Режиссёр из 45г

Глава 14

Володя вышел из трамвая на Арбате и сразу увидел Алину. Она стояла у фонарного столба, в лёгком платье цвета топлёного молока, с альбомом для рисования под мышкой. Увидев его, засияла улыбкой, и Володе показалось, что весь вечер стал светлее.

— Здравствуй, — он подошёл, поцеловал её в щёку, вдохнув запах краски и ещё чего-то — лаванды, кажется. — Ты чудесно пахнешь.

— Мыло новое достала, — Алина смущённо улыбнулась. — За полтора рубля. Соседка из комендатуры принесла, сказала — французское, трофейное.

Володя взял её за руку, и они пошли по Арбату. Вечер был тёплым, почти жарким — то самое московское июньское тепло, когда асфальт ещё хранит дневной зной, а воздух пахнет пылью, липовым цветом и жареными пирожками из уличных лотков. Солнце клонилось к закату, окрашивая дома в золотистые тона.

— Как прошёл день? — спросила Алина, прижимаясь к его плечу.

— Хорошо, — Володя рассказывал о репетиции, о том, как Зина и Николай нашли своих персонажей, как Борис Петрович снова приходил смотреть. Алина слушала внимательно, кивая.

Они свернули в переулок, где под деревьями стояли столики маленького кафе. Несколько пар сидели за чаем, женщина за стойкой разливала лимонад в высокие граненые стаканы. Володя подвёл Алину к свободному столику в углу, под развесистой липой.

— Посиди, я сейчас.

Он подошёл к стойке, заказал два лимонада и порцию печенья. Женщина за стойкой — полная, добродушная, лет пятидесяти — улыбнулась:

— Молодец, парень, что с девушкой гуляешь. После войны-то надо жить, радоваться. Вон и фронтовик, небось?

Володя кивнул, показывая медаль на пиджаке.

— Дак и я говорю — живите, любите! — она щедро наложила печенья на тарелку, явно больше, чем полагалось. — На, возьми. Девушку-то надо угощать.

Володя вернулся к столику с подносом. Алина смотрела на заходящее солнце сквозь листву липы — свет пробивался зелёными пятнами, играл на её лице. Она прищурилась от удовольствия.

— Красиво как, — прошептала она. — Этот свет... я бы хотела научиться его рисовать. Вот так, как он падает сквозь листья.

— Научишься, — Володя поставил перед ней стакан с лимонадом. — У тебя талант.

Алина взяла стакан, отпила. Лимонад был холодным, с настоящим лимоном, чуть терпким. Она прикрыла глаза от удовольствия.

— Господи, как вкусно... Я забыла, когда последний раз лимонад пила.

— Тогда пей, — Володя придвинул к ней тарелку с печеньем. — И ешь. Ты сегодня обедала?

— Обедала, — она взяла печенье, надкусила. — Кашу. В столовой училища.

Они сидели молча, наслаждаясь моментом. Вокруг звучали голоса других посетителей, где-то играл патефон — старый довоенный вальс, липа тихо шелестела листвой, воробьи прыгали по асфальту, подбирая крошки. Обычный московский вечер, но для Володи он был особенным — потому что рядом была она.

— Володя, — Алина вдруг положила руку на его руку, — а расскажи мне про твои мечты. Про то, что ты хочешь после этого фильма.

Володя задумался. Что он хочет? В прошлой жизни он мечтал снимать настоящее кино, но застрял в клипах и рекламе, выгорел, стал циничным. А теперь...

— Хочу снимать кино, — сказал он медленно. — Настоящее кино. Не про подвиги и не про героев. Про обычных людей. Про их радости, про их любовь, про то, как они живут. Чтобы человек пришёл в кинозал и увидел на экране себя, свою жизнь. И чтобы ему стало легче. Теплее. Чтобы он вышел и подумал: «А ведь жизнь — это хорошо.»

Алина смотрела на него влюблённым взглядом:

— Ты добрый. Ты хочешь делать людей счастливее своим кино.

— Может быть, — Володя пожал плечами.

Они допили лимонад, доели печенье. Володя расплатился, оставив женщине чаевые, за что та благословила его, и они пошли дальше, держась за руки.

