Режиссёр из 45г (Сим Симович) читать бесплатно онлайн полную версию книги

Глава 10

Владимир пришёл на студию к девяти утра. Павильон три уже был подготовлен — Коля расставил стулья полукругом, в центре поставил стол для режиссёра. На стульях лежали экземпляры сценария — свежеотпечатанные, пахнущие типографской краской.

Катя раскладывала карандаши, блокноты. Лёха проверял микрофон — на всякий случай, вдруг понадобится записать.

— Доброе утро! — Владимир вошёл, снял пиджак, повесил на спинку стула.

— Доброе, Володя! — Катя улыбнулась. — Готов к первой читке?

— Готов. Актёры?

— Уже в коридоре ждут. Волнуются.

— Пусть заходят.

Катя вышла, через минуту в павильон вошли актёры. Громов Николай — в чистой рубашке, кепка в руках. Зина — в скромном платье, взволнованная. Старик-гармонист, женщина-кондукторша, подружка Зины. Человек десять.

Все здоровались тихо, рассаживались по местам. Брали сценарии, перелистывали, переглядывались.

Последним вошёл Громов-сценарист — взъерошенный, с портфелем. Сел в сторонке, молча закурил.

— Товарищи, доброе утро! — Владимир встал перед полукругом. — Спасибо, что пришли. Сегодня первая читка сценария «Майский вальс». Цель простая — услышать текст вслух, понять, как звучит, где что подправить. Не волнуйтесь, это не экзамен. Просто читайте своих персонажей. Естественно, как говорите в жизни.

Актёры кивали. Громов Николай поднял руку:

— А... можно своими словами, если где-то не звучит?

— Пока читайте как написано. Потом обсудим, где можно варианты.

— Понял.

В павильон тихо вошёл Борис Петрович. Сел в последнем ряду, кивнул Владимиру. Следом — Семён Семёныч, устроился рядом с директором.

Владимир сел за стол, открыл свой экземпляр сценария:

— Начинаем. Сцена первая. Московская улица, утро. Петя возвращается с фронта. Николай, твой монолог.

Громов Николай откашлялся, посмотрел в текст. Прочитал негромко:

— «Москва... Дома».

Пауза.

— Дальше насвистываешь, — подсказал Владимир. — Но сейчас можно просто сказать «насвистывает».

— Насвистывает, — Николай кивнул, потом поднял глаза. — А можно я правда насвистну?

— Давай попробуй.

Николай приложил пальцы к губам, негромко, мелодично насвистел «Катюшу» — несколько тактов. Чисто, с чувством.

— Отлично! — Владимир записал в блокноте. — Оставим так. Дальше. Сцена вторая. Встреча с Катей. Зина, ты входишь.

Зина нервно перелистнула страницы, нашла своё место:

— «Ой! Ой, письма!»

Она прочитала с такой искренней растерянностью, что Владимир улыбнулся.

— Хорошо. Продолжай.

Зина читала дальше, Николай подхватывал реплики Пети. Они смотрели друг на друга через столы, и даже при читке было видно — между ними что-то есть. Химия.

— «Разрешите помочь», — Николай произнёс просто, по-доброму.

— «Спасибо, я... сама...», — Зина замялась, потом подняла глаза, посмотрела на Николая. Покраснела.

Тишина. Все ждали.

— «Вы... очень добрый», — тихо дочитала Зина.

Николай улыбнулся — широко, открыто:

— «Просто... вы уронили».

Пауза. Громов-сценарист в углу кивнул одобрительно.

— Отлично! — Владимир хлопнул в ладоши. — Вот это то, что нужно. Живо, искренне. Дальше.

Читка продолжалась. Актёры читали свои реплики, иногда спотыкались, переспрашивали. Владимир комментировал, поправлял, хвалил.

Сцена с гармонистом. Старик читал медленно, с паузами:

— «Слушай, солдат. Ты чего кручинишься?»

— «Да так... Девушку встретил. Красивую. А теперь не найду», — Николай ответил с лёгкой грустью.

