Режиссёр из 45г

Глава 15

Володя вернулся домой поздно — часов в десять вечера. Поднимаясь по лестнице, он уже слышал голоса из коммуналки — Пётр Иванович читал вслух газету, Клавдия что-то рассказывала, кто-то смеялся. Обычная вечерняя жизнь.

Он открыл дверь и сразу наткнулся на мать. Анна Фёдоровна стояла в коридоре с полотенцем в руках, явно поджидая его. Увидев сына, она всплеснула руками:

— Вот и объявился! А я уж думала — совсем про родную мать забыл!

Володя виновато улыбнулся:

— Мам, ну что ты...

— Что я, что я, — она качала головой, но в глазах плясали весёлые искорки. — Третий день как дома не ночуешь! То на студии пропадаешь до ночи, то... — она многозначительно посмотрела на него, — то у кого-то в гостях задерживаешься.

Володя почувствовал, как краснеют уши. Мать засмеялась, похлопала его по щеке:

— Ладно, ладно, не смущайся. Я рада, Володенька. Очень рада. Пора тебе и личную жизнь устраивать. Сколько можно одному-то.

Она взяла его за руку, потянула на кухню:

— Иди сюда. Я тебе ужин приготовила. Небось опять весь день на ногах, голодный как волк.

На кухне пахло жареным луком и картошкой. На плите стояла сковорода, прикрытая крышкой. Анна Фёдоровна усадила Володю за стол, накрытый клеёнкой в мелкий цветочек, сама засуетилась у плиты:

— Сейчас, сейчас, я тебе драники разогрею. Ты же любишь с детства, помнишь?

Володя кивнул. На самом деле он не помнил — это были воспоминания Владимира Леманского, не его. Но сейчас, сидя за столом в тёплой кухне, вдыхая запах домашней еды, он почувствовал что-то до боли знакомое. То, чего никогда не было в его прошлой жизни.

Дом. Семью. Мать, которая ждёт и заботится.

Анна Фёдоровна достала из печки чугунок, зажгла керосинку под сковородой, положила на неё сливочного масла. Масло зашипело, растекаясь по горячей поверхности. Она достала драники — картофельные оладьи, румяные, аппетитные — и начала разогревать.

— Клавдия сегодня картошки достала, — рассказывала мать, переворачивая драники. — Хорошую, крупную. Я сразу подумала — дай-ка приготовлю Володе. Он, небось, на той своей студии одними щами питается.

— Мам, там кормят хорошо, — Володя улыбнулся.

— Хорошо, хорошо, — она махнула рукой. — А домашнего всё равно ничто не заменит.

Она выложила драники на тарелку — шесть штук, золотистых, хрустящих, пахнущих жареной картошкой и луком. Поставила перед Володей, достала из холодильника сметану — настоящую, густую, домашнюю, которую Пётр Иванович выменял у знакомого из деревни на табак.

— Ешь, не стесняйся, — она села напротив, подперев щёку рукой, и смотрела на сына с нежностью.

Володя взял вилку, отрезал кусок драника. Хрустящая корочка, мягкая картошка внутри, сметана — всё смешалось во рту в божественный вкус. Он прикрыл глаза от удовольствия.

— Мам... это так вкусно...

— Ешь, ешь, — Анна Фёдоровна сияла. — Я ещё чаю поставлю. С мёдом. У нас мёд есть — Зина принесла.

Она встала, поставила чайник на керосинку. Володя ел молча, наслаждаясь каждым кусочком. Анна Фёдоровна хлопотала — достала чашки, ложки, сахарницу, банку с мёдом.

— Володенька, — заговорила она, не оборачиваясь, — а расскажи мне про неё. Про ту девушку.

Володя поперхнулся. Мать обернулась, улыбаясь:

— Что смутился? Я ж мать, всё вижу. Ты весь светишься изнутри. Глаза горят, улыбаешься постоянно. Влюбился, значит.

— Мам, — Володя отложил вилку, — да, есть девушка. Её зовут Алина. Она... она художница. Учится в художественном училище.

— Художница, — Анна Фёдоровна села обратно за стол. — Красивая?

— Очень, — Володя не сдержал улыбки. — Для меня самая красивая.

— А какая она? По характеру?

Володя задумался, подбирая слова:

— Добрая. Умная. Тихая такая, спокойная. Рисует всё время — пейзажи, людей. Любит звёзды. И... — он помолчал, — и одинокая. Сирота. Родители погибли, бабушка умерла. Живёт одна.

