Режиссёр из 45г

Глава 16

Володя встретил Алину у Пушкинской площади в шесть вечера. Она стояла у памятника в светлом платье, с альбомом под мышкой, и когда увидела его, улыбнулась так, что у него перехватило дыхание.

— Здравствуй, — она поднялась на цыпочки, поцеловала его в щёку.

— Здравствуй, — Володя обнял её, вдохнул запах лаванды и красок. — Соскучился.

— Я тоже. Целый день не виделись — вечность просто.

Они пошли по бульварам, не спеша, держась за руки. Вечерняя Москва была прекрасна — июньское солнце клонилось к закату, окрашивая всё в золотистые тона. На скамейках сидели старики, играя в домино. Дети бегали с воздушными шарами. Молодые пары прогуливались, как и они. Где-то играл уличный музыкант на аккордеоне — старый вальс, протяжный и немного грустный.

— Как прошёл день? — спросила Алина.

Володя рассказывал — про встречу с директором, про разрешение на съёмки, про то, как они с оператором объезжали локации. Алина слушала, прижавшись к его плечу, изредка кивая.

— Значит, с понедельника снимаете? — она посмотрела на него снизу вверх. — Ты же будешь занят с утра до ночи.

— Буду, — признал Володя. — Но вечера у меня твои. Всегда.

Она улыбнулась, сжала его руку крепче.

Они свернули на Тверской бульвар. Липы стояли в полном цвету, и воздух был напоен их сладким, чуть дурманящим ароматом. Алина остановилась, запрокинула голову, вдыхая:

— Как пахнет... Я обожаю липу. Это же запах лета, Москвы, дома.

— Дома, — повторил Володя задумчиво.

Алина посмотрела на него:

— Ты о чём задумался?

Он молчал секунду, потом вдруг сказал:

— Алина, а пойдём ко мне домой.

Она удивилась:

— К тебе? Но ты же в коммуналке живёшь...

— Именно, — Володя повернулся к ней. — Я хочу познакомить тебя с матерью.

Алина побледнела, остановилась:

— С матерью? Володя, но... но я не готова... Я не знаю, что говорить, как себя вести...

— Просто будь собой, — Володя взял её за руки. — Мама хорошая. Она уже знает о тебе. Я рассказывал. Она хочет познакомиться. И я... — он помолчал, — я хочу, чтобы вы встретились. Ты самая важная для меня женщина. И она самая важная. Вы должны знать друг друга.

Алина кусала губу. В глазах плескался страх, волнение, но и что-то ещё — надежда, может быть.

— Хорошо, — наконец сказала она тихо. — Пойдём.

Они шли молча. Алина явно нервничала — поправляла платье, волосы, теребила альбом. Володя тоже волновался, хотя и пытался не показывать. Две самые дорогие женщины в его жизни встретятся. Что, если не понравятся друг другу?

У подъезда Алина остановилась:

— Подожди. Как я выгляжу? Нормально?

— Прекрасно выглядишь, — Володя поцеловал её в лоб. — Не волнуйся. Всё будет хорошо.

Они поднялись по знакомой скрипучей лестнице. Володя открыл дверь в коммуналку. Из кухни доносились голоса — Клавдия и Пётр Иванович о чём-то спорили. Запахло борщом и жареным луком.

— Мам! — позвал Володя. — Я пришёл! И гостью привёл!

Из кухни выглянула Анна Фёдоровна. Увидела Алину, вытерла руки о фартук и улыбнулась — широко, тепло, по-матерински:

— Ох, батюшки! Так вот она какая! Проходите, проходите, милые!

Алина неуверенно шагнула в коридор. Анна Фёдоровна подошла, взяла её за руки, оглядела:

— Какая ты красивая, деточка. Володя не обманул. Очень красивая.

— Здравствуйте, — Алина смутилась. — Я Алина. Очень приятно.

— Анна Фёдоровна, — мать обняла её, прижала к себе. — Ох, какая ты худенькая-то. Небось, не ешь ничего, всё за рисованием сидишь?

— Как вы узнали? — Алина удивилась.

— А Володя рассказывал, — Анна Фёдоровна повела их на кухню. — Что ты художница, что рисуешь всё время. Иди, иди, садись. Я как раз ужин готовлю. Останетесь?

