Правила волшебной кухни 2

Глава 18

Вечер выдался тихим. Вот прямо неприлично тихим для Венеции, и вопреки логике причиной тому оказался очередной местный праздник. «Festa della Serenissima Famiglia» — если дословно «праздник благополучной семьи». Интересно, почему мы его с родителями никогда не праздновали? Мы неблагополучные, что ли? Хм-м-м…

Но не суть! Праздник это домашний и в хорошем смысле слова «патриархальный» — про укрепление семьи, память предков и передачу традиций. Так что все домой, все друг другу под бок, пить вино, смеяться, вспоминать прошлое и фантазировать о будущем. И вкусно готовить, конечно же! Дома. По домашним семейным рецептам.

Так что на сегодняшний вечер «Марина» официально закрылась. Все местные по домам сидят, а туристов в Дорсодуро до сих пор не так уж и много — они все сейчас по историческому центру бродят и искренне не понимают, почему их никто не развлекает.

Хотя… ладно, утрирую. У работников общепита нет праздников, у них всё время будень. Вот и мы с Джулией успели занять местечко за столиком с видом на Гранд-Канал, в заведении под названием «Sospiro Veneziano». Так что можно сказать, что у нас сегодня выдался корпоратив.

— А почему не в «Марине» сидим? — спросил я между делом, продолжая внимательно изучать меню конкурентом даже после заказа. — Я бы приготовил чего-нибудь.

— При всём уважении к твоей кухне, Артуро, — улыбнулась кареглазка. — Приелось. Для разнообразия иногда хочется…

— Гадости навернуть?

— … чего-нибудь другого.

— Ну, — я захлопнул меню. — И то правда.

Про «гадость» шутка, само собой. Уважение к конкурентам — есть основа здорового мышления. Ведь я до сих пор вспоминаю свои первые дни в Венеции и тот долгий-долгий путь к городской управе, за время которого меня аж трижды вкусно накормили. И да, давненько для меня не готовил кто-то другой! Посижу, кайфану. Проведу, так сказать, органолептическую экспертизу чужого труда.

— Ну, — я поднял бокал вина. — За нас, что ли?

— За нас.

А вот и наш официант — такой молодой и уже такой усатый.

— Сеньора, — парень поставил перед Джулией её пасту. — Сеньор, — а передо мной ассорти из всяческих морских чикетти.

— Какая красота! — восторженно прокомментировала кареглазка и полезла за телефоном.

Согласен, подача ой как хороша. Сама паста — каватаппи. Это как «макарошки-рожки» от марки графа Щебекина, только покрупнее и пошире. Напитавшиеся тёмным соусом а-ля «деми глясс», они лежали на дне тарелки-«шляпы» с широченными краями, а начинка из рваной кабанятины лежала подушечкой сверху. И сверху же красовалась выверенная с помощью кулинарного пинцета композиция: грубо тёртый пекорино, лист свежего базилика и капли масла разных размеров. Идеально, как по мне. И заморачиваться ещё сильнее ни к чему.

Джулия сфоткала всё это дело под разными ракурсами, выбрала самый удачный снимок, налистала нужный фильтр, подписала чего-то, финальный раз тыкнула и отложила телефон. Взялась за вилку, разворошила гнездо из волокон кабана, и тут у меня возникли сомнения.

К дымному, пряному, слегонца земляному запаху примешалась странная нотка. Нездоровая, прогорклая. Неявная, спрятанная под слоями специй и забитая долгим томлением, но для моего носа, отточенного на выявлении малейших фальшивых нот, кричаще очевидна.

— Подожди! — я остановил девушку. — Не спеши.

— Почему?

— Потому что ты для меня слишком важна. Я же не смогу и готовить, и отдавать заказы одновременно, верно? А у тебя тем временем сейчас есть все шансы слечь с отравлением.

Джулия хмыкнула, но вилку отложила. Я же придвинул тарелку к себе и принюхался чуть основательней. На вид — сказка, но нос не врёт… с кабаном что-то не так.

— Хм-м-м…

Обычно, когда с кабаном «что-то не так», это означает что он пахнет… э-э-э… назовём это «запахом самца». Чтобы уловить его не обязательно быть профессионалом, а значит тут явно что-то другое. Тухлятина? Тушёная и потому очень хорошо замаскированная, но всё-таки тухлятина. Хоть вари пропавшее мясо, хоть туши, а все токсины из него не выйдут.

— Интересно, — пробормотал я и жестом подозвал молодого-усатого.