Лицо Анны Фёдоровны смягчилось:

— Сироточка... Бедная девочка. — Она помолчала, потом решительно кивнула: — Приведи её к нам. В гости. Познакомь с матерью. Пусть посмотрит, что у тебя семья есть, дом есть. Что она не одна будет.

Володя почувствовал, как к горлу подступил комок. Вот она, эта простая материнская мудрость и доброта.

— Приведу, мам. Обязательно приведу.

— И приведи скоро, — Анна Фёдоровна встала, залила чай в чашки. — Не тяни. Девушка хорошая, видно сразу, раз ты так светишься. Значит, и мне понравится.

Она поставила перед Володей чашку с чаем — крепким, ароматным. Достала банку с мёдом, зачерпнула ложкой густой, тёмный мёд, положила в чай. Мёд медленно растворялся, окрашивая чай в золотистый цвет.

— Пей, — велела мать. — С мёдом чай полезный. От усталости помогает.

Володя отпил. Чай был горячим, сладким, с лёгким медовым привкусом. Тепло разлилось по телу. Он допил драники, отодвинул тарелку, обхватил чашку руками.

— Мам, — сказал он тихо, — спасибо тебе.

— За что, сынок? — Анна Фёдоровна удивилась.

— За всё. За то, что ждала. За то, что... — он не знал, как выразить словами, — за то, что ты у меня есть.

Мать смутилась, отмахнулась:

— Ох, Володя, что ты такое говоришь... Я ж мать твоя. Кому ждать, как не мне?

Она встала, подошла к нему, положила руку на голову, погладила:

— Война тебя изменила, сынок. Ты стал... другой какой-то. Серьёзнее. Глубже. Раньше ты был мальчишка — голова в облаках, стихи всё писал, мечтал. А теперь... мужчина вернулся. С фронта, из огня. И я благодарю Бога каждый день, что ты живой, что вернулся.

Володя почувствовал, как в глазах защипало. Он поднялся, обнял мать. Она была маленькая, худенькая, пахла мылом и борщом. Прижалась к нему, и он почувствовал, как она дрожит.

— Я так боялась, Володенька, — прошептала она срывающимся голосом. — Четыре года боялась каждый день. Каждый раз, когда почтальон приходил, сердце останавливалось. Вдруг похоронка... Но молилась, молилась каждый божий день. И Господь услышал. Вернул мне сына.

— Я здесь, мам, — Володя гладил её по спине. — Я с тобой. И никуда не денусь.

Они стояли так, обнявшись на тесной кухне коммуналки. Где-то капал кран, за окном проехала машина, в коридоре послышались шаги — кто-то из соседей шёл в уборную. Обычная жизнь.

Но для Володи это был момент абсолютного счастья. Впервые в жизни — и в той, прошлой, и в этой — у него была мать. Настоящая, любящая, заботливая мать.

Анна Фёдоровна отстранилась, вытерла глаза платком:

— Ой, что это я... Разнюнилась тут. — Она шмыгнула носом, улыбнулась. — Давай-ка лучше чай допивай, а то остынет.

Они сели обратно за стол. Анна Фёдоровна отпила из своей чашки:

— Так расскажи мне про работу. Как там у тебя на студии? Фильм снимать будешь?

Володя рассказывал — про «Майский вальс», про актёров, про команду, про то, как сегодня подбирали костюмы. Анна Фёдоровна слушала внимательно, кивая:

— Вот и хорошо. Дело по душе нашёл. Это главное в жизни — делать то, что любишь. Твой отец, царствие ему небесное, всегда говорил: если работа в радость, то и жизнь в радость.

— Мудрый был человек, — Володя допил чай.

— Мудрый, — Анна Фёдоровна вздохнула. — Жалко, рано ушёл. Ты его почти не помнишь, малой был. Но он бы тобой гордился. Очень гордился бы.

В дверь кухни заглянула Клавдия — полная соседка с вечно красным лицом:

— Ой, Володя вернулся! Здравствуй, милый! Ну и пропадаешь ты. Мы тут с Анной Фёдоровной уже думали — не женился ли где тайком?

Анна Фёдоровна рассмеялась:

— Не женился, Клава, но невеста есть. Правда, Володь?

Володя покраснел. Клавдия всплеснула руками:

— Ах ты, батюшки! Ну и хорошо, и хорошо! Пора тебе, Володенька, семью заводить. Молодой, красивый, с работой. Самое время.

