Режиссёр из 45г

Глава 13

Володя вошёл в павильон ровно в десять. Команда уже собралась — Зина и Николай Фёдорович разминались в углу, повторяя текст, Коля расставлял стулья, Лёха проверял какое-то оборудование, Катя сидела с блокнотом. При виде Володи все оживились.

— Доброе утро! — Володя поздоровался, снимая пиджак. — Как настроение, готовы работать?

— Готовы! — хором ответили актёры.

Володя окинул взглядом павильон. Сегодня он хотел добиться главного — чтобы актёры не играли, а жили. Чтобы каждое движение, каждый взгляд, каждое слово были правдой. Он знал, как это делается. В прошлой жизни, работая с моделями и начинающими актёрами в клипах, он научился вытаскивать из людей искренность, находить ту тонкую грань между игрой и жизнью.

— Сегодня мы будем работать по-другому, — начал он, усаживая всех в круг. — Не просто повторять текст и движения. Мы будем искать правду. Каждой сцены, каждого персонажа. Согласны?

Зина и Николай переглянулись, кивнули.

— Начнём со сцены встречи, — Володя встал в центр круга. — Зина, Николай Фёдорович, давайте сначала сделаем упражнение. Я хочу, чтобы вы прожили момент ДО встречи. Понимаете? Не с того момента, когда вы выходите, а с того, что было за минуту до этого.

— А как это? — Зина не поняла.

Володя подсел к ней:

— Смотри. Катя выходит из почтового отделения. Начальница только что её отругала за опоздание вчера. У Кати болит голова, она плохо спала. В сумке тяжёлые письма и посылки. Она торопится, потому что нужно обойти весь район до обеда. И ещё... — он помолчал, — и ещё ей одиноко. Понимаешь? Она каждый день ходит по одним и тем же улицам, разносит письма людям, которые получают вести от близких. А у неё никого нет. Никто не напишет ей письма. Никто не ждёт.

Зина слушала, прикусив губу. В глазах блеснули слёзы.

— Вот это чувство, — Володя говорил тихо, — вот эту пустоту внутри ты должна почувствовать перед выходом. Чтобы когда ты встретишь Петю, эта встреча стала не просто случайностью, а чудом. Понимаешь разницу?

Зина кивнула:

— Понимаю. Я... я тоже так чувствовала. Когда муж был на фронте. Я получала письма от него, а вокруг видела женщин с похоронками. И каждый раз боялась, что следующее письмо будет последним. И это одиночество... оно было всегда. Даже когда вокруг люди.

— Точно! — Володя сжал её руку. — Вот это и есть Катя. Ты это знаешь. Ты это чувствовала. Просто вспомни, и этого будет достаточно.

Он повернулся к Николаю:

— Теперь ты. Петя возвращается домой. Четыре года на фронте. Он видел смерть, потерял товарищей, научился не привязываться ни к кому, потому что завтра этого человека может не стать. Он отучился чувствовать. Понимаешь? Он стал как... как камень. Твёрдый, закрытый. И вот он дома. Война кончилась. Вокруг мирная жизнь. Люди улыбаются, смеются. А он не может. Он разучился.

Николай кивнул медленно:

— Я помню это. Когда вернулся... я не мог радоваться. Вроде всё хорошо, дома, живой. А внутри пусто. Как будто что-то оборвалось.

— Вот именно, — Володя встал. — И теперь представь. Петя идёт по улице. Насвистывает, потому что так надо — показать, что он в порядке. Но на самом деле внутри пустота. И вдруг он видит девушку. Она роняет письма. Их взгляды встречаются. И что-то внутри него щёлкает. Первый раз за четыре года он чувствует что-то живое. Понимаешь?

Николай сглотнул. В глазах что-то дрогнуло:

— Понимаю.

— Отлично, — Володя отступил. — Теперь попробуем. Но сначала я хочу, чтобы вы сделали одну вещь. Зина, встань здесь. Закрой глаза.

Зина встала в центр, закрыла глаза.

— Теперь вспомни, — Володя говорил негромко, чтобы не мешать ей сосредоточиться, — вспомни тот момент, когда ты чувствовала себя самой одинокой. Когда казалось, что так будет всегда. Просто вспомни. Не говори ничего, просто почувствуй.