— Всё хорошо, сеньор? Нужно ещё перца? Ещё пекорино? Ещё вина?

— Нет-нет. Игнацио — имя я прочитал на бейдже. — Дело в том, что кабан испорчен.

— Не-е-е-ет, — улыбнулся парень и поиграл усами. — Не может быть.

— Может.

— Не-е-е-е-ет, — и стоит, смотрит на меня.

— Игнацио, я сейчас серьёзно. Вы кормите людей тухлятиной.

— Сеньор, — парень преобразился в лице, да так, как будто бы я только оскорбил его матушку. — Вы не понимаете, это невозможно. Наш шеф, сеньор Бонифачи, уважаемый в городе человек! Он стоит у плиты уже сорок лет! Он профессионал, гений своего дела, заслуженный мастер и лауреат стольких городских конкурсов, что вам даже не снилось!

Настоящий, блин, итальянец. Завёлся с полоборота и жестикулировал так, будто на языке глухонемых общается, но… всё-таки взял себя в руки. Сделал над собой нечеловеческое усилие, перестал орать, резко выдохнул и сказал, что сейчас во всём разберётся. Забрал со стола тарелку с пастой Джулией и пропал в недрах ресторана.

— Только из уважения к вам, как к гостю.

— Да-да…

— Артуро? Да с чего ты взял? — спросила кареглазка, как только Игнацио удалился. — Я же видела, всё идеально. И фотография уже двести лайков набрала.

— А давно ли это показатель качества продукта?

— Здравствуйте, — шеф появился незамедлительно.

Седовласый статный мужчина в белом кителе. Морщинистый, загорелый, с добрыми и немного покрасневшими глазами. Но что самое примечательное — с широким пластырем на носу.

— Сеньор Маринари? — шеф откуда-то знал моё имя. — Здравствуйте. Меня зовут Бонифачи.

В одной руке шеф держал бутылку вина с залитым сургучом горлышком, а в другой тарелку с новой, на сей раз сливочной пастой. Тальятелле с настоящим трюфелем, если не ошибаюсь. Земляной и властно-нагибательский аромат уже витал над нашим столиком, затмевая собою всё вокруг. Трюфели, они такие.

В том, что это замена я не сомневался. А вот почему пасту с кабаном заменили именно на эту? Ну… как на самую дорогую в меню, скорее всего.

— Прошу меня извинить, — сказал Бонифачи. — Вы были правы насчёт кабана. Мой поставщик допустил ошибку, а я не проверил. В первый раз за двадцать лет со мной такое. Не поверите… стоит обонянию выйти из строя, как тебе тут же подсунут что-то тухлое.

— Ох, — я по-человечески и по-поварски расстроился за старичка и переспросил: — Обоняние? Надеюсь, это обратимо?

— Не переживайте, — очень добро улыбнулся Бонифачи. — Жена жаловалась на то, что я стал слишком сильно храпеть, и я сделал операцию на носовую перегородку. Через несколько дней вернусь в былую форму, а пока что мир для меня плоский и безвкусный. Как картон, — вздохнул шеф.

— Понимаю.

— Получается, управляю кухней «вслепую», по памяти и тактильным ощущениям. Страшно, знаете ли. Но не будем об этом! Прошу вас принять этот комплимент, — шеф поставил бутылку на стол. — И замену пасте. Как благодарность за то, что заметили. И ваш столик мы, конечно же, закроем за счёт заведения.

— Лишнее, — улыбнулся я. — За вино спасибо, а вот остальное лишнее. Мы все в одной лодке, сеньор Бонифачи. Ошибки — часть работы. Главное вовремя их заметить.

Бонифачи уважительно кивнул, пожал мне руку и ушёл обратно готовить. Следом за ним семенил потерянный Игнацио, у которого только что рухнула картина мира, в которой его шеф всегда был прав. Теперь ему предстоит построить новую, более сложную и человечную, где даже мастера могут ошибаться, но именно умение признать ошибку и делает их мастерами. И думаю, парень справится.

А Джулия тем временем пучила глаза на свою новую пасту.

— Думаешь, делать ли вторую фотографию? — хохотнул я. — И не подумают ли люди, что ты за десять минут умяла две порции пасты?

— Дурак, — ухмыльнулась Джулия и на всякий случай спросила: — Надеюсь, это мне можно есть?

— Это можно, — ответил я.

Укусил своё чикетти с кальмаром, пригубил вина и полюбовался Гранд-Каналом. А затем спросил:

— Слушай… а ты почему не с сеньорой Паолой? Это же семейный праздник.