— Клава, не смущай парня, — Анна Фёдоровна отмахнулась от соседки. — Иди уж, спать пора.

— Иду, иду, — Клавдия скрылась, но из коридора донёсся её голос: — Пётр Иваныч! Слышал? У Володи невеста!

— Слышал, слышал, — прогудел в ответ голос старика. — И хорошо. Молодец, Володя!

Анна Фёдоровна покачала головой:

— Вот такая у нас коммуналка. Все про всех знают, все во все дела суются. Но это и хорошо — как одна семья живём.

— Мне нравится, — искренне сказал Володя. — Здесь уютно.

Мать посмотрела на него с удивлением:

— Раньше ты жаловался на коммуналку. Говорил — тесно, шумно, жить невозможно. А теперь нравится?

— Война многое меняет, мам, — Володя пожал плечами. — После фронта любой дом — счастье.

— Это точно, — Анна Фёдоровна кивнула. — Ладно, сынок, ты устал. Иди спать. А я тут посуду помою.

— Мам, я сам помою, — Володя встал, но она остановила его:

— Ты сиди. Тебе завтра на работу рано. Отдыхай.

Она начала собирать посуду, но Володя всё же помог — вытер тарелки полотенцем, убрал на место. Они работали молча, в приятной тишине.

Когда всё было убрано, Анна Фёдоровна обняла сына:

— Спокойной ночи, Володенька. Спи хорошо.

— Спокойной ночи, мам.

Володя прошёл в свою комнату — маленькую, с кроватью, столом и шкафом. Разделся, лёг. Через тонкую стену слышались звуки коммуналки — кто-то готовился ко сну, Пётр Иванович кашлянул, Клавдия что-то напевала.

Володя лежал в темноте и думал. Вот она, настоящая жизнь. Не та, прошлая — пустая, циничная, одинокая. А эта — наполненная любовью, заботой, смыслом.

У него есть мать, которая ждёт и любит. Есть Алина, с которой он хочет строить будущее. Есть дело, которое приносит радость. Есть команда, с которой хочется работать.

Он получил второй шанс.

И он не собирался его упускать.

Володя закрыл глаза. Последней мыслью перед сном было: «Завтра приведу Алину к матери. Пусть познакомятся. Пусть станут семьёй.»

Он заснул с улыбкой на губах, в тепле и покое родного дома.

Володя проснулся в шесть утра, как обычно — без будильника, по внутренним часам, заведённым ещё на фронте. За окном было светло, солнце уже поднялось, воробьи галдели на подоконнике. Где-то внизу, во дворе, кто-то колол дрова — мерные удары топора отдавались эхом.

Он потянулся, сбросил одеяло, встал. Комната была залита утренним светом — золотистым, тёплым. На стене висела старая фотография — отец в военной форме времён Гражданской войны, молодой, с усами. Володя смотрел на него каждое утро и каждый раз думал о том, какой странной штукой является жизнь.

Он подошёл к окну, распахнул его настежь. Тёплый июньский воздух ворвался в комнату, неся запах липы, свежескошенной травы и утренней Москвы. Володя глубоко вдохнул, потянулся к потолку, размял плечи.

Зарядка. Привычка, от которой он не собирался отказываться.

Он опустился на пол, начал с отжиманий. Раз, два, три... Считал про себя, чувствуя, как мышцы наливаются приятной тяжестью. Пятьдесят отжиманий, потом столько же приседаний, потом упражнения на пресс. Десять минут — и всё тело разогрето, готово к дню.

Володя умылся холодной водой из рукомойника в углу комнаты — брызнул себе в лицо, на шею, на грудь. Вода была ледяной, бодрящей. Он вытерся полотенцем, натянул старые тренировочные штаны и майку, вышел из комнаты.

В коридоре было тихо. Коммуналка ещё спала — даже Пётр Иванович, обычно ранняя птица, похрапывал за своей дверью. Володя на цыпочках прошёл к выходу, осторожно открыл дверь, спустился по лестнице.

Утренняя Москва встретила его прохладой. Солнце уже пригревало, но воздух ещё хранил ночную свежесть. Володя вышел во двор, потянулся ещё раз и побежал.

Лёгкой трусцой он пробежал по улице, свернул к парку. Бежал, не торопясь, наслаждаясь движением. Прохожих было мало — дворник подметал тротуар, старушка несла ведро с водой, рабочий на велосипеде ехал на завод. Володя кивал им, улыбался.