— Мам, мы не хотели мешать...

— Какое мешать! — Анна Фёдоровна замахала руками. — Садитесь оба! Сейчас я вам такой ужин накрою!

Она засуетилась у плиты. Володя и Алина сели за стол. Алина всё ещё нервничала, комкая край платья. Володя накрыл её руку своей, сжал успокаивающе.

В кухню заглянул Пётр Иванович:

— О, Володя! И барышню привёл. Здравствуй, милая.

— Здравствуйте, — Алина встала, чуть поклонилась.

— Сиди, сиди, — Пётр Иванович махнул рукой. — У нас тут просто. Анна Фёдоровна, дай-ка я тебе помогу.

— Иди, иди, Петрович, в свою комнату, — отмахнулась Анна Фёдоровна. — Тут дел на пять минут.

Пётр Иванович исчез. Клавдия высунулась из-за двери, окинула Алину любопытным взглядом, прыснула и тоже ушла. Володя знал — через пять минут вся коммуналка будет в курсе, что он привёл девушку домой.

Анна Фёдоровна поставила на стол миску с борщом, хлеб, сало, солёные огурцы, масло. Разлила борщ по тарелкам — густой, красный, с большим куском мяса и сметаной.

— Ешьте, не стесняйтесь, — она села напротив. — Алиночка, ты борщ любишь?

— Очень люблю, — Алина взяла ложку. Попробовала, и лицо её просветлело. — Боже мой, как вкусно! Я такого давно не ела!

— Ешь, ешь, деточка, — Анна Фёдоровна сияла. — Я могу ещё добавить, если хочешь.

Они ели молча. Алина явно наслаждалась — борщ был и правда отменный, как могла приготовить только мать. Володя смотрел на них двоих — на мать, которая с нескрываемой нежностью поглядывала на Алину, и на Алину, которая постепенно расслаблялась, перестала нервничать.

— Алиночка, — заговорила Анна Фёдоровна, когда все доели, — а расскажи мне о себе. Володя говорил, что ты в училище учишься?

— Да, на третьем курсе, — Алина кивнула. — Художественное училище. Скоро защита диплома.

— И что рисуешь? Портреты? Пейзажи?

— Разное, — Алина оживилась. — Сейчас работаю над серией городских пейзажей. Москва после войны. Хочу передать... как бы это сказать... надежду. Город разрушен, но люди строят, восстанавливают, живут. Вот это и хочу показать.

Анна Фёдоровна слушала, кивая:

— Умница. Доброе дело делаешь. Людям сейчас нужна надежда. Нужно видеть, что жизнь продолжается.

— Вот именно, — Алина улыбнулась.

— А родители у тебя есть, деточка?

Алина потупилась:

— Нет. Погибли давно. В тридцать седьмом. Бабушка воспитывала, но она умерла в эвакуации. Я одна.

Анна Фёдоровна охнула, встала, обошла стол, обняла Алину:

— Ох, сироточка ты моя... Бедная девочка. Одна-одинёшенька.

Алина прижалась к ней, и Володя увидел, как в её глазах блеснули слёзы:

— Я привыкла уже. Давно одна живу.

— Ну нет, — Анна Фёдоровна гладила её по голове. — Теперь ты не одна. Теперь у тебя есть Володя. И есть я. Будешь ко мне приходить, как к родной матери. Я тебе и борща наварю, и пирогов напеку, и рубашки постираю, если надо.

Алина тихо всхлипнула. Володя почувствовал, как у него самого к горлу подступил комок. Вот она, настоящая материнская любовь — без слов, без расспросов, просто принять чужого ребёнка как своего.

Анна Фёдоровна вернулась на своё место, достала платок, вытерла глаза:

— Ладно, хватит слёзы лить. Давайте лучше чай пить. Я пирожки вчера пекла с яблоками. Володя их любит с детства.

Она поставила на стол чайник, тарелку с пирожками. Разлила чай по чашкам, положила в каждую ложку мёда.

— Алиночка, а Володя тебе про себя рассказывал? Какой он был в детстве?

— Мам, — Володя покраснел, — зачем...

— А что зачем? — Анна Фёдоровна лукаво улыбнулась. — Пусть девочка знает, за кого замуж выходить собирается.