— Да вот же, — ответила кареглазка, промокнув губы от соуса салфеткой. — Выгнала меня. Иди-и-и-и, — это она начала пародировать бабушку. — Посиди с сеньором Марина-а-а-ари, а то он ведь совсем оди-и-и-ин…

— А она разве не одна?

— Сказала, что с подругами встретится, — Джулия отложила вилку и тяжело вздохнула. — Вот только я ей почему-то не особо верю. Знаю я её. Сидит сейчас одна, вяжет и сериал какой-нибудь про маньяков смотрит.

— Про маньяков?

— Она говорит, что её это успокаивает, — пожала плечами кареглазка.

А я посмотрел на неё, на эту смесь преданности, вины, и лёгкой грусти. Человек я эмпатичный, и жалость к безногим щенкам и одиноким бабушкам мне не чужда. А потому мысль сформировалась сама собой: быстренько доедаем, хватаем вот эту подарочную бутылку вина и бегом в Дорсодуро, развлекать сеньору Паоло.

Однако тут…

— У-у-у-у!!! — где-то вдали прозвучал задорный мужской голос, усиленный динамиками. — Давай-давай-давай!

…и мой бокал начал подрагивать в такт басам музыки. Мимо по гранд-каналу проплывала белая, как кубик сахара-рафинада, яхта. Не сказать, чтобы огромная, но нарядная по самое не балуй. Огоньки, гирлянды, диджейский пульт, палуба с кожаными диванчиками полукругом и… шестом по центру.

На диванчиках расположились почтенные седовласые матроны, самой младшей из которых было лет шестьдесят, и вместе с ними сеньора Паоло. В нарядном платье со стразами, и с бокалом игристого в руках.

— А теперь встречаем! Прямиком из самого центра Африки! Знойный принц песков! Альфа-самец саванны! Несравненный Ма-а-а-ату-у-у-ум-ба-а-а-а!

После объявления, на палубу выскочил огромный чернокожий парень. Молодой, высокий, с голым торсом по которому можно было изучать анатомию мышц, и в серебряных штанах. Матумба прыгнул в круг старушек, одним движением сорвал с себя штаны, оставшись в серебряных же стрингах и прыгнул на шест. И тут же я понял, что у сеньоры Паоло на самом деле всё хорошо. И тут же я узнал, что бабушка Джулии умеет в художественный свист через два пальца. Век живи, век учись, век удивляйся.

Кареглазка мельком обернулась на яхту, но ничего странного не заметил. Её взгляд скользнул по борту, по гирляндам, и вернулся к тарелке. Она была слишком поглощена трюфельной пастой и своими мыслями, чтобы разглядеть в толпе пожилых дам свою родную бабушку, которая в этот момент уже шлёпала Матумбу по… по телу. И кажется насыпала ему чаевые… Гхм… Монетами в… Да, короче!

Я тут же отвернулся и не стал сдавать престарелую кутилу и сказал:

— Знаешь, я думаю у сеньоры Паоло всё хорошо.

— Правда?

— Да-да, я прямо вот чувствую. Поверь мне, — и тут же решил сменить тему разговора. — Надо кое-что обсудить насчёт послезавтра.

— Городская ярмарка выпечки?

— Именно! Чем дольше думаю об этом, тем больше хочу на неё попасть.

— Сложно, — сказала Джулия и намотала папарделину на вилку. — Но нужно, на самом деле. Это очень хорошая реклама.

— Да причём тут реклама?

Про эту ярмарку я узнал уже давно, и более того — ждал её. Формат следующий: ты выставляешься со своей палаткой-лотком на площади Сан-Марко и… нет, не торгуешь. Угощаешь каждого встречного-поперечного.

— Рекламу на добрых делах делать гнусно, — я аж поморщился. — А вот реально нуждающихся покормить, это да.

— Странный ты, конечно.

— Ничего странного. Повар должен кормить ближнего своего.

Помнится, я ведь всегда так поступал. Готовил дома на целый полк, а потом ходил по приютам и ночлежками всё это дело раздавал. Родители были крайне недовольны, но всё-таки это положительно влияло на репутацию рода, поэтому прямо не запрещали. В глазах, так сказать, общественности, род творил благо. Но сам я шёл туда не за репутацией. Я делал всё это, чтобы набить руку на скорость, заточить мозг на импровизацию и научиться делать шедевры из того, что есть под рукой. Вагю любой дурак с двух сторон пожарить может, а ты поди сделай перловую кашу так, чтобы люди язык проглотили. Там же я научился чувствовать голод. Не физический, а тот, что похуже… голод по вниманию, по человеческому теплу, по тому, чтобы кто-то о тебе позаботился, да или хотя бы просто поговорил по душам. И еда, поданная с правильным настроем, могла этот голод хоть чуть-чуть утолить.