В парке пахло липой — деревья цвели, и сладкий, чуть дурманящий запах наполнял воздух. Володя пробежал круг по аллее, потом ещё один. Дышал ровно, глубоко, чувствуя, как лёгкие наполняются воздухом, как сердце стучит ровно и сильно.

Жить. Просто жить и радоваться этому.

Он вернулся домой через полчаса. В коммуналке уже просыпались — из кухни доносился запах каши, слышались голоса. Володя прошёл в свою комнату, переоделся в домашнее, вышел на кухню.

Анна Фёдоровна стояла у плиты, помешивая кашу в кастрюле. Увидев сына, улыбнулась:

— Бегал опять? Вот молодец. Здоровье беречь надо.

— Доброе утро, мам, — Володя поцеловал её в щёку. — Что на завтрак?

— Каша пшённая, на молоке. Клавдия молока принесла вчера, свежего. И хлеб есть, вчерашний, но ещё мягкий.

Володя сел за стол. Пётр Иванович уже сидел там, прихлёбывая чай из блюдца, читая газету. Увидев Володю, кивнул:

— Здорово, Владимир Игоревич. Как здоровьице?

— Хорошо, Пётр Иванович. Как сами?

— Да помаленьку, — старик отложил газету. — Вот пишут, что скоро карточки отменят. Говорят, к осени, может.

— Дай Бог, — Анна Фёдоровна поставила перед Володей тарелку с кашей. — Надоели эти карточки. Хочется в магазин прийти и просто купить, что надо.

Володя ел кашу, слушая их разговор. Обычное утро в обычной московской коммуналке. Но для него это было счастьем — сидеть за столом с матерью, с соседями, которые стали как семья, пить горячий чай, есть простую еду.

Пётр Иванович ушёл к себе. Клавдия пришла, затараторила что-то про очереди и дефицит. Володя допил чай, решил налить ещё. Потянулся к чайнику на плите и краем глаза заметил что-то на полке у окна.

Книга. Небольшая, в потёртом переплёте, засунутая между банкой с крупой и стопкой тарелок.

Володя достал её, стёр пыль ладонью. Томик стихов. На обложке вытертыми золотыми буквами: "Александр Блок. Стихотворения. 1912 год."

Он осторожно открыл книгу. Страницы пожелтели, пахли старой бумагой. На форзаце надпись чернилами: "Владимиру от отца. Январь 1935 года."

Сердце сжалось. Это отец подарил Володе — настоящему Володе, Владимиру Леманскому — десять лет назад. Когда тому было двадцать, когда он учился на режиссёра, писал наивные стихи, мечтал о кино.

— Таки нашёл, — Анна Фёдоровна подошла, посмотрела через плечо. — Отцовский подарок. Ты его всё время с собой носил, помнишь? В институт, на прогулки. А потом на фронт взял, в вещмешке хранил. Я думала, потерял там. А ты привёз.

— Привёз, — тихо сказал Володя.

— Твой отец Блока любил, — мать вытирала руки о фартук. — Читал вслух по вечерам. Особенно "Незнакомку". Помнишь?

Володя кивнул, хотя не помнил. Но открыл книгу наугад, нашёл "Незнакомку", начал читать про себя:

"И каждый вечер, в час назначенный

(Иль это только снится мне?),

Девичий стан, шелками схваченный,

В туманном движется окне..."

Слова были знакомы — Альберт Вяземский в прошлой жизни тоже читал Блока, в школе, в институте. Но теперь они звучали по-другому. Пронзительнее. Глубже.

— Мам, — Володя поднял голову, — можно я заберу книгу к себе?

— Да забирай, сынок. Твоя она. — Анна Фёдоровна вернулась к плите. — Только береги. Память ведь.

Володя прошёл в свою комнату, сел на кровать, положил книгу на колени. Перелистывал страницы медленно, вчитываясь. Блок писал о любви, о боли, о России. О том, что жизнь прекрасна и трагична одновременно.

"Она пришла с мороза,

Раскрасневшаяся,

Наполнила комнату

Ароматом воздуха и духов..."

Володя вспомнил Алину — как она входит в комнату после прогулки, раскрасневшаяся от холода, от смущения, от радости. И в груди разлилось тепло.

Он закрыл книгу, прижал к груди. Эта вещь прошла через войну, через смерть, через время. И теперь она здесь, в его руках. Память о человеке, в чьём теле он живёт. Память об отце, которого не знал.