Зина стояла неподвижно. Володя видел, как меняется её лицо — расслабляются мышцы, опускаются плечи, на лице появляется выражение глубокой усталости и печали. Через минуту из-под закрытых век потекли слёзы.

— Открой глаза, — тихо сказал Володя.

Зина открыла. Смотрела прямо перед собой, но взгляд был отрешённый, направленный внутрь.

— А теперь возьми воображаемую сумку, — Володя делал знак руками, — тяжёлую, с письмами. Почувствуй вес. И иди. Просто иди, никуда не торопясь. В своём темпе.

Зина взяла воображаемую сумку. Плечо под весом слегка опустилось. Она пошла медленно, усталой походкой. Не актриса на репетиции — живая женщина, измученная одиночеством и бесконечными обязанностями.

— Стоп, — сказал Володя. — Вот это. Запомни это состояние. Это и есть Катя перед встречей.

Зина остановилась, вытерла слёзы:

— Я... я как будто и правда стала ею.

— Потому что ты и есть она, — сказал Володя. — Катя — это ты. Твой опыт, твои чувства. Ты не играешь роль, ты живёшь.

Он повернулся к Николаю:

— Твоя очередь. Встань, закрой глаза. Вспомни фронт. Вспомни самый тяжёлый момент. Когда ты потерял кого-то близкого. Или когда сам думал, что всё, конец. Просто вспомни.

Николай закрыл глаза. Его лицо окаменело. Челюсти сжались. Руки сжались в кулаки. Володя видел, как он дрожит, сдерживая эмоции.

— Не сдерживай, — сказал Володя тихо. — Пусть идёт. Здесь можно.

Николай дрогнул. Из горла вырвался сдавленный стон. Он закрыл лицо руками.

— Было один раз... — голос его дрожал. — Мы с товарищем... Его звали Серёжка. Мы вместе прошли от Сталинграда. Он был как брат. А потом... осколок. Я его держал, а он умирал. И ничего нельзя было сделать. Ничего...

В павильоне стояла тишина. Зина плакала тихо. Катя вытирала слёзы. Даже Лёха отвернулся, чтобы скрыть лицо.

— Открой глаза, — сказал Володя, кладя руку на плечо Николаю. — Ты пронёс это через всю войну. Это груз. Он всегда с тобой. Понимаешь? Петя несёт это каждый день. Этот груз мёртвых товарищей, этой вины выжившего, этой пустоты. И вот он идёт по мирной Москве, насвистывает, притворяется, что всё в порядке. Но внутри — это.

Николай кивнул, не в силах говорить.

— Теперь попробуй пройти, — Володя отступил. — Как Петя. Насвистывай. Но помни, что внутри.

Николай начал насвистывать «Катюшу». Пошёл. Внешне он выглядел бодро, шаг пружинистый, плечи расправлены. Но в глазах была пустота. Мёртвая, холодная пустота.

— Стоп, — Володя остановил его. — Отлично. Запомни это. Это Петя ДО встречи с Катей.

Он хлопнул в ладоши:

— Теперь соединяем. Зина, Николай Фёдорович, встаньте на свои места. Сейчас вы проживёте эту сцену. Не играйте. Просто будьте собой. Вспомните то, что почувствовали только что. И идите навстречу. Начали!

Зина вышла из-за воображаемого угла. Усталая, поникшая, с тяжёлой сумкой. Шла, глядя себе под ноги, погружённая в свои мысли. Николай шёл навстречу, насвистывая, но в глазах была та самая пустота.

Они приблизились. Зина не заметила лужу, шагнула. Остановилась, посмотрела вниз на промокшие ноги. Лицо исказилось — не от злости, а от какого-то глубокого отчаяния. Последняя капля. Она замерла, не поднимая головы, и Володя видел, как её плечи задрожали.

Николай остановился. Смотрел на неё. И вдруг что-то в его лице изменилось. Пустота в глазах сменилась... участием. Живым, настоящим чувством. Он сделал шаг к ней:

— Простите...

Голос звучал не как у актёра, читающего текст. Это был голос человека, который вдруг проснулся от долгого сна и увидел перед собой другого живого человека.