Москва жила своей вечерней жизнью. По улицам прогуливались пары — фронтовики с жёнами и невестами, старики с палочками, женщины с детьми. Играли дети, гоняя мяч во дворах. Где-то пели — застольная песня лилась из открытого окна. Пахло сиренью и липой, жареным луком и щами, пылью и речной свежестью.

— Пойдём к реке, — предложил Володя.

Они спустились к набережной. Москва-река текла медленно, лениво, отражая розовеющее небо. На парапете сидели рыбаки с удочками, влюблённые парочки, старушка кормила голубей. Володя и Алина нашли свободное место, сели.

Алина достала альбом, открыла на чистой странице. Володя наблюдал, как она водит карандашом по бумаге — быстро, уверенно, лёгкими штрихами. Постепенно на листе проступал город — силуэты домов, мост, река, небо.

— Ты рисуешь закат, — сказал Володя тихо, чтобы не мешать.

— Угу, — Алина не отрываясь работала. — Хочу поймать этот свет. Видишь, как он играет на воде? Вот эти блики, вот эта розовость неба...

Володя смотрел не на закат, а на неё. На то, как она прищуривается, всматриваясь в детали, как кусает губу, сосредотачиваясь, как её пальцы, испачканные углём, уверенно создают линии. Она была прекрасна. Не классической красотой — нос с горбинкой, рот широковат, лицо угловатое. Но в ней была какая-то особенная прелесть — живость, искренность, одухотворённость.

— Ты смотришь на меня, — Алина подняла глаза от рисунка, улыбнулась.

— Смотрю, — признался Володя. — Ты красивая.

— Неправда, — она смутилась. — Я обычная.

— Для меня ты самая красивая, — Володя наклонился, поцеловал её в висок. — Самая лучшая.

Алина закрыла альбом, отложила в сторону. Повернулась к нему, обняла, положила голову на плечо. Они сидели так, обнявшись, наблюдая, как солнце медленно скрывается за крышами домов, как небо меняет цвета — от золотого к розовому, от розового к лиловому, от лилового к тёмно-синему.

— Володя, — прошептала Алина, — мне так хорошо с тобой. Как будто я всю жизнь ждала именно этого. Вот так сидеть рядом и просто быть счастливой.

— Мне тоже хорошо, — Володя гладил её по волосам. — Очень хорошо.

Стемнело. Фонари вдоль набережной зажглись — тусклым, жёлтым светом. На противоположном берегу замерцали огоньки окон. Река почернела, стала похожа на расплавленное олово. Прохладой потянуло от воды.

— Тебе холодно? — спросил Володя, чувствуя, как Алина поёжилась.

— Немного.

Он снял пиджак, накинул ей на плечи. Алина благодарно прижалась к нему:

— Спасибо.

— Пойдём, провожу тебя, — Володя помог ей встать.

Они шли по ночной Москве медленно, не торопясь. Улицы опустели — кое-где горели окна, изредка попадались прохожие. Луна взошла, большая и яркая, освещая дорогу серебристым светом. Где-то вдали играл патефон — тихо, еле слышно, какой-то старый романс.

— Потанцуем? — вдруг предложил Володя.

— Здесь? — Алина удивлённо посмотрела на него. — Посреди улицы?

— А почему нет?

Он обнял её за талию, взял её руку в свою. Алина положила голову ему на грудь. И они начали медленно кружиться прямо на пустынной улице, в лунном свете, под далёкую музыку патефона. Неловко, сбиваясь, но им было всё равно.

— Ты сумасшедший, — тихо засмеялась Алина.

— Возможно, — Володя прижал её ближе. — Но мне нравится быть сумасшедшим с тобой.

Они танцевали, пока музыка не стихла. Потом просто стояли, обнявшись, под луной.

— Алина, — Володя заговорил серьёзно, — я хочу, чтобы ты знала. Ты — самое важное, что со мной случилось. Самое лучшее. Я не знаю, что было бы со мной, если бы я тебя не встретил, но... но с тобой я впервые чувствую, что живу по-настоящему.

Алина подняла голову, посмотрела ему в глаза. В лунном свете её лицо казалось почти неземным.