— Всё равно, — Джулия вырвала меня из воспоминаний. — Нам туда не попасть. Все места между своими уже распределили.

— А мы разве не «свои»?

— Ты понимаешь, о чём я, Артуро.

Я же в ответ заявил, что завтра схожу в администрацию.

— Не-не-не, — кареглазка улыбнулась. — Грекко не поможет. Не тот уровень.

— Причём тут Грекко? Я на общих основаниях зайду. Как ресторатор. До тех пор, пока люди любят вкусно есть, всё решаемо…

Больше мы о делах сегодня не говорили, и вечер прошёл просто прекрасно. Пили вино, мило болтали, смотрели на канал и как только колокол Сан-Марко возвестил округу о наступлении полночи, потихоньку двинулись в родной Дорсодуро. На сей раз я проводил Джулию не просто до подъезда, а до самой двери — страсть как хотелось посмотреть, успела сеньора Паоло вернуться со своего круиза или все-таки нет.

Успела.

— Здравствуйте, сеньор Артуро! Привет, Джулия. А мы уже разошлись. Посидели чуть по-стариковски, чай с тортиком попили и по домам…

Так и хотелось спросить, угостили ли тортом Матумбу? И признаюсь честно, чтобы не заржать мне в этот момент пришлось собрать в кулак всю свою волю. Ну а что дальше? Дальше я без приключений, ещё до темноты, вернулся в «Марину» и вместе с Петровичем упал на заготовки. Завтрак нужно было подготовить так, чтобы Джулия смогла справиться без меня.

В итоге у нас с домовым получилось создать урезанное, но всё равно разнообразное, а главное вкусное меню. Бриоши с тремя видами начинки, кастрюля минестроне, которое даже прогревать не нужно, и три вида сэндвичей: классический с хамоном и рукколой, с копчёным лососем и с баклажаном и сыром. Всё, что нужно, чтобы пережить утренний наплыв гостей.

— Справишься?

— Да справлюсь-справлюсь, — отмахнулась Джулия. — Беги уже.

Полчаса на гондоле по утренним каналам, и вот я уже входил в знакомое здание администрации. Вот только на сей раз я поднялся не к Габриэлю, а в соседний кабинет — туда, куда меня отправила кудрявая тётенька из окошечка для обращения населения. Окошечко это было маленьким, как бойница, а тётенька за ним выглядела так, будто за свою долгую карьеру повидала всё, что только можно, и уже ничему не удивлялась. Даже аномалиям. Особенно аномалиям.

— Вам в кабинет номер двести семь.

— Благодарю!

Эх, жаль на неё завтрак не взял.

— Утро доброе! — весь такой весёлый и жизнерадостный, я ворвался в офисное царство скорби.

В кабинете пахло пылью и унынием. Жалюзи были опущены. И работник, что встретил меня внутри, судя по всему, тоже.

Мужичок лет пятидесяти с одной очень грустной бровью и кругами вокруг глаз. Всем своим видом он напоминал нечто пережёванное, но выплюнутое за безвкусность. На табличке стало значилось: «сеньор Альбертини».

— Чем могу служить? — спросил он, даже не взглянув на меня и листая какую-то рабочую папку.

— Артуро Маринари, — представился я. — Владелец ресторана «Марина» в Дорсодуро. Хотел бы зарегистрироваться на ярмарку выпечки послезавтра.

И сразу же зашёл с козырей — поставил перед Альбертини ланч-бокс, из которого нестерпимо вкусно пахло свежей бриошью. Внутри ассорти. С прошутто, с рыбой и с ничем на случай, если товарищ отнесётся к харчам подозрительно.

— М-м-м, — Альбертини принюхался, сглотнул, но заинтересованного вида не подал. Лишь протянул: — А-а-а-а… «Марина». О вас в последнее время только и разговор.

— Польщён.

— Ярмарка, — напомнил я, улыбаясь как не в себя. — Выпечка. Регистрация.

— Секунду…

Мужчина поклацал мышью, что-то напечатал, вздохнул и повернул ко мне монитор. К слову, тут я понял, что не видел таких вот квадратных мониторов с выпуклой линзой вот уже… да примерно никогда.