Володя встал, подошёл к столу, поставил книгу на полку рядом со сценарием. Две книги — одна из прошлого, другая из будущего. Обе о жизни, о любви, о человеческом.

За окном Москва просыпалась. Трамваи звенели, люди спешили на работу, во дворе дети начинали играть. Обычный день.

Но для Володи он был особенным. Он нашёл ещё одну ниточку, связывающую его с этим миром. Ещё одно доказательство, что он здесь не случайно.

Он посмотрел на часы. Половина восьмого. Через полтора часа на студию. Нужно собираться.

Володя надел чистую рубашку, брюки, начистил ботинки. Взглянул в зеркало — подтянутый, бодрый, с горящими глазами. Человек, который знает, ради чего живёт.

Он вышел из комнаты. Анна Фёдоровна дожидалась его на кухне:

— Володь, я тебе бутерброд завернула. Возьми с собой, в обед съешь.

— Спасибо, мам, — он взял свёрток, поцеловал её. — Я вечером зайду. И... мам, я Алину приведу. Познакомлю.

Лицо Анны Фёдоровны просияло:

— Приводи, сынок. Я буду рада. Очень рада.

Володя ушёл. Спускаясь по лестнице, он думал о том, как много изменилось за эти несколько дней. Он нашёл любовь, нашёл дело, нашёл семью. Нашёл себя.

И всё это только начало.

Впереди была работа, съёмки, творчество. Впереди была жизнь с Алиной. Впереди было столько всего, что захватывало дух.

Володя вышел на улицу, вдохнул полной грудью тёплый июньский воздух и улыбнулся.

Да, жизнь была прекрасна.

И он собирался прожить её так, чтобы не было стыдно.

Володя вошёл на территорию студии в девять утра. Иван Степаныч на проходной махнул рукой:

— Доброе утро, Владимир Игоревич! Борис Петрович вас ищет. Велел, как придёте, сразу к нему.

— К директору? — Володя удивился. — Что-то случилось?

— Да нет, вроде ничего. Просто велел. Идите, идите.

Володя свернул к административному корпусу. Поднялся на второй этаж, постучал в дверь кабинета директора.

— Войдите!

Борис Петрович сидел за массивным столом, заваленным бумагами. Седые волосы были зачёсаны назад, на носу очки. Увидев Володю, он отложил документы, снял очки:

— А, Владимир Игоревич! Проходите, садитесь.

Володя сел в кресло напротив. Борис Петрович откинулся на спинку стула, достал папиросу, закурил. Выпустил дым, посмотрел на Володю внимательно:

— Скажите мне честно. Вы готовы снимать?

Володя растерялся:

— В смысле? Я думал, нам ещё неделю репетировать...

— Вот об этом и хочу поговорить, — Борис Петрович затянулся. — Я вчера заходил в павильон. Смотрел вашу репетицию. Видел, как актёры работают, как вы с ними работаете. И знаете, что я понял?

Володя молчал, ожидая.

— Вы уже готовы, — Борис Петрович наклонился вперёд. — Актёры живут в ролях. Они не играют — они существуют. Зина и Николай Фёдорович — это уже не актёры, это Катя и Петя. Понимаете? Вы добились того, чего многие режиссёры не добиваются за месяцы работы.

— Но, Борис Петрович, — Володя попытался возразить, — я хотел ещё отработать несколько сцен...

— Зачем? — директор оборвал его. — Чтобы заболтать? Чтобы заштудировать до смерти? Владимир Игоревич, я в этом деле сорок лет. Я знаю, когда актёры готовы. Если продолжать репетировать, вы потеряете ту свежесть, ту искренность, которая у вас есть сейчас. Они начнут думать вместо того, чтобы чувствовать.

Володя задумался. Директор был прав. Он и сам чувствовал — актёры на пике формы. Ещё немного, и они начнут повторяться, терять живость.

— Вы правы, — медленно сказал он.

— Конечно, прав, — Борис Петрович усмехнулся. — Поэтому вот что я решил. Даю вам добро на начало съёмок. С понедельника. Сегодня четверг, значит у вас есть три дня на финальную подготовку. Утвердите локации, проверьте технику, согласуйте график. А в понедельник — первый съёмочный день.

Володя почувствовал, как сердце забилось чаще. Съёмки. Настоящие съёмки. Не репетиции, а работа на камеру.

— Я... да, Борис Петрович. Спасибо.