— Мам!

Алина засмеялась — впервые за вечер звонко, искренне:

— Я хочу послушать!

— Вот и я говорю — надо, — Анна Фёдоровна устроилась поудобнее. — Значит, так. Володя в детстве был мальчишка хулиганистый. Тихий, вроде, а проказ натворит — мама не горюй.

— Мам, ну пожалуйста...

— Тише, сынок, не перебивай, — она махнула рукой. — Помню, было ему лет шесть. Решил он, значит, курицу покормить. Ну думаю — молодец, заботливый растёт. А он взял — и кошку нашу, Мурку, понимаешь, в курятник запустил. Думал, она с курами подружится.

Алина прыснула в кулак.

— А в итоге что? — продолжала Анна Фёдоровна. — Кошка кур распугала, курицы взлетели, перья летят, квохчут на весь двор. Мурка сама испугалась, на забор забралась, слезть боится. А Володя стоит и плачет — думал, подружатся, а они разругались.

Володя закрыл лицо руками:

— Мам, зачем ты это рассказываешь...

— А чтобы знала девушка твоя, что у тебя фантазия буйная с детства была, — Анна Фёдоровна смеялась. — Или вот ещё. Лет восемь ему было. Пошёл в школу. Учительница задание даёт — написать сочинение «Как я провёл лето». А он что написал, как думаешь?

— Что? — Алина наклонилась вперёд, заинтересованно.

— Написал, что летал на луну! — Анна Фёдоровна всплеснула руками. — Серьёзно так написал — построил ракету из ящиков, полетел, встретил там лунных зайцев, поговорил с ними, вернулся обратно. Учительница в шоке была. Вызвала меня в школу, говорит: «Анна Фёдоровна, у вашего сына с головой всё в порядке?»

Алина хохотала, держась за живот. Володя сидел красный как рак:

— Мне было восемь лет! Я думал, сочинение — это когда придумываешь!

— Ну да, придумал ты, — мать покачала головой. — Так придумал, что потом полшколы на переменах просили продолжение рассказать — что ещё на луне видел.

— Господи, — Володя простонал.

— А потом, — Анна Фёдоровна не унималась, — в институте учился, стихи писал. Ох, какие стихи! Вот принесёт, бывало, почитает вслух. Про любовь всё, про страдания. А любви-то у него ещё не было! Шестнадцать лет пацану, откуда любовь? Но страдает, изображает. Ходит по комнате, волосы треплет, стонет: «О, как мне тяжко! О, как мне больно!»

Алина уже не могла сдержаться, смеялась в голос. Володя тоже улыбался, хоть и смущался:

— Мам, ты меня совсем опозорить решила?

— Да какой позор, сынок, — Анна Фёдоровна погладила его по руке. — Это же детство. Все через это проходят. Зато теперь Алиночка знает, что ты у меня романтик с детства был. И фантазёр. И добрый — помнишь, как ты котёнка домой притащил? Насквозь мокрого, грязного. Говоришь: «Мама, он замёрзнет, надо спасти!» И мы его отмыли, обогрели, молоком напоили. Потом соседям отдали, у нас уже кошка была.

— Это было, — признал Володя тихо.

Анна Фёдоровна посерьёзнела, взяла Алину за руку:

— Володя у меня хороший. Добрый, честный, трудолюбивый. Да, мечтатель, да, голова в облаках бывает. Но сердце у него золотое. Он тебя не обидит. Будет беречь, любить, заботиться. Я это знаю.

Алина смотрела на Володю влажными глазами:

— Я тоже это знаю.

Они сидели за столом ещё долго. Анна Фёдоровна рассказывала истории — смешные, трогательные, бытовые. О том, как Володя в школе учился, как друзей домой приводил, как первый раз на фронт уходил — стоял на пороге, обнимал мать, обещал вернуться. И вернулся.

Алина слушала, изредка вставляя вопросы. Володя сидел, держа её за руку под столом, и чувствовал невероятное тепло. Две самые дорогие женщины сидят рядом, разговаривают, смеются. Это и есть семья. Это и есть дом.

Когда часы на стене пробили девять, Алина встала:

— Анна Фёдоровна, мне, наверное, пора. Поздно уже.

