни — там любви не было, только одиночество. А здесь... здесь была Алина. Живая, настоящая. С угольными пятнами на носу, с улыбкой, с осторожностью, с желанием поверить.

Владимир вернулся к столу, посмотрел на стихи и рисунок.

Раньше он бы посмеялся над собой. Сорокалетний мужик, пишет стихи как подросток, рисует звёзды, улыбается в темноту.

Но сейчас это было не смешно. Это было правильно.

Он влюбился — и это было прекрасно.

Владимир сложил лист пополне, убрал в ящик стола. Может, когда-нибудь покажет Алине. Или нет. Пусть останется его секретом.

Лёг обратно в кровать. Закрыл глаза.

Теперь сон шёл легко. Мысли успокоились. На душе было тепло, светло.

За окном звёзды продолжали гореть. Где-то там, в другом конце города, Алина тоже, наверное, не спала. Может, тоже думала о нём. Может, тоже улыбалась.

Владимир повернулся на бок, обнял подушку.

Завтра читка сценария. Работа. Фильм о любви.

И теперь он точно знал, как снимать про любовь. Потому что сам влюбился.

По-настоящему.

Глубоко.

Навсегда.

Владимир улыбнулся последний раз и заснул.

А на столе, при свете догорающей свечи, лежал сложенный лист. Со стихами с одной стороны и рисунком с другой.

Звёзды, мост, две фигуры рядом.

И слова:

*«Я боялся слов таких простых,*

*Но сказать их — значит, не был слепым».*

Свеча догорела.

Комната погрузилась в темноту.

Но в душе Владимира горел свет.

Свет любви.