— Не благодарите, — директор встал, подошёл к окну. — Я верю в ваш проект. Верю в вас. Снимайте так, как чувствуете. Не бойтесь. У вас получится.

Он повернулся:

— Идите. Михаил Сергеевич уже всех предупредил. Команда вас ждёт в павильоне номер три. Собирайте совещание, планируйте.

Володя вышел из кабинета как ошпаренный. Съёмки. С понедельника. Надо всё организовать, подготовить, проверить. Три дня — это мало и одновременно много.

Он почти бежал к павильону. Сердце колотилось. В голове уже складывался план — что успеть, кого предупредить, что проверить.

Дверь павильона была открыта. Володя вошёл и замер.

Вся команда была в сборе. Катя-монтажница сидела на стуле с блокнотом. Лёха-звукооператор возился с оборудованием. Коля-ассистент бегал туда-сюда, что-то записывая. Николай Фёдорович и Зина стояли в углу, о чём-то тихо разговаривая. У стены сидел Алексей Николаевич Громов — сценарист, худой, с вечной папиросой. Рядом с ним Иван Кузьмич — декоратор, в рабочем комбинезоне.

Все повернулись, увидев Володю.

— Владимир Игоревич! — Коля бросился к нему. — Это правда? Михаил Сергеевич сказал, что мы начинаем снимать с понедельника?

— Правда, — Володя кивнул, проходя в центр павильона. — Борис Петрович дал добро. С понедельника мы снимаем.

Повисла секундная тишина. Потом все заговорили разом:

— Так быстро?

— А мы успеем подготовиться?

— Надо декорации проверить!

— А костюмы все готовы?

Володя поднял руку, призывая к тишине:

— Друзья, спокойно. У нас три дня. Успеем всё. Главное — действовать по плану. Коля, записывай.

Коля вскинул блокнот, приготовил карандаш.

— Сегодня, четверг, — Володя начал ходить по павильону, — нам нужно сделать следующее. Первое — утвердить натурные локации. Где будем снимать уличные сцены, где парк, где почтовое отделение. Иван Кузьмич, вы со мной поедете. Нужен ваш глаз — что можно использовать как есть, а что придётся строить или дорабатывать.

Иван Кузьмич кивнул:

— Готов. Когда едем?

— Сразу после совещания. Второе, — Володя повернулся к Лёхе, — звук. Лёха, нужно проверить всё оборудование. Микрофоны, записывающее устройство. Чтобы в понедельник не было сюрпризов.

— Понял, — Лёха затушил папиросу. — Сегодня всё прогоню.

— Третье, — Володя посмотрел на Катю, — плёнка. Сколько у нас в наличии?

Катя полистала блокнот:

— Три тысячи метров. Борис Петрович вчера выделил.

— Хорошо. Этого хватит, если снимать экономно. Я планирую каждую сцену делать максимум три дубля. Нельзя расточительствовать. Четвёртое, — он повернулся к Николаю и Зине, — костюмы. Вера Дмитриевна сказала, что к понедельнику всё будет готово, но я хочу, чтобы вы сегодня сходили, померили финальные варианты. Если что-то не так — она подгонит.

— Хорошо, — Зина кивнула.

— Пятое, — Володя посмотрел на Громова-сценариста, — Алексей Николаевич, мне нужны ещё экземпляры сценария. Штук пять. Для технической группы, для оператора, для декораторов.

Громов кивнул, затягиваясь:

— Дам. У меня копии есть.

— Отлично. Шестое — оператор. Михаил Сергеевич сказал, что нам выделили Петра Ильича Ковалёва. Он освободился со вчерашнего дня. Мне нужно с ним встретиться сегодня же, обсудить план съёмок, походить по локациям.

Коля записывал быстро, язык высунув от усердия.

— Седьмое — транспорт. Коля, организуй машину на понедельник. Нам нужно перевозить актёров, оборудование, костюмы.

— Есть! — Коля записал.

— И последнее, — Володя остановился, обвёл всех взглядом. — Друзья, мы начинаем снимать. Это не репетиция. Это настоящая работа. Мы будем уставать, будут сложности, будут косяки. Но я верю в нас. Верю, что мы создадим фильм, которым будем гордиться. Вы со мной?

— С вами! — хором ответили все.