Зина подняла голову. Их взгляды встретились.

И Володя увидел это. То самое мгновение. Когда два одиноких человека узнают друг друга. Не логически, не разумом — душой. Когда между ними вспыхивает невидимая нить.

Зина смотрела на Николая, и слёзы текли по её щекам. Но на лице появилась слабая, неуверенная улыбка. Николай улыбнулся в ответ — виновато, застенчиво, как человек, который разучился улыбаться, но внезапно вспомнил, как это делается.

— Стоп, — прошептал Володя. — Не двигайтесь. Замрите.

Они стояли, глядя друг на друга. Володя медленно обошёл их, наблюдая с разных точек. Вот она, та самая правда. Не игра, не имитация — настоящее чувство.

— Коля, — позвал он ассистента, — запиши. Вот эта мизансцена. Вот это расстояние между ними — три шага. Вот этот угол их тел — Зина чуть отклонена назад, Николай Фёдорович подался вперёд. Вот этот взгляд. Запиши всё.

Коля быстро записывал в блокнот.

— Продолжайте, — сказал Володя. — Зина, роняй письма.

Сцена продолжилась. Зина уронила воображаемые письма, присела. Николай опустился рядом. Они собирали письма в тишине, изредка встречаясь взглядами. Когда их руки коснулись, Зина вздрогнула — так естественно, так правдиво, что Володя понял: это уже не репетиция.

Они доиграли сцену до конца. Катя торопливо собрала письма, пробормотала «спасибо» и убежала. Петя остался стоять, глядя ей вслед. На его лице медленно расплывалась улыбка — живая, настоящая, первая за долгое время.

— Стоп, — сказал Володя и захлопал в ладоши. — Это было прекрасно! Просто прекрасно!

Зина и Николай вышли из образов, посмотрели друг на друга и засмеялись — от облегчения, от радости.

— Владимир Игоревич, — Зина вытирала слёзы, — это было... я не знаю, как описать. Я как будто и правда была там. Я не играла, я жила.

— Вот именно, — Володя подошёл к ним. — Вы нашли правду. И теперь, когда мы будем снимать эту сцену, вы просто вспомните это чувство. И камера увидит.

Николай сидел на стуле, опустив голову:

— Я... извините. Я не думал, что так тяжело будет. Вспоминать.

Володя присел рядом:

— Поэтому хорошие актёры — это смелые люди. Они не боятся нырять в свою боль, в свои переживания. Они отдают себя роли полностью. И вы это сделали. Спасибо вам.

Он дал им несколько минут передохнуть, потом продолжил:

— Теперь поработаем над следующей сценой. Петя ищет Катю по городу. Николай Фёдорович, в этой сцене у нас комедия. Но комедия не значит кривляние. Понимаешь? Смешно не потому что ты паясничаешь, а потому что ситуация абсурдная, а ты в ней абсолютно серьёзен.

— Как это? — Николай не понял.

Володя встал, начал ходить по павильону:

— Смотри. Петя влюбился. С первого взгляда. Ему сорок с лишним лет... нет, подожди, — он спохватился, — ему двадцать восемь. Но он четыре года был на фронте. Отвык от мирной жизни, от девушек, от ухаживаний. И вот он пытается найти эту девушку. У него нет её адреса, нет имени — ничего. Есть только одно: она почтальон. И он носится по Москве, спрашивает у всех подряд.

Володя вдруг изобразил — быстрым шагом подошёл к воображаемому прохожему, козырнул:

— Простите, товарищ! Вы случайно не видели девушку-почтальона? Такую... — он развёл руками, — в синем платке, с сумкой!

Потом сам же ответил за прохожего хриплым голосом:

— Да их тут десять штук, парень! По всему району ходят!

Все рассмеялись. Володя повернулся к Николаю:

— Видишь? Смешно не потому что я клоун, а потому что ситуация абсурдная. Петя ищет девушку по всей Москве, а у него ноль информации. Это и есть комедия. Ты должен быть абсолютно серьёзен, а комедия возникнет сама.

Николай кивнул:

— Понял. Как в жизни — ты делаешь что-то, уверен, что правильно, а оказывается нелепо.