— Да, конечно, деточка, — мать тоже поднялась. — Володя, проводи девушку. И смотри, чтобы до дома довёл, не бросил на полдороге.

— Мам, что ты говоришь...

— А я проверю! — Анна Фёдоровна погрозила пальцем. — Алиночка, приходи ещё. Приходи в любое время. Я всегда рада. Будешь мне как дочка.

Алина обняла её — крепко, по-настоящему:

— Спасибо вам. За всё. Я обязательно приду.

Они спустились по лестнице, вышли на улицу. Было темно, луна висела над крышами, где-то лаял пёс. Алина прижалась к Володе:

— Твоя мама... она чудесная. Такая добрая, тёплая. Я влюбилась в неё.

— Она в тебя тоже влюбилась, — Володя обнял её. — Видел, как смотрела.

— Володя, — Алина остановилась, посмотрела ему в глаза, — у меня так давно не было ощущения дома. Семьи. А сегодня... сегодня я почувствовала. Спасибо тебе.

Он поцеловал её — нежно, долго, не обращая внимания на редких прохожих.

— Это теперь твой дом тоже, — прошептал он. — И моя мать — твоя мать. Мы семья.

Они дошли до дома Алины, долго прощались на пороге. Наконец Алина ушла в подъезд, помахав на прощание.

Володя шёл обратно и улыбался. День был хорошим. Очень хорошим. Всё складывалось — работа, любовь, семья.

Когда он вернулся домой, мать ещё не спала. Сидела на кухне, пила чай.

— Довёл? — спросила она.

— Довёл.

— Хорошая девочка, — Анна Фёдоровна кивнула. — Правильная. Видно, что любит тебя. И ты её любишь.

— Люблю, мам. Очень.

— Вот и женись, — просто сказала она. — Чего тянуть? Война кончилась, жизнь начинается. Женись, детей рожайте. Я внуков хочу нянчить.

Володя засмеялся:

— Мам, мы только месяц знакомы!

— И что? — она посмотрела на него серьёзно. — Твой отец мне на третий день знакомства предложение сделал. Я согласилась. И прожили мы с ним счастливо, пока Господь не забрал его. Если любишь — не тяни. Жизнь короткая.

Володя задумался. А ведь мать права. Зачем ждать? Он знает, что любит Алину. Знает, что хочет быть с ней всегда. Знает, что она — та самая.

— Подумаю, мам, — сказал он тихо.

— Думай, думай, — она встала, поцеловала его в лоб. — Спокойной ночи, сынок. Спи хорошо.

Володя лёг в постель и долго не мог уснуть. Думал об Алине, о матери, о том вечере. Думал о будущем — о свадьбе, о детях, о доме, где они будут жить вместе.

Володя приехал на студию к восьми утра. Солнце уже поднялось высоко, обещая жаркий день. У проходной его встретил Иван Степаныч:

— Доброе утро, Владимир Игоревич! Ваши уже все в сборе. С семи копошатся.

— Все? — Володя удивился. — Кто все?

— Да почти вся команда. Иван Кузьмич декорации готовит, Лёха звук проверяет, Коля туда-сюда бегает. Вера Дмитриевна актёров в костюмерную загнала — последнюю примерку делает.

Володя ускорил шаг. Студия уже жила полной жизнью — везде были люди, везде что-то происходило. Он направился сначала к декорационному цеху.

Иван Кузьмич стоял посреди огромного помещения, заставленного фанерными конструкциями, досками, банками с краской. Вокруг него суетились трое рабочих в комбинезонах.

— Иван Кузьмич! — окликнул Володя.

Декоратор обернулся, вытер пот со лба:

— А, Владимир Игоревич! Как раз вовремя. Смотрите, что мы сделали.

Он отвёл Володю к углу цеха. Там стояла декорация почтового отделения — стойка, стеллажи с ящиками, даже почтовые весы.

— Это на случай, если погода подведёт, — объяснил Иван Кузьмич. — Вы хотели натурные съёмки, но лучше подстраховаться. Если дождь пойдёт, сможем в павильоне снять.

Володя обошёл декорацию, потрогал стойку — крепкая, основательная.

— Отличная работа. А это что?