Володя улыбнулся:

— Тогда за работу. У нас три дня. Времени мало. Коля, пошли искать Петра Ильича. Иван Кузьмич, через полчаса встречаемся у проходной — поедем по локациям. Лёха, начинай проверку техники. Катя, составь список того, что понадобится на съёмках — хронометраж сцен, план монтажа. Остальные — готовьтесь. В субботу собираемся все вместе, финальный прогон. Вопросы есть?

Вопросов не было. Все ринулись выполнять задачи. Павильон ожил — зазвучали голоса, застучали шаги, заскрипели двери.

Володя стоял в центре этого водоворота и чувствовал, как внутри разгорается огонь. Начинается. По-настоящему начинается.

Коля подбежал к нему:

— Владимир Игоревич, Пётр Ильич в третьем корпусе, в монтажной. Пошли?

— Пошли.

Они вышли из павильона. Студия жила своей обычной жизнью — где-то работали, где-то грузили декорации, где-то репетировали. Володя и Коля быстрым шагом направились к третьему корпусу.

— Коля, — спросил Володя на ходу, — ты записал всё?

— Всё, Владимир Игоревич! — Коля похлопал по блокноту. — Тут теперь вся наша жизнь на три месяца.

— Молодец. Ты у меня лучший ассистент.

Коля покраснел от удовольствия.

В монтажной пахло плёнкой и химикатами. За столом сидел мужчина лет сорока пяти, худощавый, с прилизанными тёмными волосами и усами. Он склонился над световым столом, изучая какие-то кадры через лупу.

— Пётр Ильич? — Володя подошёл.

Мужчина поднял голову, снял очки:

— Да? А, вы Леманский? Михаил Сергеевич говорил, что вы подойдёте.

— Владимир Игоревич, — Володя протянул руку.

Ковалёв пожал её — рукопожатие крепкое, уверенное:

— Пётр Ильич. Оператор. Слышал про ваш проект. "Майский вальс", так?

— Так.

— Интересно, — Ковалёв отложил лупу. — Давно короткометражки не снимал. Всё полные метры. А тут тридцать минут. Можно экспериментировать, не боясь бюджет разорить.

— Вот именно, — Володя сел напротив. — Пётр Ильич, мне нужно с вами поговорить о концепции съёмок. У меня есть видение, но мне нужен профессионал, который воплотит это технически.

— Слушаю.

— Я хочу снимать в реалистичной манере. Минимум постановочности. Камера должна быть как будто случайным свидетелем. Понимаете? Мы подглядываем за жизнью, а не конструируем её.

Ковалёв прищурился:

— Интересный подход. Значит, много натурных съёмок?

— Да. Улицы, парк, настоящий трамвай. Минимум павильонов.

— Свет будет сложный, — Ковалёв задумался. — Натурный свет непредсказуем. Надо будет работать быстро, ловить нужное время суток.

— Именно. Вы готовы к такому?

Ковалёв улыбнулся:

— Я тридцать лет снимаю. Готов к чему угодно. Когда смотрим локации?

— Через полчаса. Поедем с Иваном Кузьмичом.

— Отлично. Пойдёмте, возьму камеру, покажу вам.

Они прошли в соседнее помещение, где хранилось оборудование. Ковалёв достал с полки камеру — массивную, тяжёлую, с блестящими металлическими деталями.

— Это наша рабочая лошадка, — он погладил камеру. — "Родина". Надёжная, проверенная. Весит двадцать килограммов, но кадр даёт чистый. Я на ней полгорода снял.

Володя осторожно потрогал камеру. Холодный металл, запах масла и металла. Инструмент. Инструмент, которым они будут творить.

— Пётр Ильич, а ручные съёмки возможны?

— Ручные? — Ковалёв удивился. — С этой махиной? Сложно, но возможно. Зачем?

— Есть несколько сцен, где нужна динамика. Камера идёт за героем, следует за ним. Чтобы зритель чувствовал движение, живость.

Ковалёв присвистнул:

— Смелая идея. Редко кто так снимает. Обычно камера стоит на треноге, статично.

— Я не хочу статики, — Володя посмотрел на оператора. — Я хочу жизнь.

— Понял, — Ковалёв кивнул. — Значит, будем двигаться. Придётся попотеть, но сделаем.

Они вышли из корпуса. У проходной уже ждал Иван Кузьмич с потрёпанным портфелем. Рядом стояла машина — чёрная "Эмка", за рулём дремал шофёр.

— Все в сборе? — Володя огляделся. — Тогда поехали.

Они втроём сели в машину. Шофёр завёл мотор, машина тронулась.

