Прокаженная. Брак из жалости

ГЛАВА 13

АЛЕКСАНДРА

Приподнятое настроение от посещения склада и удачной покупки полностью улетучилось, оставив после себя лишь горьковатый осадок. Неловко получилось. Глупо. Но кто мог подумать, что мой, казалось бы, невинный деловой вопрос обернется холодной стеной и такой тягостной ситуацией.

Я старалась не показывать вида, что расстроилась, держалась прямо и смотрела в окно, но внутри всё сжималось от досады. Ведь, по правде говоря, ничего ужасно плохого не случилось. Мне почти ничего не известно о жизни Фредерика до нашего союза. Лишь обрывки фраз, оброненные отцом, да редкие визиты в наш дом. Конечно, подобные казусы неизбежны. Пора, наконец, повзрослеть и перестать принимать каждую холодность или резкость так близко к сердцу.

Да, было обидно, но не плакать же из-за этого. Хотя поначалу в носу предательски засвербело и глаза наполнились влагой, я сумела себя остановить, сглотнув комок в горле. Вспомнились куда более веские и горькие причины для слёз, и эта мелкая неприятность сразу померкла.

— Благодарю за поездку, — сказала усталому мужчине, когда мы вернулись домой.

Он лишь коротко кивнул, уже разворачиваясь, чтобы направиться в свой кабинет.

— Понимаю, что, наверное, изрядно замучила вас сегодня своими просьбами и вопросами, — обронила ему вдогонку, не в силах удержаться.

Фредерик остановился и медленно обернулся. Его лицо было невозмутимым, но в глазах читалась усталость.

— Слушаю, — произнёс он нейтрально.

— Последний на сегодня, если позволите, — сделала небольшую паузу, собираясь с духом, — Среди привезённых вещей из дома... я не обнаружила свой сундучок с инструментами для рукоделия. Небольшой, из тёмного дуба, с медными уголками и замком.

Мне отчаянно хотелось поскорее заняться любимым делом, погрузиться в привычный и спасительный мир шитья.

А мой «волшебный» сундучок с его идеально подобранными ножницами, напёрстками, коллекцией иголок и катушек редких ниток, был бы сейчас как нельзя кстати.

— Ваша мачеха не была особо любезна, когда мои люди приехали забирать ваши вещи.

— Понятно, — выдохнула печально. Конечно, она не упустила возможности сделать мне пакость даже в мелочах.

— Он так важен для вас? — спросил Фредерик, — Если нужно, завтра же могу распорядиться заказать всё новое.

Я покачала головой, сжимая пальцы на подлокотниках коляски.

— Благодарю, но... это не то.

В том сундуке были особые вещи. Ножницы с изящными аистами на ручках, которыми пользовалась ещё моя мать. Серебряный напёрсток, подаренный отцом. Ленты и обрезки дорогих сердцу тканей из моих старых, давно перешитых платьев — каждая со своей историей, своим запахом, своим воспоминанием. Это была не просто шкатулка с инструментами. Это была моя маленькая история, мой островок прошлого.

Я не смотрела на Фредерика, боясь увидеть в его глазах непонимание или, что хуже, насмешку. Для кого-то это могло показаться глупой сентиментальностью. Но для меня, потерявшей так много за последние месяцы, эти мелочи значили очень много.

— Я завтра отправлю Миневре письмо и попрошу его вернуть, — сказала, пытаясь вложить в голос твёрдость, которую не чувствовала.

— Все же я рекомендую приобрести новый, — похоже, он не верил, что мачеха пойдет мне навстречу.

Но я все же все равно попробую. Должна попробовать.

— Ужинайте, пожалуйста, без меня, — Фредерик оборвал мои мысли, — Мне необходимо завершить некоторые неотложные дела.

Я лишь кивнула, прекрасно понимая, что «дела» — это лишь предлог. Он просто устал на сегодня от моего общества, просьб и моих эмоций, предпочитая уединение.

— Вот так, по всей видимости, и начинается наша «семейная» жизнь, — горько усмехнулась про себя, глядя на его удаляющуюся спину. Ведь и в самых что ни на есть настоящих браках происходит порой то же самое — отчуждение, непонимание, тихое отступление каждый в свою крепость.

Когда-то я наивно верила, что если брак заключен по любви, то всех этих шипов и стен можно избежать. Теперь же я понимала, что стены растут независимо от чувств — из усталости, обиды, невысказанных слов.

Я отправилась к себе, а через некоторое время ко мне зашла Марта.

— Миссис Демси, всё в порядке? Ужин почти готов, — сказала она, заглядывая в комнату.

— Право, Марта, — улыбнулась этой приятной женщине, которая эти дни так тепло заботилась обо мне, — Мы же договорились — Александра. Можете обращаться ко мне как прежде.

Я знала, что порой слугам известно куда больше, чем они показывают. Но уверена, что она не станет распространяться за пределами имения. Марта тепло относится к этой семье.

— Вы теперь хозяйка, — мягко, но настойчиво поправила она меня, — Завтра хозяин официально представит вас остальной прислуге.

