Прокаженная. Брак из жалости

ГЛАВА 44

АЛЕКСАНДРА

Спустя полгода

— Давай! Еще один шаг! Ты можешь! Я знаю, что можешь!

Голос Фредерика звучал прямо у моего уха, настойчиво, требовательно, без тени снисхождения. Он стоял сбоку, готовый в любой момент подхватить, но не касаясь меня, давая мне самой бороться со своим телом.

Я вся была мокрая, как будто меня только что вытащили из моря. Пот стекал по вискам, соленый и жгучий, пропитывал тонкую хлопковую рубашку на спине. Руки, сведенные судорогой от невыносимого напряжения, судорожно впивались в поручни странного приспособления, похожего на соединенные между собой продолговатой палкой костыли. Оно помогало мне держаться вертикально, но вся нагрузка приходилась на меня. Вся титаническая работа по перемещению этого непослушного тела ложилась на мои дрожащие руки, на слабые мышцы, напрямую завися от силы воли.

Я сделала два малюсеньких, жалких шага. Не шага, а скорее, волочения. Я отрывала стопу от пола, чувствуя, как будто к ней прикована гиря, переставляла ее на несколько сантиметров вперед и с глухим стуком опускала, переводя на нее вес. Каждое движение было пыткой. Мускулы, атрофированные за месяцы неподвижности, не слушались.

Суставы ныли, а в пояснице гудела тупая, разлитая боль.

Я сделала два шага, а Фредерик требовал третий.

А мне хотелось только одного — разреветься, как маленькой девчонке, отпустить эти поручни и рухнуть на пол. Рухнуть и лежать. Не двигаться. Не стараться. Забыть об этой невыносимой тяжести в ногах. Сдаться.

Это было не просто физическое желание отдохнуть. Это был моральный кризис, накатывавший волнами после каждой маленькой, такой дорогой победы.

Тяжело осознавать, что твое собственное тело, которое когда-то бегало, танцевало, легко поднималось по лестнице, теперь отказывается выполнять простейшую команду — сделать шаг. Нижняя половина туловища будто отделилась от меня, стала чужим, непослушным грузом. Я словно таскала на себе мешок с мокрым песком, который с каждым движением становился все тяжелее. Спина, вынужденная компенсировать слабость ног, неумолимо ныла и гудела. Руки, не предназначенные для того, чтобы нести на себе весь вес тела, дрожали от перенапряжения, ладони покрывались мозолями.

Фредерик каждый день, прежде чем уйти по своим делам или после возвращения, уделял мне время. Массаж был его священным ритуалом — долгий, глубокий, почти профессиональный. Он изучал анатомические атласы, консультировался с доктором Грачем, и его пальцы знали каждую напряженную мышцу на моей спине и ногах. Он заставлял меня выполнять упражнения, прописанные врачом, строго следил за графиком. Эльза, нанятая помощница, помогала с пассивной гимнастикой, когда его не было, но ее мягкость не могла сравниться с его напором. Он верил, что я могу больше. И потому не принимал «не могу» за ответ.

После переезда была еще пара курсов лечения токами у Грача, и начался прогресс, медленный, мучительный, но неотвратимый. У меня, наконец, получилось не просто пошевелить одной ногой, но и второй. Я смогла встать.

Когда я сделала первый шаг, то разревелась от облегчения. Это было победой.

Но потом началось самое сложное, о чем и предупреждал доктор.

И сейчас, заливаясь потом, глотая слезы бессилия, я снова собирала всю свою волю в кулак.

Для него. Для этого упрямого, требовательного мужчины, который, потеряв все, поставил на карту наше будущее и теперь верил в меня больше, чем я сама. Я оторвала правую ногу от пола. Мускулы горели огнем. И сделала этот третий, крошечный, невероятный шаг. Для нас.

Для той новой жизни, которую мы с таким трудом, с такими потерями, пытались построить.

Доктор был прав — без поддержки я бы не справилась!

Его главным правилом было, что самый важный фактор выздоровления — не лекарства и не процедуры, а среда. Люди, которые будут рядом. Без настоящей, ежедневной, требовательной поддержки не справиться.

Мужчина выглядел довольным, когда мы приехали на второй курс. Он, видимо, опасался, что моя беременность и личные проблемы помешают нам.

Он долго разговаривал с Фредериком без меня, и тот выходил каждый раз полный решимости и с новой силой брался за меня. А потом доктор проводил беседы со мной, воодушевлял меня, шутил или был строгим в разные моменты, когда того требовал случай.