— Я тоже, — прошептала она. — Я так долго была одна. Так долго думала, что так и буду всю жизнь. А потом появился ты. И всё изменилось. Как будто мир стал цветным.

Они поцеловались — долго, нежно, забыв обо всём на свете. Луна светила на них, ночная Москва спала вокруг, и только они двое существовали в этом моменте.

Когда дошли до дома Алины, она не хотела отпускать его:

— Останься, — попросила она тихо. — Не хочу расставаться.

— Я останусь, — пообещал Володя.

Они поднялись по скрипучей лестнице в её комнату. Алина зажгла лампу под абажуром — тёплый, мягкий свет разлился по комнате. Запах красок и скипидара смешался с запахом лаванды от её кожи.

— Я приготовлю чай, — Алина засуетилась, но Володя остановил её, обняв сзади.

— Не надо, — прошептал он в её волосы. — Просто побудь со мной.

Она повернулась в его объятиях, обняла за шею. Они стояли так, прижавшись друг к другу, чувствуя тепло, близость, любовь.

— Володя, — Алина смотрела ему в глаза, — я люблю тебя. Так сильно, что иногда страшно. Боюсь потерять. Боюсь, что это окажется сном.

— Это не сон, — Володя целовал её лицо — лоб, веки, нос, щёки. — Это реальность. Я здесь. Я с тобой. И никуда не денусь.

Они легли на кровать, не раздеваясь. Просто лежали, обнявшись, в тишине. За окном шумел ветер в листве, где-то лаяла собака, проехала поздняя машина. Но в этой комнате было тепло, уютно, спокойно.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила Алина, уткнувшись лицом ему в грудь.

— Что рассказать?

— Что угодно. Просто хочу слышать твой голос.

Володя задумался. Потом начал рассказывать — о своих планах, о будущих фильмах, которые хочет снять, о том, как видит их жизнь вместе. Алина слушала, изредка кивая, гладя его по груди.

— А ещё я хочу, — говорил Володя тихо, — чтобы у нас был дом. Настоящий дом, не комната в коммуналке. Может быть, небольшой, но свой. Где будет мастерская для тебя — с большими окнами, чтобы света было много. Где ты сможешь рисовать сколько хочешь. И где я буду писать сценарии, думать о новых фильмах. И где мы будем вместе — завтракать, ужинать, разговаривать до поздней ночи.

— Это было бы чудесно, — прошептала Алина. — Наш дом. Наша жизнь.

— Будет, — пообещал Володя. — Обязательно будет.

Алина заснула первой. Её дыхание стало ровным, глубоким. Володя лежал, обнимая её, и смотрел в темноту. Ему было так хорошо, так спокойно, что не верилось.

Всего месяц назад он умер в другой жизни — одинокий, циничный, выгоревший. И проснулся здесь, в 1945 году, в теле чужого человека. Получил второй шанс. Шанс жить правильно. Любить по-настоящему. Создавать искренне.

И он не собирался упускать этот шанс.

Володя поцеловал Алину в макушку, прижал её крепче и закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Новая репетиция, новая работа, новые открытия.

Но главное у него уже было.

Любовь.

Дом.

Смысл.

---

Утро застало их спящими в обнимку. Володя проснулся от солнечных лучей, пробивающихся сквозь занавеску. Алина лежала, положив голову ему на грудь, одна рука на его животе. Спала с полуулыбкой на губах.

Володя осторожно высвободился, встал. Подошёл к окну, раздвинул занавеску. За окном была Москва — светлая, утренняя, живая. Во дворе женщины развешивали бельё, дети играли, старик точил нож на точильном камне. Обычная жизнь.

Но для Володи она была прекрасна.

Он повернулся к Алине. Она проснулась, потянулась, открыла глаза:

— Доброе утро, любимый.

— Доброе утро, — Володя вернулся к кровати, сел рядом с ней. — Как спалось?

— Замечательно, — она обняла его за шею, притянула к себе. — Рядом с тобой я сплю лучше всего.

Они позавтракали остатками хлеба с маслом и вчерашним чаем, который Алина разогрела на керосинке. Сидели за маленьким столом у окна, держась за руки, обмениваясь взглядами.