— Вот, — Альбертини постучал по экрану. — «Требуется дополнительная проверка на благонадежность».

— Какая странная формулировка, — отметил я.

— А что делать? — клерк повернул монитор обратно. — Какой город, такие и формулировки. Не хотят вас подпускать к толпе, сеньор Маринари. Очень жаль, но ничего не могу поделать.

— Так ведь это ошибка, — я продолжал улыбаться. — В базах ведь бывают ошибки, верно? Или происки недобросовестных конкурентов.

— Так или иначе…

— Что я могу сделать, чтобы пройти проверку на благонадежность экстерном? Кстати, это бриоши! Кстати, для вас! Кстати, очень вкусные! — я пододвинул бокс поближе и приоткрыл крышку ровно настолько, чтобы запах горячего, чуть маслянистого теста и прошутто окончательно заполнил пространство между нами. Ароматическая атака! Н-н-н-нась!

Альбертини покосился, поиграл бровью и непроизвольно зачавкал.

— Ну, — задумался он. — На самом деле, варианты есть.

Мужчина снова поклацал мышью и принтер за его спиной принялся печатать. Раз лист, два лист, три лист… целую стопку бумаги сожрал! А когда допечатал, Альбертини взял эту самую стопку и вручил мне.

— Вот, ознакомьтесь.

— Благодарю! Вы поешьте пока, не стесняйтесь, — порекомендовал я и принялся читать.

«Пройти проверку конторы по контролю за общепитом» — это мы уже проходили. «Рейтинг выше 4» — это мимо. Проверка такая, комиссия сякая, не то, не то, не то. Насчёт «заслуг перед Венецией» я бы поспорил, поскольку начудить в городе успел всякого, но увы и ах, эти самые заслуги должны быть задокументированы.

И тут мне на глаза попался интересный пункт…

— О! — обрадовался я. — Вот это наш вариант, — и поднял глаза на сеньора Альбертини.

В клерке произошли едва уловимые изменения. Во-первых, воротник в крошках. Во-вторых, губы блестят от рыбы. В-третьих, конечно же, настроение изменилось — ведь каждую из бриошей я зарядил счастьем. Не настолько, чтобы вызвать эйфорию, но ровно настолько, чтобы развеять утреннее вот-это-вот в душе и заставить мир казаться чуть менее серым. Рабочий инструмент, ничего личного.

— Сеньор Альбертини, гляньте. Что, если я выберу вот этот пункт?

— Хм-м-м, — мужчина прочитал с моих рук и поиграл бровью. — Как оно сюда попало? Дайте-ка, — и забрал у меня бумаги. — Хм-м-м… а впрочем ладно. Если справитесь с этим до завтра, считайте что у вас есть разрешение ставить палатку на ярмарке.

— Договор? — я протянул Альбертини руку.

— Договор.

Резонный вопрос: о чём? Пункт «общественные работы», а вот подпункт… ах-ха-ха-ха! «Волонтёрство в тюрьме Карчери». Это вам не бабулечку через дорогу перевести, вот и не выбирал этого никто до меня. Видимо, чиновники включили этот пункт чисто для галочки, в полной уверенности, что ни один здравомыслящий человек на такое не клюнет. Что ж! Значит, я не совсем здравомыслящий. Или мыслим мы в разных категориях здравомыслия.

Но главное теперь, чтобы Джулия не прознала о том, что я собираюсь сделать.

Итак! Из администрации я вернулся в «Марину», и сразу же встал за плиту. День прошёл как день, в обычной ресторанской рутине. Гости, блюда, красота, и ни одной мало-мальской аномалии, — что-то я по ним даже заскучал.

Ну а ближе к вечеру, после основного наплыва гостей, я закрылся чуть-чуть пораньше и направился на «общественные работы». Тюрьма представляла собой отдельно-стоящее здание, со всех сторон окружённое каналами. Внутрь вели мосты, но надо понимать, что мосты необычные. Эдакие коридорчики, какие строят из одного заводского цеха к другому. Тёмные, мрачные и конечно же надёжно охраняемые.

— Артуро Маринари, — представился я охранникам. — Волонтёр.

А мужиков, видать, уже предупредили. Без лишних слов один из них проверил мою тележку, давно заброшенную за ненадобностью, но сейчас вмещающую целую гору продуктов и специй, а второй отправился внутрь тюрьмы, и привёл ко мне надзирателя. Надзирателку… надзирательницу? Или цшу? Короче говоря, огромную такую сеньору, которая могла бы быть не лишена привлекательности, если бы не серая форма, полное отсутствие косметики и дубинка на поясе.