Дом, в который мы переехали, был и вправду прекрасен. Неброско, но со своей уютной атмосферой. Когда мы с Викторией впервые увидели его — белоснежные стены, бирюзовые ставни, увитую виноградом террасу и вид на такую близкую синюю полоску моря, — мы пришли в настоящий восторг. Виктория тут же помчалась исследовать все комнаты, а я, сидя в коляске просто плакала от счастья и облегчения. Мы сразу же, с энергией, позаимствованной у этого места, принялись обустраивать его, наполнять нашими вещами.

Моя мастерская ждала своего часа, дразня меня своими возможностями. Она была великолепна. Но за эти месяцы я была там от силы пару раз. Все мое время, все мои силы, все мои мысли поглощала реабилитация. Она была моей новой, самой тяжелой и самой важной работой.

А Фредерик… Мне порой казалось, что он вообще не спит.

Днем он занимался мной, а ночью, когда дом затихал, и я, изможденная, проваливалась в тяжелый сон, он пропадал в маленьком кабинете, что выходил окном в сад. Мы жили на мои деньги и его это не устраивало. Он, как глава семьи, как мужчина, который привык сам обеспечивать тех, кого любит, взялся за построение нового дела с той же яростью, с какой занимался моей реабилитацией. Он вел переписку, искал партнеров.

А также на его плечи легло не только собственное банкротство, но ведение папиных дел. С отцовским делом тоже надо было что-то решать.

Фредерик был одновременно сиделкой, тренером, счетоводом, юристом и предпринимателем.

Он осунулся, тени под глазами стали глубже, а щеки — впалыми. Рубашки, сшитые на его прежнюю, более мощную фигуру, висели на нем, подчеркивая потерю веса. Когда он под утро, пахнущий бумагой, чернилами и усталостью, забирался в нашу широкую кровать, я, уже проснувшаяся от его осторожных движений, теснее прижималась к нему.

Я гладила его напряженную спину, целовала висок, где пульсировала жилка, отдавая ему ту тихую, безоговорочную любовь и благодарность, на которую только была способна. Он сражался на двух фронтах: за мое тело и за наше будущее. И ни на одном из них он не собирался отступать. А значит, глядя на его спящее, наконец расслабленное лицо, я понимала: и я не могу сдаться. Не имею права.

Наши редкие, выстраданные моменты близости были тому подтверждением.

Когда боль отступала, а силы хотя бы немного возвращались, и мы находили в себе душевные ресурсы, чтобы просто быть вместе, не как врач и пациент, а как мужчина и женщина, это было тягучее, сладостное, ужасно нежное и потому бесконечно пронзительное удовольствие.

Его поцелуи были долгими, исследующими, будто он заново открывал для себя каждую клеточку моей кожи. Его руки, такие сильные и уверенные днем, теперь двигались с трепетной, почти робкой нежностью.

Была медленность, растягивающая время. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый шепот приобретал невероятную значимость. Это была близость, выросшая не из страсти, а из общей боли, из взаимного спасения, из той глубочайшей связи, что соединила нас воедино через все потери.

Жизнь понемногу обретала новый, непривычный, но желанный ритм. Дом наполнялся не только нашими вещами, но и нашими маленькими победами: сегодня я сделала три шага вместо двух, завтра Фредерик заключил выгодную небольшую сделку. Но в этой симфонии надежды и труда звучала одна тихая, минорная нота, которая временами накрывала меня волной тихой грусти.

Я, хоть и понимала разумом, что сейчас абсолютно не время для детей, не могла полностью заглушить в себе настойчивую печаль.

Фредерик, всегда такой страстный и импульсивный в прошлом, теперь в вопросах нашей интимной жизни был осторожен и предусмотрителен.

Я понимала его страх, его чувство вины, его желание оградить меня от любого, даже гипотетического риска. Но какой-то осадок, легкая тень той мечты, которую я носила в себе так недолго, все же оставалась.

Но я гнала эти мысли прочь. Сейчас было не время для новых мечтаний. Сейчас было время крепить то, что мы имели.

Чтобы уделять Виктории больше внимания, которого она, безусловно, заслуживала, мы, наконец, нашли для нее гувернантку. Не чопорную, важную матрону из высшего общества, а молодую, улыбчивую девушку по имени Анна. Она с мужем Луисом недавно переехала в наш приморский городок в поисках более спокойной жизни и работы.