— Куда едем? — спросил Иван Кузьмич.

— Сначала на Арбат, — Володя достал блокнот. — Там будем снимать сцену встречи. Потом в Парк Горького — финальная сцена. Потом на почту — есть одна на Маросейке, старое здание, должно подойти.

Машина ехала по Москве. Володя смотрел в окно — город жил, дышал, работал. Люди спешили по делам, трамваи звенели, где-то строили, где-то ремонтировали. Москва восстанавливалась после войны. И его фильм будет об этом — о жизни, которая продолжается.

На Арбате они вышли. Володя осмотрелся — узкая улица, дома по обе стороны, трамвайные пути посередине. Идеальное место для сцены встречи.

— Вот здесь, — он показал. — Петя идёт с той стороны, Катя — с этой. Лужа будет вот тут, на повороте. Пётр Ильич, как думаете, свет нормальный?

Ковалёв прищурился, оценивая:

— Утром хорошо. Часов в восемь-девять солнце будет сбоку, даст мягкий свет. Тени не резкие. Подойдёт.

— Отлично. Иван Кузьмич, тут нужно будет сделать лужу. Большую, но не слишком. И разметить место для писем, которые Катя уронит.

Иван Кузьмич записывал:

— Лужу сделаем искусственную. Вечером перед съёмкой воды нальём. Письма — не вопрос, бутафория.

Они провели на Арбате полчаса, замеряя углы, выбирая точки для камеры. Ковалёв смотрел в видоискатель, прикидывал кадры. Володя объяснял, что хочет видеть — вот здесь крупный план Пети, вот здесь общий план улицы, вот здесь Катя в центре кадра.

Потом поехали в Парк Горького. Танцплощадка была большая, асфальтированная, с эстрадой. Идеальное место для финала.

— Здесь будет оркестр, — Володя показал на эстраду. — Камера здесь, снимает общий план — пары танцуют, Петя и Катя в центре. Потом наезд, крупный план их лиц. Потом отъезд, опять общий план. Чтобы показать — они не одни, вокруг жизнь, люди, счастье.

Ковалёв кивал:

— Красиво. Романтично. Зритель в зале будет плакать.

— Надеюсь, — Володя улыбнулся.

Они объехали ещё несколько мест — почту на Маросейке, небольшой скверик для сцены с гармонистом, улицу для сцен поисков. К вечеру вернулись на студию.

Володя чувствовал усталость, но приятную. Они успели много. Локации утверждены, план съёмок намечен, оператор в деле.

В павильоне горел свет. Лёха ещё возился с оборудованием, Катя что-то записывала. Увидев Володю, она подошла:

— Владимир Игоревич, я составила график. Вот, посмотрите.

Володя взял лист. Катя расписала съёмочные дни по сценам, учитывая локации, актёров, оборудование. Всё чётко, логично.

— Отлично, Катя. Ты молодец.

Она засмущалась:

— Я просто подумала, что так будет удобнее.

— И правда удобнее. Размножь это. Раздай всем.

Лёха подошёл, вытирая руки тряпкой:

— Владимир Игоревич, техника проверена. Всё работает. Микрофоны в порядке, записывающее устройство тоже.

— Отлично, Лёха. Спасибо.

Коля вбежал в павильон, запыхавшийся:

— Владимир Игоревич! Машину на понедельник заказал. Будет ЗИС-5, грузовик. Влезет всё — и оборудование, и люди.

— Молодец, Коля.

Володя оглядел павильон. Команда работала как часы. Каждый знал своё дело, каждый вкладывался. И это было прекрасно.

— Друзья, — он поднял голос, — на сегодня заканчиваем. Все устали. Завтра продолжим. Пятница — подготовка костюмов, реквизита. Суббота — финальный прогон с актёрами. Воскресенье — выходной, отдыхаем. А в понедельник — снимаем. Всем спасибо за работу.

Они разошлись. Володя остался один в пустом павильоне. Постоял, осматриваясь. Через четыре дня здесь будут съёмки. Настоящие съёмки.

Он выключил свет, вышел, закрыл дверь.

Вечерняя студия была тихой. Большинство уже ушли домой. Володя медленно шёл к выходу, думая обо всём, что предстоит.

И вдруг понял — он счастлив. По-настоящему, глубоко счастлив. Он делает то, о чём мечтал. Создаёт кино. Работает с людьми, которые верят в него. Любит женщину, которая ждёт его.