— Белла, — сурово представилась сеньора надзиратель и повела меня внутрь. — Ты же повар? На кухню, я правильно понимаю?

— Вы необычайно проницательны! — похвалил я Беллу и вошёл в Карчери.

Энергетика здесь была… м-м-м… тяжёлой. Не злой! Нет-нет-нет. Скорее какой-то унылой и застоявшейся, как вода в болоте. Своим даром я видел, как кругом мелькают какие-то обрывки эмоций — ярость, тоска, скука, апатия, раскаяние, безразличие к окружающим и к самому себе. Коктейль так себе, если честно.

Про Карчери я немножечко узнал заранее. Сюда не определяли убийц, маньяков и прочую дрянь, на которой можно поставить крест. Ворьё — да. Мелкая уголовка — сюда же. Проворовавшиеся чинуши, пьяные дебоширы и просто разок оступившиеся люди — вот моя публика на сегодняшний день.

— Вот, — Белла проводила меня на вполне себе просторную, но так себе оборудованную кухню. — Развлекайся, — в её голосе сквозила насмешка, мол, ну-ну, покажи на что способен.

— Всем привет! — радостно крикнул я, бросил сумки с продуктами на стол и начал разворачивать свою скрутку с ножами. — Что сегодня в меню?

А в ответ тишина. Повара, которых мне выделили, конечно же поварами не являлись. Обычные заключённые из тех, кто может отрезать кусок колбасы и при этом не отхватить себе фалангу пальца. Так о профессионализме говорить не приходилось.

Жёсткие колючие взгляды, татуировки на руках, пальцах и шеях, и тюремные робы вместо белоснежных кителей. Вот только я не особо тушевался. Улыбался, жал руки, спрашивал имя и представлял сам. Рукопожатия были очень-очень разными: кто-то жал вяло, лишь для проформы, а кто-то пытался сжать посильнее, в попытке сделать больно и тем самым проверяя на прочность. Я же отвечал ровно, уверенно, по-деловому и без глупостей.

— Ты бы осторожней с этими уродами, — прошептала мне на ухо Белла, а я ответил, что уродов здесь не вижу.

— Я вижу людей, — сказал я так, чтобы меня услышали. — Они могли наделать что угодно, это да, но людьми от этого быть не перестали.

Один из заключённых хмыкнул. Понимаю-понимаю. Звучит немного слащаво и по-киношному, но уж как есть. Я действительно так думаю. Как только начинаешь делить людей на категории «уроды» и «не уроды», то очень скоро сам рискуешь оказаться в первой.

— Так, давайте-ка за работу! — я похлопал в ладоши. — Что у нас на заказе?

— Каком-таком заказе? — хохотнул огромный заключённый с татуировкой на лбу. — Жри чо дают, вот и весь заказ.

— Напомни, пожалуйста, имя.

— Эдуардо.

— Отлично! Эдичка, родной, найди где-нибудь блокнот и ручку и дуй за мной, — сказал я к огромному неудовольствию Беллы вышел в зал-столовую. Белла покачала головой, но осталась на кухне, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Её лицо по-прежнему выражало этот издевательский скептицизм. Ну ничего, посмотрим.

А в столовой тем временем заключённые уже расселись за столами и ждали свою вечернюю баланду.

— Сеньоры и… сеньоры! — крикнул я. — Что бы вам хотелось на ужин⁈

Вопрос почему-то сперва вызвал смех. Мужики, наверное, подумали что над ними сейчас издеваются, и чтобы они восприняли меня всерьёз, мне сперва пришлось пережить взрыв хохота, а затем задать вопрос ещё раз.

— Гхым, — наконец встал один из заключённых. — Я хочу карбонару!

— Эдичка, запиши, пожалуйста. Дальше!

— А я ризотто!

— Пицца!

— Рыбу! Пожалуйста, дайте хоть кусочек рыбы!

— Вареники!

— Стоп! — я прищурился. — Кто сказал «вареники»⁈

— Я!

— Как зовут⁈

— Василий!

— Земелюшка! — я перешёл на русский. — Не знаю, как ты сюда попал, бедолага, но я расшибусь чтобы налепить тебе вареников! С картошкой⁈

— И грибами, если можно!

— Можно! Знал бы я тебя, принёс бы сала с водкой!

— У-у-у-у!!! — тоскливо взвыл Василий.