Я удивилась, ведь он мне ничего не говорил об этом.

— Хотя, честно говоря, все уже и так в курсе, — она понизила голос, и в её глазах блеснула весёлая искорка, — Новости в таком доме разносятся быстрее ветра. Я весьма рада, что в доме появится женская рука. И доброе сердце.

Её слова согрели меня изнутри.

— Спасибо, Марта. Скажите, как там Виктория? Она очень тяжело восприняла эту новость.

Лицо женщины помрачнело.

— Маленькая хозяйка весь день не выходила из своей комнаты. Отказывается от еды. Не пускает даже меня. Бастует, бедняжка.

— Не принимайте близко к сердцу, — добавила она, видя моё расстроенное лицо, — Это не из-за вас лично. Она просто... ребёнок.

— Марта, а... какой была её мама? — рискнула я спросить, сжимая руки в замок.

Женщина на мгновение замялась, подбирая слова.

— Прежняя миссис Демси... была женщиной весьма... холодной. Не мне судить, конечно, но слава богу, что девочка характером вся в отца.

Я была ошарашена. Я ожидала услышать о прекрасной любящей женщине, а не такую ее характеристику.

— Иногда мне даже казалось, — продолжала Марта ещё тише, — что её гораздо больше интересовали дела поместья и светские приёмы, чем собственная дочь. Часто уезжала, подолгу не бывала дома...

Я ровным счётом ничего не понимала.

— Но мне казалось... — я тщетно пыталась найти нужные слова, — Что мистер Демси очень... переживает её утрату.

— Их все устраивало в этом браке, — уклончиво ответила Марта, — А Виктория, конечно, привязана к матери, какой бы она ни была. Для неё она единственная мама. А вы... вы пока чужая. Простите за прямоту.

— Не за что просить прощения, — прошептала я, — Спасибо, что сказали.

После ужина я решила непременно заглянуть к девочке и вручить ей приобретенный подарок, не откладывая до завтра.

Быстро перекусив в одиночестве у камина в своей комнате, я накинула на плечи мягкий бархатный халат и, крепче сжимая в руках коробку с куклой и тарелочку с кусочком яблочного пирога, который испекла Марта, направилась к комнате Виктории. Сердце колотилось от смеси страха и надежды.

Тихонько постучав, я заглянула в щель между дверью и косяком.

— Уходите, я же сказала, что не буду ужинать! И не надо меня беспокоить! — раздался сердитый, но детский голосок. Я невольно улыбнулась — интонация и властность были точной копией её отца.

Окинула взглядом помещение: светлые стены в пастельных тонах, аккуратная кровать с тёмным деревянным изголовьем, письменный стол, заваленный не игрушками, а книгами и географическими картами, и большой шкаф, заполненный до отказа книгами в одинаковых тёмных переплётах. Комната была строгой, почти аскетичной, без намёка на детские шалости или беззаботность. Будто комната маленького солдата, а не девочки.

Я нахмурилась. Она ведь ребёнок, а её личное пространство говорило об ином. Почему Фредерик это поощряет?!

— Я не разрешала вам входить, — насупилась она, выглядывая из-под горы одеял, куда, видимо, зарылась с головой.

— Я и не вошла, — указала на коляску, стараясь говорить легко, — Я въехала. Это совсем другое дело.

— И въезжать не разрешала, — буркнула девочка в ответ, но уже без прежней ярости, скорее из принципа.

Какими бы колючими и недружелюбными мы ни казались, всем нам необходимы общение, понимание и простая человеческая забота. Я вспомнила, как отец рассказывал об одном своём знакомом, который подобрал на охоте раненого волчонка. Тот несколько дней только и делал, что рычал, бился в клетке и пытался напасть на своего спасителя, даже будучи смертельно ослабленным. Но постепенно, день за днём, понимая, что ему не желают зла, что его кормят, лечат и говорят с ним ласково, он обвыкся. А со временем стал самым верным и любящим питомцем, встречающим хозяина после любой разлуки безудержной радостью.

Конечно, Виктория — девочка, а не дикий зверёк, и сравнивать их не совсем корректно. Но суть оставалась неизменной: любому живому существу, чтобы расцвести, нужны тепло и любовь.

Сердце сжалось от щемящей боли. Я сама после трагедии закрылась в себе, как в раковине, отгородилась от всех стеной из страха и обиды. Но она — всего лишь малышка. Она не должна в таком нежном возрасте чувствовать подобную горечь и одиночество. Она ещё успеет набить себе шишек и тысячу раз разочароваться в людях, когда вырастет. Сейчас же её мир должен быть наполнен светом.

— Не сердись на меня, пожалуйста, — сказала я тихо, подкатывая ближе, — Я привезла тебе подарок из города. Небольшой.

— Вы меня не подкупите, — она отвернулась к стене, демонстративно показывая спину, — Уходите! Уезжайте, то есть!

Но вместо того чтобы развернуться и уехать, я остановилась рядом с её кроватью. Мой взгляд упал на книгу, лежавшую на прикроватном столике. Книгу со знакомой обложкой.