— Сегодня у тебя опять репетиция? — спросила Алина.

— Да, в одиннадцать, как и всегда. Скоро начнём снимать.

— Тогда иди, не опаздывай, — она встала, поправила ему воротник рубашки.

Он ушёл, оглянувшись на прощание. Алина стояла в дверях, провожая его взглядом, и махала рукой.

Володя шёл по утренней Москве и улыбался.

Жизнь была прекрасна.

И это было только начало.

Володя пришел на студию к десяти утра. В кабинете его ждала записка от Веры Дмитриевны, написанная крупным старческим почерком: "Владимир Игоревич! Жду Вас и актёров в костюмерной в 11:00. Обсудим костюмы. В.Д."

Он улыбнулся. Вера Дмитриевна была из тех людей, кто не тратил слов попусту. Если написала — значит, дело важное.

Костюмерная находилась в отдельном флигеле за вторым павильоном. Володя вошёл ровно в одиннадцать. Помещение было большим — стены увешаны вешалками с костюмами разных эпох, в углу стояли манекены, у окна — несколько швейных машинок "Зингер", за одной из которых сидела молодая девушка и строчила что-то. Пахло тканью, нафталином и ещё чем-то — наверное, крахмалом.

Вера Дмитриевна сидела за большим столом, заваленным отрезами ткани, журналами мод и блокнотами. Полная, седеющие волосы собраны в тугой пучок, очки на цепочке. При виде Володи она поднялась:

— А, Владимир Игоревич! Вовремя. Уважаю пунктуальность. Садитесь, — она указала на стул. — Актёры придут?

— Должны подойти к половине двенадцатого, — Володя сел. — Я им вчера сказал.

— Хорошо. Тогда пока поговорим, — Вера Дмитриевна достала блокнот, перелистнула страницы. — Я сценарий прочитала. Хорошая история. Простая, человечная. Костюмы нужны соответствующие — чтобы персонажи выглядели как живые люди, а не как актёры в наряде. Согласны?

— Полностью согласен, — Володя наклонился вперед. — Вера Дмитриевна, у меня к вам вопрос. Вы давно на студии работаете?

— С двадцать третьего года, — она гордо выпрямилась. — Ещё с Протазановым работала. "Аэлиту" помните? Так вот, костюмы марсиан — это моё. Правда, тогда я ещё помощницей была, но руку приложила.

— Значит, вы знаете, как костюм создаёт характер, — Володя смотрел на неё серьёзно. — Как одна деталь может рассказать о человеке больше, чем десять страниц текста.

Вера Дмитриевна сняла очки, протёрла платком, надела обратно:

— Вижу, молодой человек, вы понимаете в деле. Редко режиссёры об этом задумываются. Думают — дай актёру любую одежду, и ладно. А ведь костюм — это половина образа. Особенно в кино, где всё видно крупным планом.

— Именно, — Володя достал свой экземпляр сценария. — Давайте пройдёмся по персонажам. Начнём с Пети. Что мы о нём знаем? Демобилизованный шофёр, двадцать восемь лет, прошёл войну. Вернулся в Москву. Какой он внешне?

Вера Дмитриевна задумалась, барабаня пальцами по столу:

— Военный. Значит, выправка, подтянутость. Но уже не в форме — дембель. Одет по-граждански, но видно, что непривычно ему. Понимаете? Четыре года в гимнастёрке ходил, а теперь пиджак надел — и чувствует себя не в своей тарелке.

— Точно! — Володя оживился. — Вот именно это нам и нужно показать. Петя пытается вернуться к мирной жизни, но пока получается неловко. Значит, костюм должен быть... как бы не совсем по фигуре. Понимаете? Пиджак чуть великоват или, наоборот, жмёт в плечах. Брюки подвёрнуты. Рубашка простая, солдатская по сути.

Вера Дмитриевна записывала в блокнот:

— Хорошо. А цвет?

— Серый, — не задумываясь, ответил Володя. — Или тёмно-синий. Ничего яркого. Фронтовики привыкли к защитному, к серому. Им яркие цвета непривычны.