А заказы продолжились. Слабо то? Слабо это? Короче говоря, мне надиктовали полноценное меню полноценного ресторана. Отличный краш-тест для моего профессионализма. Вот так, за пару минут мы с Эдиком приняли заказ, а дальше началась работа.

Врать и говорить, что в первые минуты пребывания на кухне я научил заключённых высокой кухне я не буду. В основном готовил сам, на максимальном ускорении, а им подкидывал задачки попроще — почистить то, помешать это, выложить блюдо в тарелку и украсить так, «как видят». Причём вот это «как видят» было самой сложной частью для них. Потому что, к сожалению, большинство из них уже давно разучилось видеть хоть что-то красивое в своей жизни. Но я настаивал и они, скрипя мозгами, пытались.

Не знаю как им, а мне было весело. Единственное условие, которое я выставил перед мужиками — не сметь прикасаться к гримуару, который лежал прямо на центральном рабочем столе. Он мне нужен, а прятать его на таком потоке максимально неудобно.

Итак! Полчаса, и кухня начала отстреливать первые блюда. Каждое из них было щедро приправлено позитивной энергией и каждое я выносил в столовую лично. Зачем? Чтобы заодно подрезать весь негатив. Хочу праздник. Не для себя, для них. И пусть его в таком случае вообще ничто не омрачает. Проходя меж столов, я при помощи дара снимал с людей налёт уныния, злости, раздражения. Не полностью, не навсегда, но ровно настолько, чтобы освободить место для чего-то другого. Например, для простой человеческой радости от вкусной еды.

— Приятного аппетита! — крикнул я после того, как последнее блюдо было отдано.

Вот только мне никто не ответил. Часть заключённых сидела с закрытыми глазами, чтобы зрение лишний раз не отвлекало от вкуса. Часть таращилась в пустоту, истово охреневая от происходящего, а часть плакала от счастья.

— Не за что, — улыбнулся я, и вытирая руки полотенцем пошёл обратно на кухню…

Интерлюдия. Эдуардо

Обычно над Эдуардо никто не смеялся. Обычно он — Эдуардо — смеялся над другими. Но вот сегодня что-то пошло не так.

— Ну что? — уточнил Пиявка сквозь хохот. — Всё ещё хочешь шугануть пацана?

— Ну-у-у…

— Давай-давай, — хмыкнул Ла Чаве. — Попробуй.

Все трое сегодня оказались в подмастерьях у залётного волонтёра Маринари. И едва завидев этого белоручку-аристократика, все трое негласно решили припугнуть его. Чисто развлечения ради, чтобы было о чём вспомнить.

Сперва. И даже договорились, кто случайно толкнёт его в муку, кто кинет под ноги банановую шкурку, а кто зафиналит всё это дело, разбив сырое яйцо ему об голову. Однако потом «аристократик» начал работать.

И вот тут стало не до смеха. Повар — да. Профессионал — несомненно. И в этом ничего удивительного. Но вот какой момент: руки паренька двигались с нечеловеческой скоростью и точностью, нож превращался в стальную молнию, а продукты летали под потолком будто акробаты под куполом цирка. Это была явно магическая техника. В движениях Маринари не было ни суеты, ни напряжения, лишь абсолютная уверенность, от которой аж холодок по спине бежал.

Заключённым была знакома эта уверенность. Ей как правило обладал человек, который прекрасно знает о том, что он — самый опасный хищник в своей камере. И знает это настолько глубоко, что даже не задумывается об этом. Он не демонстрировал силу, он просто был ей, и это пугало куда сильнее любой демонстрации.

— Ну что? — ещё раз повторил Пиявка, наблюдая через окно за тем, как Маринари выносит последний заказ. — Твой звёздный час. Действительно рискнёшь?

— Ну-у-у, — опять протянул Эдуардо. — Наверное, в другой раз.

— А сегодня что?

— А сегодня пусть живёт. Пацан ровный, пасту как моя мама готовит, — сказал «Эдичка» и нервно засмеялся…

— Девчонка из далёких дне-е-ей! Мальчишкой бегал я за не-е-е-е-ей! Но чо-то там… пам-пам… и новое имя твоё-ё-ё-ё!

— Как же меня достали твои русские песни.

— Джу-у-у-ули! Джу-у-у-улия!

— Что⁈ — напряглась кареглазка.

— Джу-у-у-ули! Джу-у-у-улия-я-я-я!

— О чём был куплет⁈ Что ты пел⁈ Гадости какие-то⁈ Ну-ка переведи!

— Не-а.