— Точно! — Володя хлопнул в ладоши. — Давай попробуем. Вот эта сцена — почтовое отделение. Петя заходит, видит начальницу. Старая, строгая тётка. Она думает, что он пришёл с жалобой или за посылкой. А он спрашивает про Катю. Поехали!

Володя быстро обозначил пространство — вот стойка, вот начальница. Повернулся к Кате-монтажнице:

— Катя, ты сыграешь начальницу. Не надо специально, просто будь строгой и недовольной.

Катя смущённо встала, подошла к воображаемой стойке. Володя подтолкнул Николая:

— Давай, заходи!

Николай зашёл, снял фуражку. Постоял неловко. Потом подошёл к стойке:

— Здравствуйте...

— Чего надо? — Катя вошла в роль, нахмурилась, говоря хриплым голосом.

— Я тут... ищу одну девушку. Она у вас работает. Почтальоном.

— И что? — Катя скрестила руки на груди.

— Ну... как её найти?

— Имя знаешь?

— Нет...

— Адрес?

— Нет...

— Тогда чего пришёл? — Катя отвернулась. — У меня работы полно, некогда мне!

Николай стоял растерянный, крутил фуражку в руках. Володя видел, что он пытается сыграть смущение, но получается наигранно.

— Стоп, — он подошёл. — Николай Фёдорович, ты сейчас пытаешься показать, что Петя растерян. Не надо показывать. Просто подумай: ты пришёл сюда с надеждой, что тебе помогут. А тебя послали. Что ты чувствуешь?

Николай задумался:

— Обидно. И глупо. Я как идиот — пришёл, а ничего толком сказать не могу.

— Вот! — Володя щёлкнул пальцами. — Вот это и покажи. Не играй растерянность, почувствуй её. Попробуй ещё раз.

Николай вернулся к началу сцены. На этот раз, когда Катя его отшила, он просто стоял, опустив голову, бессильно сжимая фуражку. Не изображал ничего — просто был человеком, который понял, что зашёл в тупик. И это было смешно и трогательно одновременно.

— Отлично! — Володя похлопал его по плечу. — Вот так и будем снимать.

Они репетировали ещё два часа. Володя работал дотошно, оттачивая каждую деталь. Вот здесь Петя должен не просто идти, а бежать — потому что он увидел девушку в синем платке и думает, что это Катя. Вот здесь он должен остановиться и глубоко вздохнуть — потому что осознал, что опять ошибся. Вот в этой сцене с гармонистом он садится не на край лавки, а в самый угол — потому что хочет спрятаться от всего мира.

Володя использовал всё, чему научился в прошлой жизни. Он работал с подтекстом — что герой говорит и что на самом деле думает. Он работал с ритмом — вот эта сцена быстрая, дробная, а вот эта медленная, протяжная. Он работал с композицией кадра — где стоят актёры относительно друг друга, на каком расстоянии, под каким углом.

— Видите, — объяснял он, — кино — это не театр. В театре актёр играет для зала, для зрителей на галёрке. В кино актёр играет для камеры. А камера видит всё — каждый взгляд, каждое движение пальца, каждую мысль, промелькнувшую в глазах. Поэтому в кино нельзя переигрывать. Нужна правда. Маленькая, тихая, но правда.

Катя-монтажница записывала в блокнот всё, что он говорил. Лёха слушал, затаив дыхание. Коля не отрываясь смотрел на работу.

К концу репетиции Володя добрался до финальной сцены — вальса в парке. Он попросил Лёху напеть мелодию, чтобы создать настроение.

— Лёха, ты же знаешь вальсы? Напой что-нибудь.

Лёха смущённо почесал затылок:

— Могу попробовать. «Амурские волны» пойдут?

— Отлично.

Лёха начал напевать — немного фальшиво, но мелодия была узнаваема. Володя повернулся к Зине и Николаю:

— Теперь представьте. Парк Горького. Вечер. Танцплощадка. Вокруг пары кружатся в танце. Играет настоящий оркестр. Петя наконец нашёл Катю. Они стоят напротив друг друга. Молчат. Смотрят в глаза. И между ними столько всего — вся эта неделя поисков, вся эта тоска, вся эта радость встречи. И вот Петя протягивает руку: «Потанцуем?»