— Согласна, — Вера Дмитриевна кивнула. — А обувь?

— Ботинки. Старые, стоптанные, но начищенные до блеска. Армейская привычка — сапоги блестят всегда.

— Хорошо. А головной убор?

Володя задумался. В голове всплыли кадры из прошлой жизни — старые советские фильмы, фотографии сорок пятого года.

— Кепка, — сказал он. — Обычная рабочая кепка. Или вообще без головного убора. Петя же шофёр, водители часто без кепки ходят — мешает за рулём.

Вера Дмитриевна записала, кивнула:

— Дельно. Теперь Катя. Девушка-почтальон, двадцать три года. Что с ней?

— Катя — противоположность Пете, — Володя листал сценарий. — Она молодая, жизнерадостная, но при этом уставшая от жизни. Понимаете? Внешне бодрая, а внутри измотанная. Костюм должен это показывать. Форма почтальона — синее платье, фартук, может быть. Но не новое. Поношенное, много раз стиранное, выцветшее.

— А платок? — Вера Дмитриевна подняла глаза от блокнота.

— Обязательно, — Володя вспомнил описание из сценария. — Голубой платок. Это важная деталь — он материн. Катя его носит как память. Значит, платок должен быть не новый, но аккуратный, бережно хранимый.

— Понятно. А в финале? На танцплощадке?

— В финале Катя должна преобразиться, — Володя встал, начал ходить по костюмерной. — Она надевает лучшее платье. Может быть, тоже не новое, может быть, перешитое из довоенного. Но для неё это праздник. Первый раз за долгое время она идёт на танцы, к людям, к жизни. Цвет... — он задумался, — светлый. Белый или кремовый. Чтобы контраст был с синей формой почтальона.

Вера Дмитриевна быстро записывала:

— Хорошо. А волосы? Причёска?

— Коса, — сразу ответил Володя. — Когда она работает — коса, заплетённая строго. А на танцплощадке — распущенные волосы или собранные, но мягко. Чтобы показать: она расслабилась, позволила себе быть женщиной, а не просто почтальоном.

В дверь постучали. Вошли Зина и Николай Фёдорович. Зина была в своём обычном платье в цветочек, Николай в рубашке и брюках.

— Здравствуйте! — Зина поздоровалась. — Мы не опоздали?

— Вовремя, — Вера Дмитриевна поднялась. — Проходите, милые. Сейчас будем вас наряжать.

Она подошла к стеллажам с костюмами, начала перебирать вешалки:

— Николай Фёдорович, вы какой размер носите?

— Сорок восьмой, вроде, — Николай смущённо пожал плечами.

— Сейчас подберём, — Вера Дмитриевна достала несколько пиджаков. — Померьте вот эти.

Николай начал примерять. Первый пиджак был явно мал — в плечах трещал. Второй велик — рукава свисали. Третий сел почти впору, но Володя покачал головой:

— Слишком новый. Петя не может себе позволить новый пиджак. Он недавно демобилизовался, денег нет. Это либо старый его довоенный, либо купленный с рук.

Вера Дмитриевна оценивающе посмотрела на него:

— Правильно мыслите. — Она достала другой пиджак, серый, с потёртыми локтями. — Вот этот попробуйте.

Николай надел. Пиджак был чуть великоват в плечах, рукава немного длинны. Но именно это и создавало нужный эффект — человек надел чужую одежду, пытается в неё вписаться.

— Вот это то, что нужно! — Володя обошёл Николая кругом. — Видите? Он выглядит как человек, который пытается вернуться к мирной жизни, но ещё не привык. Рукава можно чуть подвернуть — покажет, что Петя практичный, хозяйственный.

Вера Дмитриевна кивнула:

— Девочка, — обратилась она к швее за машинкой, — запиши: пиджак серый, номер сорок семь, для Николая Фёдоровича. Подшить рукава на один сантиметр, не больше.

Потом достала брюки — простые, тёмно-серые, немного мешковатые.

— Вот эти подойдут, — сказал Володя. — Простые рабочие брюки. Петя же шофёр, ему франты ни к чему.