— У мисс Лукерьи, помнишь, главной героини, была своя коллекция бабочек, — заметила я, указывая на «Приключения принцессы-невидимки». Я сама зачитывалась ею в детстве.

— Не было, — тут же парировала Виктория, не оборачиваясь, но её голос выдал интерес, — У неё была коллекция засушенных цветов. Там даже рисунки есть в главе седьмой.

Я улыбнулась. Она не только слушала, но и запоминала детали.

— Ты умеешь читать? — спросила с искренним удивлением.

— Ещё нет. Но я обязательно научусь, — в её голосе прозвучала твёрдая решимость. Она бросила короткий, быстрый взгляд на нарядную коробку в моих руках, но тут же отвела глаза, делая вид, что ей абсолютно всё равно.

— Конечно, научишься, — поддержала я её, — Ты умная девочка. А насчёт коллекции... она у неё всё-таки была. Просто невидимая. Как и она сама.

Виктория медленно перевернулась и прищурилась, изучающе глядя на меня, взвешивая, можно ли мне верить.

— Я после прочтения этой книги тоже решила, что буду коллекционировать бабочек, — продолжила я.

— И получилось? — не удержалась она от вопроса.

— Нет, — покачала я головой, — Мне стало их жаль. Они живут так мало... в среднем пару недель, а некоторые виды — всего один день. Всего один день, чтобы увидеть солнце, почувствовать ветер, узнать, что такое полёт... И я подумала, что будет неправильно отнимать у них и этот миг. Поэтому я решила, что буду собирать кукол. Они ведь от этого не страдают, а только хорошеют.

— Почему? — на этот раз вопрос прозвучал без вызова, с чистым детским любопытством.

— Однажды я сшила одной своей кукле новое платьице... и не смогла остановиться. Шитье увлекло меня с головой. Так что у моих четырёх кукол в итоге было больше нарядов, чем у меня самой, — я рассмеялась, вспоминая те залежи крошечных платьев, корсетов и шляпок, что копились в моей мастерской.

Виктория фыркнула, как маленький ёжик, но в её глазах уже не было прежней враждебности. Она слушала. А это было уже много.

— У меня тоже умерла мама, когда я была немногим старше тебя, — сказала я очень тихо, решив воспользоваться этой тонкой, хрупкой ниточкой доверия. Я знала, что она чувствует сейчас. Это гнетущее чувство потери, несправедливости и страшной пустоты внутри.

— Врёте, — выдохнула она, но уже без уверенности, не отрывая от меня взгляда.

— Нет, — покачала я головой, — Разве можно лгать о таком? Вот, смотри... — я осторожно достала из-под халата свой самый ценный талисман — небольшой кулон на серебряной цепочке. В нём была миниатюрная фотокарточка белокурой женщины с добрыми, лучистыми глазами, — Моя мама. Цвет волос и глаза у меня её. Правда, фотография не передаёт их настоящего цвета... они были как незабудки.

Виктория молча смотрела на кулон, её собственные глаза стали шире.

— У тебя есть какая-то вещь, которая принадлежала твоей маме? — спросила ее, — Когда мне очень плохо или одиноко, я сжимаю этот кулон в ладони и представляю её... и мне становится чуточку легче. Он как частичка её. Мне всегда помогает.

— Папа отдал мне несколько её украшений. Они лежат в шкатулке, — тихо призналась она.

— Выбери себе то, которое тебе больше всего понравится. Пусть оно станет твоим личным оберегом. Твоей частичкой мамы.

Я сделала паузу, давая ей переварить сказанное.

— И... прости меня, пожалуйста, если я чем-то невольно обидела тебя. Я просто хочу попробовать подружиться. И я не собираюсь заменять тебе мать. Её никто и никогда не заменит. Это невозможно.

Виктория смотрела на меня исподлобья, и я видела, как в её глазах борются недоверие и жажда этого утешения.

— Твой папа... он всегда будет любить тебя сильнее всех на свете. Дочь — это самое важное, самое драгоценное, что может быть у человека, — голос мой дрогнул, и предательская слеза скатилась по щеке. Я даже не пыталась её смахнуть.

— Почему ты плачешь? — спросила Виктория, и в её голосе впервые прозвучала не злость, а растерянность.

— Я вспомнила своего. Ты же помнишь мистера Рудса? Он был другом твоего отца. Часто бывал здесь.

— Да... — кивнула она, — Папа очень расстроился, когда его не стало. Он несколько дней почти не разговаривал.

— Я по нему очень-очень скучаю, — призналась, и это была чистейшая правда.

Наступило молчание, нарушаемое лишь потрескиванием поленьев в камине за стеной.

— Ты — его единственная кровь. Его единственное продолжение. И это навсегда, — протянула девочке подарок.

— Ты... ты родишь ему сына, — неожиданно сказала Виктория, глядя куда-то в сторону, не спеша его принимать, — Все мужчины хотят наследника, — с этим было глупо спорить.

— Это вряд ли… я не смогу никого родить, посмотри на меня…