— Это лавочка для сцены с гармонистом, — Иван Кузьмич показал на простую деревянную скамейку. — Специально состарил — потёртости сделал, краску облупил. Будет как настоящая старая.

— Молодец. Когда всё будет готово?

— К завтрашнему дню. Мы тут с ребятами ночевать останемся, если надо. Всё доделаем.

— Спасибо, — Володя пожал ему руку. — Очень ценю.

Он вышел из цеха, направился к третьему павильону. По дороге встретил Колю, который бежал с каким-то списком в руках:

— Владимир Игоревич! — Коля затормозил. — Вот, смотрите! Я всё распланировал!

Он сунул Володе лист бумаги, исписанный мелким почерком. Володя пробежался глазами — график перемещений по локациям, время прибытия, время отъезда, расчёт, сколько плёнки понадобится на каждую сцену.

— Коля, это же... это профессиональная работа!

— Я всю ночь делал, — Коля покраснел от удовольствия. — Хотел, чтобы всё было чётко. Чтобы не было накладок.

— У тебя получилось. Молодец. Размножь это, раздай всем.

— Уже размножил! — Коля достал из-под мышки пачку таких же листов. — Каждому по экземпляру!

Володя похлопал его по плечу:

— Ты у меня лучший ассистент, Коля.

Парень просто засиял.

В третьем павильоне царил контролируемый хаос. Лёха со своим помощником — молодым парнем по имени Гриша — возились с оборудованием. Микрофоны были разложены на столе, провода змеились по полу, записывающее устройство гудело.

— Лёха, как дела? — Володя подошёл.

— Да нормально, — Лёха вытер руки тряпкой. — Проверяю всё по третьему разу. Один микрофон фонил — нашёл причину, исправил. Провода новые поставил. Записывающее откалибровал. Всё будет работать как часы.

— Отлично. А в понедельник готов?

— Готов, — Лёха кивнул. — Владимир Игоревич, я тут подумал. В финальной сцене с оркестром звук будет сложный — много инструментов, много людей. Может, стоит дополнительный микрофон поставить?

Володя задумался:

— Сколько у нас всего?

— Три.

— Поставим два на оркестр, один на актёров. Справишься?

— Справлюсь. Гриша мне поможет.

Гриша, услышав своё имя, кивнул, не отрываясь от проводов.

Володя обошёл павильон. Катя-монтажница сидела за столом, склонившись над бумагами. Перед ней лежали раскадровки, схемы, расчёты.

— Катя, доброе утро.

Она подняла голову, поправила очки:

— Доброе утро, Владимир Игоревич. Смотрите, я расписала монтажный план. Вот здесь первая сцена — встреча. Я рассчитала, сколько плёнки уйдёт, если снимать три дубля. Вот здесь сцена поисков — там много мелких кадров, монтаж будет дробный. Я всё просчитала.

Володя взял листы, изучил. Катя проделала огромную работу — каждая сцена расписана подробно, с учётом хронометража, количества дублей, монтажных склеек.

— Катя, это превосходно. Ты будущий режиссёр, я серьёзно.

Она смутилась:

— Да что вы... Я просто хочу, чтобы всё получилось.

— Получится. С такой подготовкой обязательно получится.

В павильон вошёл Пётр Ильич Ковалёв — оператор. Он тащил на плече футляр с камерой, под мышкой держал треногу.

— Владимир Игоревич, здравствуйте! — он опустил груз на пол, отдуваясь. — Принёс камеру. Думаю, надо пристреляться — проверить, как она в разных условиях работает.

— Правильно думаете. Может, сейчас съездим на локацию? Посмотрим на Арбат при утреннем свете?

— Давайте. Как раз время подходящее — часов в восемь-девять там хороший свет будет. В понедельник примерно так же снимать будем.

— Отлично. Коля! — Володя позвал ассистента. — Организуй машину!

— Есть! — Коля бросился к двери.

Через десять минут они уже ехали на Арбат — Володя, Ковалёв и Иван Кузьмич, которого взяли, чтобы на месте уточнить детали. Машина тряслась на ухабах, солнце било в глаза, но настроение было приподнятое.

На Арбате было оживлённо — трамваи ходили, люди спешили на работу, дворники подметали. Ковалёв достал камеру, установил на треногу, начал смотреть в видоискатель.