— «Москва большая, но любовь — больше. Найдёшь».

Старик произнёс это так мудро, так тепло, что даже Семён Семёныч в углу тихо сказал:

— Хорошо.

Читка дошла до середины. Сцена в парке, где Петя сидит один, грустит. Владимир остановил:

— Николай, здесь ты поёшь. У Громова написано песня, но слов пока нет. Можешь просто напеть мелодию?

Николай задумался:

— А какую?

— Грустную. Про любовь.

Николай закрыл глаза, тихо начал напевать — мелодию старого романса, дореволюционного. Голос негромкий, но чистый.

Все замолчали, слушали.

Зина смотрела на Николая, и в глазах блестели слёзы.

Николай закончил, открыл глаза:

— Вот так?

— Идеально, — Владимир записал в блокнот. — Найдём композитора, напишет слова под твой голос.

Читка продолжалась. Финальная сцена — встреча в парке.

— «Станцуете?» — Николай прочитал негромко.

— «Я не очень умею...», — Зина прошептала.

— «И я не умею. Научимся вместе».

Тишина. Даже при читке, без музыки, без декораций — момент был пронзительный.

Владимир закрыл сценарий:

— Всё. Финал. Титры.

Актёры выдохнули, отложили сценарии. Переглянулись.

— Ну? — спросил Владимир. — Как ощущения?

Зина первая подняла руку:

— Мне... мне очень понравилось. Катя — она как я. Простая девчонка, которая просто хочет любить.

— Точно! — Николай кивнул. — И Петя тоже обычный. Не герой, не сноб. Просто парень, который встретил девушку.

Кондукторша добавила:

— Мне моя роль маленькая, но мне нравится. У меня есть... смысл. Я помогаю влюблённым.

Старик-гармонист усмехнулся:

— А я мудрость вношу. Нравится.

С последнего ряда поднялся Борис Петрович. Все замолчали.

Директор прошёл вперёд, посмотрел на Владимира:

— Товарищ Леманский, я слушал внимательно. Скажу честно — сценарий хороший. Простой, но честный. Диалоги живые. Актёры — правильные. — Он повернулся к актёрам. — Вы молодцы. Читали с душой. Вижу, что верите в материал.

Актёры просияли.

Борис Петрович вернулся к Владимиру:

— Одобряю. Начинайте репетиции. Через неделю хочу увидеть прогон сцен. Без костюмов, без декораций. Просто актёрскую работу.

— Будет сделано, товарищ директор.

Борис Петрович кивнул, вышел. Семён Семёныч подошёл к Владимиру, похлопал по плечу:

— Молодец, Леманский. Чувствую, кино получится. Актёры горят, текст правильный. Главное — не загаси огонь.

— Постараюсь.

Семён Семёныч ушёл. Остались только актёры и команда.

Громов-сценарист подошёл к Владимиру:

— Ну что, доволен?

— Очень. Текст зазвучал.

— Актёры хорошие. Особенно твои Петя и Катя. — Громов кивнул на Николая и Зину. — Они не играют. Они живут.

— Именно поэтому я их и выбрал.

Громов усмехнулся:

— Тогда не испорти. Дай им свободу. Пусть импровизируют, где хотят. Текст — основа, но не закон.

— Понял.

Сценарист ушёл. Владимир повернулся к актёрам:

— Товарищи, спасибо за читку. Завтра в десять утра начинаем репетировать. Сцена за сценой. Будем искать правду, отрабатывать взаимодействие. Есть вопросы?

Николай поднял руку:

— А костюмы когда примерять?

— Через три дня. Вера Дмитриевна подберёт, вы примерите, подгоним по фигуре.

Зина спросила робко:

— А если я забуду слова?

— Не страшно. У нас есть вариации. Главное — суть сохранить. Можешь своими словами, если органичнее.

— Спасибо.

Актёры разошлись. Остались только Владимир, Катя и Лёха.

Катя подошла, глаза горели:

— Володя, это было прекрасно! Текст живой, актёры настоящие. Я уже представляю, как монтировать!