Анна оказалась образованной, с мягким, но решительным характером и искренней любовью к детям. Мы оценили ее деловитость и добрый нрав, а также Фредерик предложил работу и ее мужу. Луис стал его помощником. Получилась замечательная, гармоничная пара, и их присутствие в нашем доме стало еще одним кирпичиком в фундаменте нашей новой жизни.

Виктория, отвыкшая за последний год от строгого распорядка и постороннего надзора, поначалу воспротивилась. Она надувала губки, заявляя, что прекрасно может заниматься сама, что Анна ей не нужна. Но мы с Фредериком сели и серьезно поговорили с ней. Объяснили, что девочке в ее возрасте необходимы не только игры, но и систематические занятия, развитие, присмотр. Мы, как ни старались, в последнее время уделяли ей меньше времени, чем хотелось бы.

Да, мы по-прежнему старались, несмотря на всю занятость и усталость, сохранять наши маленькие семейные ритуалы. Вечерами, если силы позволяли, мы все вместе читали вслух — то я, то Фредерик, я учила ее шить, гуляли по набережной.

Анна же, с ее умением превращать уроки в увлекательную игру и искренним интересом к Виктории, быстро сумела растопить лед.

Что же касается семейства Давон…

Наше заявление против Марики за нападение, несмотря на все усилия адвокатов, удалось спустить на тормоза. Суд, к нашему глубочайшему разочарованию и ярости Фредерика, счел улики недостаточными и косвенными. Показания Марты и Барта, которые слышали ссору, но не видели сам момент падения, не были приняты как решающие. А показания Виктории, несмотря на ее твердость и ясность, откровенно проигнорировали, сославшись на ее юный возраст и возможное влияние взрослых. Это поражение было горькой пилюлей, которую пришлось проглотить. Казалось, справедливости не будет.

Но затем, словно бумеранг, вернулось дело о превышении полномочий, которое мы затеяли в ответ. Оно превратилось в долгую, изматывающую, полугодовую тяжбу. Адвокаты Кристофера боролись отчаянно, но наша сторона, подпитываемая не только нашим желанием защититься, но и, как выяснилось, тихим недовольством многих в городе его методами, копала глубоко. И, в конце концов, стена дала трещину. Вскрылись не только факты давления на Фредерика, но и другие, прошлые случаи, когда Кристофер Давон использовал свое служебное положение для сведения личных счетов или получения выгоды.

Вердикт был суров: его сняли с высокой должности мэра. Он не сел в тюрьму, но потерял все — власть, влияние, репутацию. Его политическая карьера была уничтожена.

Судьба Марики сложилась еще более мрачно и бесславно. Потеряв покровительство могущественного мужа и, видимо, не сумев смириться с падением своего статуса, она связалась с другим влиятельным и, как позже выяснилось, сомнительным мужчиной. А затем… затем ее тело нашли... В том самом доме для тайных встреч, где когда-то начинался ее роман с Фредериком. Ирония судьбы была зловещей и беспощадной.

К нам наведались с визитом люди из Управления. Они задавали Фредерику вопросы, проверяли его алиби на тот вечер, выясняли, не имеет ли он отношения к этой смерти. У него было железное алиби — он был со мной, мы вместе смотрели, как Виктория учится играть на пианино под руководством Анны. Подозрения с него сняли. Смерть Марики признали результатом несчастного случая на почве… распутства. В ее крови нашли коктейль из алкоголя и сильнодействующих веществ. Видимо, в попытке забыться, заглушить крах всей своей жизни, она пустилась во все тяжкие и перешла ту черту, откуда нет возврата.

Женщина получила по заслугам. Но, странное дело, торжества или даже облегчения я не чувствовала. Мне было ужасно, до слез жалко ее маленького сына, оставшегося теперь с разбитым отцом. И жалко самого Кристофера. Как ни парадоксально, этот мужчина… он действительно любил ее. Он защищал ее до последнего, рискуя карьерой и положением, пытался выгородить даже тогда, когда она, казалось, не заслуживала ничего, кроме презрения. Он бился за иллюзию. А этой женщине, похоже, всегда всего было мало. Она не умела ценить то, что имела — ни любящего мужа, ни обеспеченной жизни, ни даже преданности Фредерика, которую растоптала. Марика, судя по всему, вообще не была способна на ответные, глубокие чувства. Ею владели иные демоны — пороки, нарциссизм, всепоглощающая страсть к новым ощущениям и власти над мужчинами. ***