— Свет хороший, — бормотал он, прищуриваясь. — Мягкий, рассеянный. Тени не резкие. Вот здесь будет отлично — общий план улицы. Петя идёт с той стороны...

Володя стоял рядом, представляя кадр. Вот Петя идёт по солнечной стороне улицы, насвистывает. Камера следует за ним. Потом видим Катю — она спешит, несёт сумку. Камера переключается на неё. Потом оба входят в кадр — встреча.

— Пётр Ильич, а можем мы сделать вот так, — Володя показал руками, — камера сначала на Пете, крупный план. Потом панорама — и видим Катю вдалеке. Потом наезд на Катю. А потом оба в кадре, средний план.

Ковалёв кивал:

— Можем. Понадобится несколько точек съёмки. Тут треногу поставим, тут поставим, тут поставим. Потом на монтаже склеим.

— Сколько времени займёт?

— Если три дубля на каждую точку... часа два-три. С учётом переставления камеры.

— Укладываемся, — Володя записал в блокнот. — Иван Кузьмич, а лужу где делаем?

Декоратор прошёлся, присматриваясь:

— Вот здесь, — он показал на участок асфальта. — Видите, тут небольшое углубление. Нальём воды — будет естественная лужа. Накануне вечером сделаем, к утру как раз подсохнет до нужного состояния.

— Отлично.

Они провели на Арбате больше часа, обходя место съёмки, прикидывая углы, замеряя расстояния. Ковалёв делал пробные кадры через видоискатель, Володя записывал заметки, Иван Кузьмич чертил схему в своём блокноте.

Когда вернулись на студию, было уже одиннадцать. Володя сразу направился в костюмерную — надо было проверить, как идёт последняя примерка.

В костюмерной Вера Дмитриевна командовала как генерал. Зина стояла на небольшом возвышении в своём почтальонском платье. Вера Дмитриевна крутилась вокруг неё с иголками в зубах, подкалывая подол.

— Стой ровно, деточка, не ерзай! — бормотала она сквозь иголки.

— Я стою, Вера Дмитриевна, — Зина послушно замерла.

Николай Фёдорович сидел на стуле в углу, уже одетый в свой костюм — серый пиджак, тёмные брюки, белая рубашка. Выглядел точно как Петя.

— Владимир Игоревич! — Вера Дмитриевна увидела его, выплюнула иголки в руку. — Смотрите, как хорошо получилось!

Володя обошёл Зину кругом. Платье сидело идеально — по фигуре, но не обтягивало. Выглядело поношенным, но опрятным. Голубой платок был повязан аккуратно.

— Прекрасно. Зина, ты выглядишь настоящей почтальоншей.

— Правда? — она неуверенно улыбнулась. — Я думала, может, слишком просто...

— Именно так и надо, — Володя покачал головой. — Простота — это правда. А праздничное платье?

Вера Дмитриевна достала с вешалки кремовое платье:

— Вот. Померить не успели ещё.

— Зина, переодевайся.

Зина ушла за ширму. Вера Дмитриевна подошла к Володе, говоря тихо:

— Хорошая девочка. Старательная. Я ей платье подгоняла — она стояла час, ни разу не пожаловалась. Не то что некоторые актрисы, что у нас бывают — те через пять минут ныть начинают.

— Зина не актриса. Она простой человек. Потому и искренняя.

Зина вышла из-за ширмы в кремовом платье. И Володя ахнул. Она преобразилась — из уставшей почтальонши превратилась в нежную девушку, идущую на первое свидание.

— Вера Дмитриевна, вы волшебница, — искренне сказал он.

— Да ладно вам, — старая женщина смахнула слезу. — Просто работу делаю. Вот только подол ещё подшить надо...

— Подошьёте. Времени достаточно.

Володя повернулся к Николаю:

— Николай Фёдорович, встаньте. Пройдитесь.

Николай встал, прошёлся по костюмерной. Двигался естественно — костюм сидел хорошо, не стеснял движений.

— Отлично. Вера Дмитриевна, у вас всё под контролем?

— Всё, Владимир Игоревич. К понедельнику всё будет готово. И эти костюмы, и для второстепенных ролей.

— Спасибо вам огромное.