На площади Сан-Марко царил предпраздничный хаос. Городские муниципальные служащие сами устанавливали палатки, ставили столы, разгружали коробки. Пахло морем, выпечкой и предвкушением праздника. Наш шатёр с вывеской «Марина» уже встал на отведённом месте и теперь мы ждали, когда нам подтащут нашу продукцию.

А Джулия до сих пор разглядывала разрешение с печатью городской администрации и всё никак не могла поверить в то, что оно настоящее. Вертела его в руках и так и эдак.

— И всё-таки! Артуро, как тебе это удалось?

— Ну удалось же, — улыбнулся я. — А впрочем ладно, расскажу. Пришлось чуть подработать. В Карчери.

— Ты… совсем? — тихонько произнесла кареглазка.

Тряхнула головой, проморгалась и по своему обыкновению погнала вдохновенный спич:

— Но так же нельзя, Артуро! Ты хоть знаешь, что это за место⁈

— Тюрьма, — кивнул я. — Всё легально, меня туда сеньор Альбертини отправил. Хороший, кстати, мужик.

— Да не в легальности дело! Это место, — Джулия понизила голос, когда поняла что на нас начинают косо посматривать. — Это место даже аномальней, чем Досродуро. Не совсем понимаю, что это значит, но говорят, что это узловая точка. Говорят, там само пространство кривое. Говорят, что у администрации тюрьмы даже нет полного списка арестантов. Историю одну помню… несколько лет назад. Выпустили одного мужика. Тот вышел, побродил по городу, никого из родни не нашёл и вернулся обратно проситься. В итоге выяснилось, что у него срок заключения семьдесят лет назад истёк. А самому на вид лет тридцать!

— Дела-а-а-а-а, — протянул я, изображая участливость.

— И это ещё не всё! Там вокруг тюрьмы такие аномалии бродят, что…

…нельзя к ним приближаться. Всё это я уже слышал не один десяток раз.

— Ну не знаю, — я пожал плечами. — Я ничего необычного не заметил…

А сам вспомнил, как ночью возвращался до дома. И на канале возле «Марины» внезапно увидел целый конвой древнеримских тюремных галер. Старинных и, само собой, призрачных. Господа арестанты помахали мне рукой, потом погладили себя по пузу, мол, спасибо, было вкусно, а затем галеры разом растворились в воздухе. Чего это такое было? Почему? Не знаю. Но искренне надеюсь, что теперь в случае беды могу рассчитывать на помощь армии зэков-призраков. А может нет. А может да. Хрен его знает.

— Ладно, — сказал я, оглядывая палатку. — Всё хорошо, что хорошо заканчивается. Ты мне лучше вот что скажи: здесь какие-то призы предусмотрены?

— Артуро, — Джулия посмотрела на меня, как на идиота. — Это же благотворительная ярмарка. Духовное возрождение, общность, все дела. Ну конечно же здесь есть призы.

— Ах-ха-ха-ха! — засмеялся я. — Подловила, молодец. Итак? Что же это?

— Главный приз, насколько мне известно, месячный запас прошутто из лавки «Ди Капра».

— Это то, которое десять лет выдерживают?

— Ну хоть это ты знаешь.

Тут грузчики наконец-то подвезли тележку с нашей выпечкой, и можно было заняться оформлением витрины. В ассортимент мы с Петровичем вложились по полной: несколько видов фокаччи, бриоши сладкие, бриоши несладкие, круассаны, непонятные домовому гриссини с копчёной паприкой и отдельный привет из Российской Империи — мини-киши аж с пятью видами начинок, тоненькие «бабушкины» блинчики и на основе блинчиков…

— Ку-у-у-урник, — я нежно погладил блинный пирог как родного ребёнка и накрыл полотешкой, чтобы не заветрился раньше времени.

Итого у нас было ВСЁ, что угодить ВСЕМ.

— Значит так, — я хлопнул в ладоши. — Открываемся и побеждаем. Возражения есть? Возражений нет, — тут я запнулся. — Кстати, а как победить?

— Урна, — ответила Джулия и тут же в подтверждение её слов рядом с нашей палаткой рабочий установил эдакую деревянную тумбу с прорезью.

— Как будто с избирательного участка принесли.

— Так и есть, — хохотнула кареглазка. — Вот только голосуют не бюллетенями, а камушками. Каждому посетителю ярмарки дают пять штук, и он самостоятельно распределяет их между теми пекарями, которые ему понравились.

— Так это же прекрасно! — крикнул я и бросился к коробкам. — Вперёд-вперёд-вперёд! Прошутто само себя не выиграет!