Николай примерил. Брюки были немного длинны, но Вера Дмитриевна сразу заметила:

— Подворачивать не будем. Подошьём до нужной длины. А рубашку какую хотите?

— Белую, — Володя не задумываясь ответил. — Простую белую рубашку без изысков. Воротник обычный. Можно даже чуть-чуть поношенную — воротничок потёрт, манжеты слегка обтрепаны. Но чистую, выглаженную. Петя аккуратный.

Вера Дмитриевна нашла подходящую рубашку. Николай примерил, посмотрел на себя в зеркало:

— А я и правда стал похож на шофёра, — удивился он. — Как будто и правда с фронта вернулся.

— Вот именно, — Володя подошёл к нему. — Теперь добавим детали. Вера Дмитриевна, у вас есть старые часы? Карманные?

— Есть. Отцовские ещё, — она достала из ящика стола потёртые карманные часы на цепочке. — Вот.

— Идеально, — Володя взял часы, вложил в нагрудный карман пиджака Николая так, чтобы цепочка свисала. — Видите? Это часы, которые Петя берёг на фронте. Может, отцовские, может, купленные перед войной. Но они с ним прошли весь путь. Это талисман.

Николай осторожно потрогал часы:

— А можно мне правда их взять? На съёмки?

— Конечно, милый, — Вера Дмитриевна кивнула. — Только береги.

— Теперь обувь, — Володя посмотрел на ноги Николая. — Вера Дмитриевна, есть старые ботинки? Начищенные, но поношенные?

Она достала из-под стеллажа несколько пар. Володя выбрал тёмно-коричневые, потёртые, но явно ухоженные:

— Вот эти. Померьте.

Николай надел. Ботинки сели впору. Он встал, прошёлся, посмотрел на себя в большое зеркало у стены:

— Я... я не узнаю себя. Я и правда Петя.

Володя встал рядом с ним, смотрел на отражение:

— Вот именно. Костюм создаёт характер. Теперь когда вы наденете это на съёмках, вам легче будет войти в роль. Вы не Николай Фёдорович, примеряющий одежду. Вы — Петя, демобилизованный шофёр.

Вера Дмитриевна смотрела на них с одобрением:

— Молодец, Владимир Игоревич. Не каждый режиссёр так внимательно к деталям относится.

— А как иначе? — Володя повернулся к ней. — Мелочей в кино нет. Каждая деталь работает на образ.

Теперь очередь была за Зиной. Вера Дмитриевна достала форму почтальона — синее простое платье, белый фартук.

— Вот это стандартная форма. Померьте, деточка.

Зина ушла за ширму, через минуту вышла. Платье сидело хорошо, но выглядело слишком новым, нарядным.

— Нет, — покачал головой Володя. — Слишком свежее. Катя работает почтальоном уже год, может, два. Форма должна быть поношенная, выцветшая от стирок. У вас есть что-то более... потрёпанное?

Вера Дмитриевна хмыкнула:

— Есть. Вот это платье, — она достала другое, явно не раз стиранное, с выцветшими участками. — Его актриса одна носила в прошлом году для фильма про почтальонов. Хотели уже списать.

— Это то, что нужно, — Володя кивнул. — Зина, померь это.

Зина переоделась. Теперь она выглядела совсем по-другому — не актриса в костюме, а настоящая уставшая почтальонша.

— Вот теперь правильно, — Володя обошёл её. — Видишь разницу? Это не парадная форма. Это рабочая одежда человека, который каждый день мотается по городу.

— А платок? — спросила Зина.

Вера Дмитриевна достала несколько платков — красный, синий, зелёный. Володя выбрал голубой, немного выцветший:

— Вот этот. Голубой — цвет неба, надежды. И он не новый, значит, дорог Кате. Надень.

Зина повязала платок. Володя отступил, прищурился, оценивая:

— Отлично. Теперь ты Катя. Уставшая, но не сломленная. В простой одежде, но с достоинством.

— А для финала? — напомнила Вера Дмитриевна. — Для танцплощадки нужно другое платье.

Володя задумался:

— Что-то светлое, лёгкое. Довоенное, может быть. Как будто Катя достала из сундука платье, которое носила до войны, когда была счастлива.