Володя вышел из костюмерной. День набирал обороты. Нужно было проверить ещё массу вещей — реквизит, транспорт, согласовать с оркестром...

Он шёл по студии, и навстречу попадались люди — кто-то кивал, кто-то здоровался, кто-то спрашивал совета. Студия жила, работала, создавала.

В столовой Володя встретил всю команду — Лёху, Катю, Колю, Ковалёва, Громова-сценариста. Они сидели за одним столом, обедали щами и кашей, обсуждая детали.

— Владимир Игоревич, садитесь! — Лёха подвинулся, освобождая место.

Володя сел, взял поднос с едой. Ел и слушал, как команда обсуждает план съёмок:

— ...значит, в понедельник начинаем с Арбата. Сцена встречи. Если успеем за первую половину дня, после обеда переезжаем на Маросейку — сцена в почтовом отделении...

— ...а звук я буду писать одновременно с картинкой. Если что-то пойдёт не так, потом можем перезаписать...

— ...плёнки хватит, я просчитала. Главное — не тратить на дубли больше трёх раз...

Володя слушал и чувствовал гордость. Вот она, настоящая команда. Профессионалы, которые знают своё дело, которые горят проектом.

После обеда он собрал всех в павильоне:

— Друзья, сегодня пятница. Завтра, в субботу, у нас финальный прогон с актёрами. Всё отрепетируем ещё раз, уточним детали. В воскресенье — выходной. Отдыхаем, набираемся сил. А в понедельник — съёмки. Настоящие съёмки. Все готовы?

— Готовы! — хором ответили.

— Вопросы есть?

— Владимир Игоревич, — подняла руку Катя, — а если погода подведёт? Дождь пойдёт?

— У нас есть запасной план. Иван Кузьмич построил декорации. В крайнем случае снимем в павильоне. Ещё?

— А если актёры волноваться будут? — спросил Коля. — Зина вчера говорила, что боится камеры.

— Я с ними поработаю, — Володя успокоил. — Завтра на прогоне будет камера. Пусть привыкнут. Пётр Ильич, можете завтра принести камеру?

— Конечно. Поставим на треногу, пусть смотрятся, привыкают.

— Отлично. Ещё вопросы?

Вопросов больше не было.

— Тогда за работу. Сегодня доделываем последние приготовления. Завтра прогон. Понедельник — съёмки.

Все разошлись. Володя остался в павильоне, присел на стул, достал блокнот. Начал записывать план на завтра — какие сцены репетировать, в каком порядке, сколько времени на каждую.

В дверь постучали. Вошёл Борис Петрович — директор. Он держал в руках папку с документами.

— Владимир Игоревич, не помешаю?

— Нет, конечно. Проходите, Борис Петрович.

Директор сел напротив, положил папку на стол:

— Хотел лично передать. Это разрешения на съёмки в городе. На Арбате, в парке, на Маросейке. Всё согласовано, все печати стоят.

Володя открыл папку, пробежался глазами — действительно, все документы в порядке.

— Спасибо огромное.

— Не за что, — Борис Петрович закурил. — Как настроение? Готовы?

— Готовы. Команда работает отлично. Все горят, все стараются.

— Вижу, — директор кивнул. — Я сегодня по студии ходил, смотрел. Везде ваши люди — кто декорации готовит, кто технику проверяет. Энергия чувствуется. Это хороший знак.

— Я думаю, у нас получится.

— Я тоже так думаю, — Борис Петрович встал. — Ладно, не буду мешать. Работайте. Если что понадобится — обращайтесь.

Когда директор ушёл, Володя ещё раз просмотрел все документы, все планы, все списки. Кажется, они ничего не забыли. Всё готово.

День пролетел незаметно. К вечеру все устали, но это была приятная усталость — усталость от продуктивной работы. Володя отпустил всех домой в шесть часов:

— Идите, отдыхайте. Завтра встречаемся в десять. Выспитесь хорошенько.

Сам он задержался ещё на час — проверял последние детали, записывал заметки. Когда вышел из павильона, солнце уже садилось. Студия пустела, люди расходились по домам.

Володя шёл к выходу и думал о том, что через три дня начнутся съёмки. Настоящие съёмки. Всё, к чему они готовились эти две недели, воплотится в реальность.

И он был готов.