— А я звук, — Лёха усмехнулся. — Николай когда пел — мурашки. Запишем живьём, без фонограммы.

— Обязательно, — Владимир кивнул.

Он собрал сценарии со стульев, сложил в папку. Посмотрел на пустой павильон.

Читка прошла хорошо. Лучше, чем ожидал. Актёры поверили в материал. Руководство одобрило.

Теперь — репетиции. Неделя работы. Потом костюмы, декорации, съёмки.

Владимир улыбнулся.

Его фильм оживал.

Из слов на бумаге превращался в голоса, эмоции, жизнь.

— Ну что, команда, — он повернулся к Кате и Лёхе. — Работаем дальше?

— Работаем! — ответили они хором.

И работа продолжалась.

Настоящая. Живая. Его.

Столовая Мосфильма гудела как улей. Обеденный перерыв — все потянулись за щами и кашей. Владимир с подносом прошёл к длинному столу у окна, где уже расселась его команда.

Николай жевал хлеб, размахивал руками, объясняя что-то Зине. Та кивала, улыбалась. Катя записывала что-то в блокнот. Лёха уплетал кашу, слушая старика-гармониста.

— Вот и режиссёр! — Николай подвинулся, освобождая место. — Садись, Володя!

Владимир поставил поднос, сел. Щи дымились, пахло укропом и сметаной.

— Ну что, как впечатления? — спросил он.

— Володь, я не спала всю ночь! — Зина всплеснула руками. — Всё думала — а вдруг не получится? А вдруг забуду слова? А сегодня прочитала — и поняла, что Катя — это же я! Я так говорю, так думаю!

— Вот это и нужно, — кивнул Владимир. — Не играть Катю, а быть ей.

Николай отпил компота:

— А я вообще думал — ну что я, шофёр, в кино-то понимаю? Пришёл, думаю, посмеются надо мной. А оказалось — всё просто. Говори, как в жизни, и всё.

Старик-гармонист неторопливо намазывал хлеб маслом:

— А я, молодые, в двадцатые годы в немом кино статистом снимался. Тогда всё по-другому было. Никто не разговаривал, только мимика. А сейчас слова важны. И вот эти слова, что мне написали — они правильные. Я бы так и сказал в жизни.

— Алексей Николаевич постарался, — Владимир кивнул в сторону Громова, который сидел за соседним столом, один, курил и читал газету. — Он умеет писать так, чтобы люди говорили по-человечески.

Женщина-кондукторша — тётя Клава, крупная, добродушная — поддержала:

— А мне вот моя роль маленькая, но я довольна! Я же каждый день в трамвае вижу таких, как этот Петя. Мечутся по городу, ищут кого-то, спрашивают. И я всегда стараюсь помочь. Вот и в фильме помогаю. Это... честно.

Катя оторвалась от блокнота:

— А я сидела, слушала и уже монтаж в голове складывала! Вот встреча у лужи — крупный план на руки, наплыв на лица. Вот сцена поиска — быстрый монтаж, ритм, музыка. Вот финал — медленно, красиво, на эмоциях.

— Записывай, записывай, — Владимир кивнул. — Потом обсудим.

Лёха проглотил кашу:

— А я думаю про звук. Володя, когда Николай запел на читке — у меня мурашки. Надо живьём писать. Без всяких фонограмм. Пусть поёт прямо в кадре, я рядом с микрофоном стою.

— Согласен.

К столу подошёл Коля-ассистент с подносом, сел на краешек скамейки:

— Товарищ режиссёр, а можно я тоже скажу?

— Конечно, Коль.

Мальчишка покраснел:

— Я сидел, записывал всё, что вы говорили. И понял — кино это не про камеры и технику. Это про людей. Про то, чтобы зритель поверил.

— Правильно понял, — Владимир похлопал его по плечу. — Техника — инструмент. А главное — душа.

Зина откусила хлеб, прожевала:

— А знаете, что я поняла? Когда мы с Николаем читали, я смотрела на него — и правда чувствовала что-то. Будто мы и правда встретились впервые.