Вера Дмитриевна перебирала платья, наконец достала одно — кремовое, простого кроя, с коротким рукавом:

— Вот это подойдёт? Оно простое, но милое.

Зина примерила. Платье превратило её — из уставшей почтальонши она стала хрупкой девушкой, которая идёт на первое свидание.

— Идеально, — Володя улыбнулся. — Вера Дмитриевна, вы волшебница.

Старая костюмер смахнула слезу:

— Да ладно вам. Просто работу свою делаю. — Она подошла к Зине, поправила платье на плечах. — Деточка, тебе идёт. Будешь красавицей на экране.

Зина смущённо улыбнулась:

— Спасибо.

— А волосы как будем делать? — спросила Вера Дмитриевна.

— В рабочих сценах — коса, — Володя показал. — Строго заплетённая, убрана под платок. А в финале — распущенные или собранные мягко. Можно с цветком.

— С цветком? — Зина удивилась.

— Да. Петя дарит тебе цветок перед танцем. Ты вплетаешь его в волосы. Мелкая деталь, но она покажет: Катя позволила себе быть женщиной, а не просто работягой.

Вера Дмитриевна всё записывала:

— Хорошо. Всё учту. Ещё что-то?

Володя осмотрел актёров — Николая в сером пиджаке и потёртых брюках, Зину в выцветшем платье почтальона. Они выглядели не как актёры в гриме, а как живые люди из сорок пятого года.

— Вера Дмитриевна, вы мастер своего дела, — искренне сказал он. — Спасибо вам.

— Да ладно, — старая женщина смущённо отмахнулась. — Это вы правильно видите. Не каждый режиссёр так в детали вникает.

Она вдруг хлопнула в ладоши:

— А теперь все ко мне! Я сегодня пироги с капустой принесла. Сидите, угощайтесь.

Она достала из сумки узелок, развернула — внутри лежали румяные пироги, ещё тёплые. Запахло капустой, жареным тестом, домом.

— Да мы не можем, Вера Дмитриевна, — Зина засмущалась. — Вы для себя пекли...

— Для вас пекла! — строго сказала костюмер. — Работать на голодный желудок нельзя. Садитесь все за стол, сейчас чай поставлю.

Она засуетилась — достала керосинку, чайник, стаканы. Володя, Зина и Николай переглянулись и сели за стол. Вера Дмитриевна разложила пироги на тарелке, налила чай.

— Ешьте, ешьте, не стесняйтесь.

Пироги были вкусными — тесто рассыпчатое, капуста с луком и яйцом, приправленная душистым перцем. Володя взял один, откусил:

— Вера Дмитриевна, вы не только костюмер отличный, но и повариха замечательная.

— Эх, — она махнула рукой, — готовить-то я люблю. Одна живу, некому готовить. Вот и балую иногда своих на студии.

Они сидели, пили чай, ели пироги. Вера Дмитриевна рассказывала истории про старые съёмки, про Протазанова, про то, как в двадцатые годы костюмы из чего попало делали — из занавесок, из старых платьев, из всего, что найти можно было.

— А сейчас-то полегче, — говорила она. — Хоть и война прошла, но на студии запасы есть. Найти можно всё, было бы желание.

Володя слушал, запоминал. Вера Дмитриевна была хранительницей истории студии, живой легендой. И она приняла его, молодого режиссёра, поверила в его проект.

— Вера Дмитриевна, — сказал он, когда чаепитие закончилось, — я хочу, чтобы вы знали. Ваша работа — это не просто костюмы. Это часть души фильма. Спасибо вам за это.

Старая женщина смахнула слезу:

— Ох, Владимир Игоревич, какой вы... Давно я таких режиссёров не встречала. Которые ценят чужой труд.

Она встала, подошла к стеллажу, достала ещё несколько костюмов:

— Вот это для второстепенных ролей. Кондукторша, прохожие, массовка. Посмотрите, подберём всем.

Они провели ещё час, подбирая костюмы для всех персонажей. Володя был дотошен — каждая деталь имела значение. Кондукторша должна быть в тёмном платье с белым воротничком, фартук обязательно. Старик-гармонист — в потёртом пиджаке и кепке, сапоги старые. Прохожие — в разнообразной одежде, чтобы показать срез общества.