Володя сделал паузу, дал им прочувствовать:

— Это не просто приглашение на танец. Это приглашение в новую жизнь. Понимаете? Петя как будто говорит: «Пойдём со мной. Давай начнём всё заново. Вместе.» А Катя, кладя руку на его плечо, отвечает: «Да. Я с тобой. Куда угодно.»

В павильоне стояла тишина. Даже Лёха перестал напевать.

— Вот это, — Володя говорил тихо, — вот это должно читаться в ваших глазах, в ваших движениях. Не нужны слова. Танец скажет всё.

Николай протянул руку Зине:

— Потанцуем?

Зина положила ладонь ему на плечо. Николай обнял её за талию. Лёха снова начал напевать. И они закружились.

Володя смотрел на них и видел не актёров на репетиции. Он видел Петю и Катю — двух людей, которые нашли друг друга в этом огромном мире. Они танцевали неловко, сбиваясь с ритма, но в этой неловкости была такая пронзительная красота, что у Володи защемило в груди.

— Теперь добавим деталь, — сказал он, когда они остановились. — Николай Фёдорович, ты в какой-то момент прижимаешь Катю ближе. Просто чуть сильнее сжимаешь руку на её талии. Почему? Потому что боишься отпустить. Боишься, что она исчезнет, как мираж. Понимаешь?

Николай кивнул:

— Понимаю.

— Зина, ты чувствуешь это. И в ответ кладёшь голову ему на плечо. Доверяешься. Отдаёшься этому моменту полностью. Попробуем?

Они попробовали. И когда Николай прижал Зину ближе, а она положила голову ему на плечо и закрыла глаза, Володя увидел то самое — абсолютную правду, абсолютное доверие, абсолютную близость.

— Стоп, — прошептал он. — Замрите. Коля, запиши эту мизансцену. Вот так мы и будем снимать финал.

В павильон снова зашёл Борис Петрович. Директор стоял у двери, наблюдая. Когда репетиция закончилась, он подошёл к Володе:

— Владимир Игоревич, можно вас?

Они отошли в сторону. Борис Петрович закурил:

— Я смотрю на вашу работу и не перестаю удивляться. Откуда у вас это? Этот подход, эти методы?

Володя пожал плечами:

— Читал много. Станиславский, Эйзенштейн. И... сам пришёл к некоторым вещам. На войне человек много думает.

— Вы работаете с актёрами как психолог, — директор выпустил дым. — Вы не даёте им указаний «встань сюда, скажи так». Вы ведёте их к правде изнутри. Это редкий дар.

— Просто... я хочу, чтобы кино было живым, — Володя посмотрел на Зину и Николая, которые сидели в углу и обсуждали сцену. — Чтобы зрители не видели актёров, играющих роли. Чтобы видели людей, живущих на экране.

— Вот именно, — Борис Петрович кивнул. — Это и есть настоящее кино. Продолжайте работать. Я верю в этот фильм.

Когда директор ушёл, к Володе подошла Катя-монтажница. Она держала блокнот, исписанный мелким почерком:

— Владимир Игоревич, я всё записала. Всё, что вы говорили. Про подтекст, про ритм, про правду. Можно я буду приходить на каждую репетицию? Я хочу учиться у вас.

Володя улыбнулся:

— Конечно, Катя. Приходи. Учись. Потом сама станешь режиссёром, кто знает.

Катя засмеялась:

— Я? Режиссёром? Вы шутите!

— Совсем не шучу, — Володя серьёзно посмотрел на неё. — Ты видишь ритм, чувствуешь эмоцию. Это главное. Остальному можно научиться.

Они разошлись ближе к вечеру. Володя остался в павильоне один, записывая заметки. На душе было спокойно и радостно. Работа шла. Актёры росли прямо на глазах. Фильм начинал обретать форму.

Он посмотрел на часы. Шесть вечера. Алина ждёт. Он быстро собрал бумаги и вышел из павильона.

Впереди был вечер с любимой. А завтра — новая репетиция, новые поиски, новые открытия.

Жизнь была прекрасна.