Поручик Романов

Глава 40

Глава сороковая

И еще сынов микадо не зря называют фанатиками: они готовы умереть, но не сдаться. Особенно это касается офицеров: многие из них — выходцы из самурайских семей, для которых плен — страшный позор. Они или гибнут в бою, или (если пленение все-таки неизбежно, скажем, из-за контузии или тяжелого ранения) делают себе харакири. Совершить ритуальное самоубийство, взрезать себе живот — для них самое обычное дело. Принять смерть намного почетнее, чем поражение…

Бывали случаи, когда японские офицеры шли в атаку с одними самурайскими мечами в руках — на верную гибель. Это не было жестом отчаянья, нет — своего рода проявление доблести и высокого самурайского духа. Разумеется, безрассудных (с нашей точки зрения) смельчаков убивали выстрелами из винтовок и револьверов, в крайнем случае — закалывали штыками, но перед этим они успевали забрать жизни нескольких российских воинов.

Бывали и ложные сдачи в плен, когда после пленения японский офицер или солдат вдруг подрывал себя и окружающих (как правило, несколько человек) спрятанной под одеждой гранатой. Это тоже был честный, мужественный и благородный поступком — человек до конца выполнял свой воинский долг, оставался верен присяге и Императору. Значит, в будущей жизни воина, полностью прошедшего свой путь (кодекс Бусидо — «у самурая нет цели, есть только путь»), ждет удачное перерождение. Вот об этом и надо было рассказать новым экипажам.

Дима остался в батальоне до ночи — чтобы не мотаться туда-сюда, пообедал вместе с новыми сослуживцами, заодно и рассказал о последних сражениях: как атаковали японские позиции, как прорывались и захватывали вражескую переправу. Особый упор сделал на то, то всегда следует быть очень внимательным: японцы очень коварны и изобретательны, любят применять всякие военные хитрости. В бою они мужественны и стойки, а по героизму не уступают нашим солдатам. В качестве примера привел те два случая, свидетелем которых являлся сам: рассказал о японском лейтенанте, бросившимся на его танк с одним наганом в руках, и об артиллеристе, стрелявшим из своего орудия до самого конца. И раздавленном вместе с ним… Не стоит недооценивать противника, это может привести к печальным последствиям.

Когда совсем стемнело, Дима залез в головную машину (это был «Добрыня» Гессена) и повел его к реке. Остальные танки и бронемобили выстроились следом в колонну. Сам штабс-ротмистра пересел в «Балтиец», чтобы замыкать технику и подгонять отстающих. На низкой скорости, стараясь не шуметь, потихоньку подошли к мосту. Там уже знали о переправе и освободили мост — на нем никого не было, ни людей, ни повозок. Дима осторожно вывел танк на мост и стал двигаться к противоположному берегу, за ним на некотором расстоянии шла следующая машина. Романов стоял в открытом люке и подавал сигналы электрическим фонариком, показывая, куда следует идти.

Ночь была достаточно светлой, лунной, поэтому фары у танков и броневиков не зажигали — чтобы не привлекать внимания японцев. Но те все-таки заметили переправляющиеся машины — у них возле реки имелись свои наблюдатели. Они прятались в прибрежных кустах и, когда российские машины вползли на мост, дали своим знак — в небо взлетели две красные сигнальные ракеты. И почти сразу же заговорили тяжелые японские орудия — начали бить по переправе. К счастью, стреляли они издалека, и снаряды падали в воду, слева и справа от моста, поднимая высокие пенные фонтаны.

Попасть у довольно узкий мост было трудно, но главная опасность заключалась в том, что кто-нибудь из новичков (мехводы были молодые, неопытные и необстрелянные) испугается и завести машину не туда. Чуть свернешь в сторону — и грохнешься в воду. Халкин-гол — река хоть и не слишком широкая, но в этом месте — довольно глубокая, и еще — очень холодная. Человек с испугу мог и танк утопить, и свой экипаж погубить.

Дмитрий опустился на свое место в башне и крикнул своему водителю:

— Давай полный вперед!

Тот вжал педаль в пол, двигатель взревел, танк пошел гораздо быстрее.

— Зажигай фары, пусть все видят мост! — приказал Романов.

Действительно, в маскировке теперь не было абсолютно никакого смысла — их уже обнаружили. Гораздо важнее стало как можно скорее проскочить опасное место. Пара томительных, напряженных минут — и вот «Добрыня» Романова уже выехал на противоположный берег. Фыркнул пару раз, как бы выражая свою радость, что опасность наконец миновала, и замер на месте.

— Направо! — приказал Дима. — Вот к тому двойному бархану!

Высокий, как бы сдвоенный бархан был хорошим ориентиром — как раз за ним и располагалась лощинка, где пряталась российская бронетехника. Метров через триста Дима приказал остановиться, снова высунулся из люка и стал наблюдать за переправой. Пока все шло относительно хорошо: несмотря на сильный обстрел, машины одна за другой переправлялись на восточный берег Халкин-гола.

Чуть ниже по течению раздались выстрелы, затем — какие-то оттаянные крики. Как выяснилось, казаки бросились прочесывать местность и вскоре обнаружили японских лазутчиков. Те стали отстреливаться, завязался короткий бой, в ходе которого все три наблюдателя были убиты. Прием последний, будучи уже раненым в обе наги, подорвал себя гранатой — чтобы не попадать в плен. Еще одна яркая иллюстрация к тому, о чем нужно обязательно сказать новичкам: японские солдаты готовы сражаться до последнего и стоять до конца, они предпочитают гибель в бою позорному (по их мнению) плену. Вот с этим упорным, хитрым, фанатичным противником им и предстояло сражаться.

Оставшаяся часть ночи прошла более-менее спокойно: когда все машины (к счастью, ни одна не погибла и даже не получила серьезных повреждений) прибыли в лощинку, Дмитрий распорядился поставить их рядом со своими старыми танками и броневиками — пусть экипажи привыкают, что они теперь один батальон. После чего передал командование штабс-ротмистру Гессену и пошел в свою палатку. У него опять сильно разболелась голова — сказалось дневное перенапряжение, и еще появилась противная слабость в ногах. Он очень боялся, что может потерять сознание и упасть (как уже не раз случалось), а это — не самый лучший пример для подчиненных. Они и так крайне недоверчиво смотрят на него, некоторые — даже с явной неприязнью, а тут еще будет и это… Нет, нельзя проявлять слабость!

К такому, нетвердо стоящему на ногах, командиру доверия не будет, а ему нужно, чтобы люди слушались его беспрекословно и подчинялись не только по приказу, но и благодаря авторитету. Им же вместе воевать, вместе идти на смерть, значит, должное быть полное понимание и взаимное уважение. Экипажи должны быть абсолютно уверены, что он, их командир, точно знает, что делает и куда их ведет. А иначе ничего хорошего из всего этого не получится…

Вот он сейчас отдохнет, выспится, как следует, а утром распределит технику по трем ротам: первая — два тяжелых КВ и четыре «Добрыни» (шесть машин), вторая — три легких танка и четыре пушечных броневиков (семь), третья — еще два «Добрыни», два пушечных «Ратника-3» и три пулеметных «Ратника-2» (еще семь). Первая рота будет у него ударной, для прорыва, вторая — для развития атаки, третья — для разведки, поддержки и прикрытия двух первых. Всё, как его учили в советском танковом училище. Но надо думать, что и в здешних преподают аналогичным образом — военная наука, в принципе, везде одна и та же.