Когда всё было готово, Вера Дмитриевна записала всё в свой блокнот:

— Хорошо. К началу съёмок всё будет готово. Костюмы подгоню точно по фигурам, постираю, поглажу. Будет как надо.

— Я не сомневаюсь, — Володя пожал ей руку. — Вы мастер.

Они прощались уже у дверей, когда Вера Дмитриевна вдруг задержала Володю:

— Владимир Игоревич, можно вас на минутку?

Зина и Николай вышли. Вера Дмитриевна закрыла дверь:

— Хочу вам сказать. Я тут двадцать с лишним лет работаю. Видела режиссёров разных. Талантливых, бездарных, равнодушных, страстных. Но вы... вы особенный. Вы не просто кино снимаете. Вы душу вкладываете. И это видно.

Володя не знал, что ответить.

— Не теряйте этого, — Вера Дмитриевна положила руку ему на плечо. — Кино должно быть живым, с душой. Тогда оно лечит людей. Делает их лучше. Вы это понимаете. И я рада, что работаю с вами.

— Спасибо, Вера Дмитриевна, — Володя был тронут. — Спасибо за веру в меня.

Он вышел из костюмерной. День клонился к вечеру. Солнце садилось за павильоны, окрашивая небо в розовый. Володя шёл по территории студии и думал о том, как удивительно всё складывается.

Команда собралась. Сценарий готов. Актёры живут ролями. Костюмы создают образы. Осталось снять. Воплотить всё это на плёнку.

И он был готов.

Он шёл к выходу, когда навстречу попался Семён Семёныч — старый режиссёр с всклокоченными седыми волосами.

— А, Владимир Игоревич! — старик остановился. — Как дела? Готовитесь к съёмкам?

— Готовимся, Семён Семёныч. Сегодня костюмы подбирали.

— Хорошее дело, — старик закурил трубку. — Костюм — это важно. Я всегда говорю: костюм — это половина персонажа. Помню, снимал в тридцать втором комедию. Так актёр никак в роль войти не мог. А я ему костюм поменял — и всё сразу заиграло. Характер проявился.

— Именно, — Володя кивнул. — Я сегодня это увидел. Николай Фёдорович надел пиджак — и стал Петей.

— Вот-вот, — Семён Семёныч выпустил дым. — Вы правильно делаете, Владимир Игоревич. Внимательно, с душой. Такое кино получается настоящим. Живым.

Они постояли, поговорили ещё немного. Потом Семён Семёныч похлопал Володю по плечу:

— Идите, идите. Небось девушка ждёт?

Володя смутился:

— Откуда вы знаете?

— А глаза горят, — старик усмехнулся. — У влюблённого человека всегда глаза горят. Идите, не задерживайте её.

Володя попрощался и пошёл к выходу. У проходной его окликнул вахтёр Иван Степаныч:

— Владимир Игоревич! Вам тут записка оставили.

Он протянул сложенный листок. Володя развернул — узнал почерк Алины:

"Володя, я в парке. У нашей скамейки. Жду. А."

Он улыбнулся, сунул записку в карман и ускорил шаг.

Москва встретила его вечерней прохладой. Солнце село, но небо ещё светилось — розовое, с фиолетовыми полосами облаков. Володя почти бежал к парку.

Алина сидела на их скамейке, рисовала что-то в альбоме. Увидев его, отложила карандаш, вскочила:

— Володя!

Он подхватил её, закружил. Алина засмеялась, обняла его за шею:

— Я соскучилась!

— Я тоже, — Володя поцеловал её. — Очень соскучился.

Они сели на скамейку. Алина прижалась к нему:

— Как прошёл день?

Володя рассказывал — о костюмах, о Вере Дмитриевне, о том, как Николай и Зина преобразились. Алина слушала, улыбаясь.

Они сидели, обнявшись, пока сумерки не сгустились и не зажглись первые звёзды. Потом пошли к Алине.

Ночь обещала быть тёплой и долгой.

А завтра — новый день. Новая работа. Новые шаги к мечте.