Николай смутился:

— Я тоже. Ты так на меня посмотрела — я даже реплику забыл на секунду.

Зина покраснела. Все засмеялись — по-доброму, тепло.

Тётя Клава подмигнула:

— Ой, а может, вы и правда влюбитесь на съёмках?

— Тётя Клав! — Зина спряталась за руками.

— Да ладно, ладно, — махнула та. — Шучу. Хотя в жизни бывает — сыграют влюблённых, а потом и правда поженятся.

Владимир вспомнил Алину, их вчерашний вечер, поцелуй. Улыбнулся в тарелку.

Катя заметила, наклонилась, прошептала:

— Володь, а у тебя самого лицо какое-то... светлое. Что-то случилось?

— Ничего особенного.

— Врёшь, — она усмехнулась. — Влюбился, да?

Владимир не ответил, но улыбка всё сказала.

— Вот и хорошо! — Катя хлопнула в ладоши. — Режиссёр должен знать, что такое любовь. Иначе как про неё снимать?

К их столу подошёл Семён Семёныч с подносом. Постоял, посмотрел на шумную компанию:

— Можно к вам?

— Конечно, Семён Семёныч! — Николай потеснился.

Старый режиссёр сел, начал неспешно есть. Послушал разговоры, потом сказал:

— Знаете, что меня радует? Вы уже команда. Ещё съёмки не начались, а вы уже вместе. Горите одним. Это дорогого стоит.

— А разве не всегда так? — спросила Зина.

— Не всегда, девочка. — Семён Семёныч покачал головой. — Бывает, актёры друг с другом не разговаривают. Режиссёр орёт. Оператор спорит. Получается не кино, а мучение. А у вас... у вас правильно. Дружно.

— Это Володя такой, — Лёха кивнул на Владимира. — Сразу дал понять — мы не враги, а соратники.

— И правильно сделал. — Семён Семёныч отпил компота. — Запомните, молодые: кино делается не одним человеком. Кино — это оркестр. Режиссёр — дирижёр. Но если музыканты не слушают друг друга — какофония выйдет.

Старик-гармонист оживился:

— Вот-вот! Я в оркестре играл в молодости. Там главное — слушать соседа. Один фальшивит — все страдают.

— Так и в кино, — кивнул Семён Семёныч.

Тётя Клава допила чай:

— А я вот думаю — сколько людей наш фильм посмотрят?

— Много, — Владимир ответил уверенно. — Если снимем хорошо — очень много.

— И что они почувствуют?

— Надеюсь — радость. Надежду. Веру в любовь.

Зина мечтательно вздохнула:

— Как красиво сказал...

Коля записал в блокнот.

Столовая постепенно пустела. Люди расходились по павильонам, мастерским. Обед заканчивался.

Владимир допил компот, встал:

— Ладно, товарищи, отдыхайте сегодня. Завтра в десять — первая репетиция. Приходите выспавшиеся, бодрые.

— Будем! — хором ответили актёры.

Они разошлись. Владимир остался с Катей и Лёхой.

— Ну что, как думаешь? — спросила Катя. — Получится?

— Получится, — Владимир кивнул. — Люди правильные. Материал правильный. Настрой правильный.

— А ты? — Лёха посмотрел на него внимательно. — Ты-то сам готов?

Владимир задумался. Готов ли он? Впервые в жизни — и в прошлой, и в этой — он снимал настоящее кино. Не клип на продажу, не коммерцию. А то, во что верил.

— Готов, — сказал он твёрдо. — Более чем.

— Тогда вперёд! — Катя улыбнулась. — Мы с тобой.

Они вышли из столовой втроём. Впереди была работа — репетиции, съёмки, монтаж.

Но сегодняшний обед показал главное: команда сложилась. Люди поверили. Горят.

А это уже половина успеха.

Владимир шёл по студии, чувствуя лёгкость в груди.

Владимир вышел со студии в половине седьмого. Вечер был тёплый, воздух напоён запахом сирени и свежескошенной травы. Он шёл к мосту быстрым шагом, в кармане — маленький свёрток. Зашёл в магазин по дороге, купил печенье. Простое, овсяное, но свежее.

Алина стояла у перил в том же месте. Сегодня на ней было светло-голубое платье, волосы распущены. Увидела Владимира, улыбнулась.

— Пришёл.

— Всегда прихожу, когда обещаю.

Он протянул свёрток:

— Вот. К чаю.

Алина развернула, посмотрела:

— Печенье! Володя, да ты меня совсем балуешь.

— Хочу баловать.

Она спрятала печенье в сумку, взяла его под руку:

— Погуляем?

— Погуляем.

Они пошли вдоль реки — медленно, наслаждаясь вечером. Солнце садилось, окрашивая небо в персиковый и розовый. Вода отражала закат.

— Как прошла читка? — спросила Алина.

— Хорошо. Актёры молодцы, текст зазвучал. Директор одобрил.

— Значит, скоро снимать начнёте?

— Через неделю репетиций. Потом съёмки.

Алина остановилась, посмотрела на него:

— Я горжусь тобой. Правда. Ты делаешь то, что любишь. Это редкость.

— А ты? Натюрморт сдала?

— Сдала. — Она засмеялась. — Преподаватель похвалил. Сказал, что груши как живые.

— Значит, талантливая.

— Может быть. — Она снова взяла его под руку. — Знаешь, а мне после того натюрморта захотелось рисовать что-то другое. Живое. Людей, моменты.

— Рисуй.

— Хочу тебя нарисовать.

Владимир удивлённо посмотрел на неё:

— Меня?

— Тебя. — Алина смущённо улыбнулась. — Когда ты говоришь о кино — у тебя особенное лицо. Сосредоточенное, но светлое. Хочу поймать это.

— Когда хочешь?

— Скоро. Может, на выходных?

— Хорошо.

Они дошли до маленького сквера, где в прошлый раз сидели на скамейке. Но сегодня не сели. Просто стояли под старой липой, смотрели на закат.

— Володя, — сказала Алина тихо, — а можно я что-то скажу?

— Конечно.

Она помолчала, подбирая слова:

— Мне с тобой... легко. Я не боюсь. Не стесняюсь. Будто знаю тебя сто лет.

Владимир обнял её за плечи:

— Мне тоже легко. Как будто нашёл то, что искал, хотя и не знал, что ищу.

Алина прислонилась к нему, положила голову на грудь. Они стояли, обнявшись, слушая тишину. Ветер шелестел листвой. Где-то вдалеке смеялись дети.

— Володя, — Алина подняла голову, посмотрела на него, — хочешь зайти ко мне? На чай?

Владимир замер. Понял, что это значит. Не просто чай.

— Ты уверена?

— Уверена. — Она смотрела прямо, без стеснения. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Не просто на прогулке. Рядом.

Он поцеловал её — медленно, нежно. Она ответила, обняла за шею.

— Тогда пойдём, — сказал он тихо.

***

Алина жила в коммуналке на третьем этаже старого дома. Маленькая комната — кровать у окна, стол с мольбертом, полки с книгами. Пахло красками и скипидаром.

Она зажгла керосиновую лампу — электричество берегли. Тёплый свет разлился по комнате.

— Садись, — Алина кивнула на стул. — Сейчас чай вскипячу.

Владимир сел, смотрел, как она хлопочет. Доставала чашки, заваривала чай, раскладывала печенье на тарелку. Домашняя, простая, настоящая.

Они пили чай молча. Алина сидела на краешке кровати, Владимир — на стуле. Между ними метр расстояния, но казалось — километры.

— Алина, — сказал он наконец, — если ты передумала... я могу уйти.

— Не передумала. — Она поставила чашку, подошла к нему. — Просто... волнуюсь.

— Я тоже.

Она села на его колени — легко, доверчиво. Обняла за шею.

— Володя, я... я давно ни с кем не была. С самой войны.

— Не важно.

— Важно. — Она посмотрела ему в глаза. — Хочу, чтобы ты знал. Ты для меня не просто... ты важен.

Владимир обнял её крепче: