Поручик Романов

Глава 36

Глава тридцать шестая

Дима довел свой танк до поселка ближе к вечеру — по пути он несколько раз останавливался и отдыхал. Голова болела невыносимо, буквально раскалывалась от пульсирующей боли (в мозг, кажется, ввинчивали какой-то длинный, ржавый винт), перед глазами мелькали красные круги, они не давали ничего видеть… Дмитрий очень боялся потерять сознание — кто тогда поведет «Добрыню»? А бросить свой танк в степи он не мог — это ведь то же самое, что оставить раненого друга, не раз спасавшего тебе жизнь. Поэтому, когда боль становилась совсем уж невыносимой, он останавливался, вылезал на броню и некоторое время отдыхал, приходил в себя. Броневики, идущие следом за ним, тоже останавливались и терпеливо ждали…

Романов просил у кого-нибудь из казаков, сопровождающих колонну, флягу с водой, выливал ее себе на голову (становилось немного легче), жадно пил, умывался, смачивал горячее тело. Затем опять залезал внутрь «Добрыни» и брался за рычаги. И снова — бесконечная холмистая полустепь-полупустыня, пожухлая трава, желтый песок и серые солончаки… И раскаленное добела светило над головой.

Но всё, как известно, когда-нибудь кончается: когда ненавистный солнечный шар стал из белого красным и начал постепенно клониться к горизонту, небольшая броневая колонна Романова (один «Добрыня» и три «Ратника») подошла, наконец, к поселку. Дима направил ее к штабу — все равно придется докладывать полковнику Вакулевскому о результатах атаки. Он не хотел поручать это кому-нибудь другому, это ведь был его план, выходит, он и должен за него отвечать — и за успех, и за провал.

Остановился прямо у штаба, с некоторым трудом выбрался из танка и, чуть пошатываясь, вошел в здание. Но перед этим попросил казаков достать из машины тело отважного мехвода Овсиенко и похоронить с воинскими почестями — младший унтер-офицер это заслужил. Казаки обещали сделать все, как полагается.

В штабе было густо накурено — собравшиеся офицеры обсуждали итоги боевого дня. Дмитрий вошел, доложил о прибытии, попросил разрешения сделать доклад.

— Дмитрий Михайлович, — забеспокоился, взглянув на него, полковник, — вы же ранены! Давайте вы доложите после того, как вам окажут помощь в госпитале…

— Рана пустяковая, — ответил Дима, стараясь говорить твердо и уверенно, — разбил лоб и бровь об орудийный затвор, только и всего.

— Но вы же едва держитесь на ногах! — заметил Вакулевский. — Опять контузило?

— Есть немного, — согласился Романов. — Но для меня, похоже, это уже обычное дело. Не впервой, переживу как-нибудь! Господин полковник, позвольте доложить, а затем идти в госпиталь…

Вакулевкский кивнул — хорошо, докладывайте. Дмитрий коротко и по возможности сухо, без эмоций описал действия своей броневой группы: атаку на переправу, захват понтонного моста, уничтожение грузовиков и склада с боеприпасами, подавление противотанковой батареи, разгром японской передовой и прорыв к своим. Не забыл упомянуть об отважных действиях казаков Евдокименко — как они помогли ему перебраться через реку и все время поддерживали во время атаки. Доложил и о потерях — о взорванном «Владимире» и своем подбитом «Добрыне». Заодно попросил наградить за храбрость башнера Савинкова и мехвода Овсиенко (последнего — посмертно).

Вакулевский выслушал доклад молча (очевидно, главные подробности сражения уже были ему известны), лишь утонил пару моментов. Сказал потом:

— Благодарю за службу, господин поручик! И советую немедленно обратиться к подполковнику Арефьеву… Пусть он хотя бы вас посмотрит, а еще лучше — подержит у себя пару-тройку дней. Вы еще от одной контузии не отошли, а тут вторая…

Романов кивнул: «Есть обратиться к подполковнику Арефьеву!» А сам подумал: «Нет уж, долго я у него не задержусь, хватит с них и одного Семена. Кто командовать ротой будет, если они еще и меня надолго положат? Ротмистр Горадзе убит, Замойский — тяжело ранен… Иван Потапов? Да какой из него ротный командир! Нет, мне валяться в госпиталь никак нельзя!»

С этим мыслями и вышел на крыльцо. Но вдруг все вокруг поплыло, телом овладела какая-то предательская слабость, и он провалился в полную темноту…

Сознание и зрение вернулись внезапно — будто он на секунду прикрыл глаза, а затем резко их открыл. Дима осмотрелся и понял, что лежит на кровати, а вокруг — до боли знакомая госпитальная обстановка: те же белые стены, та же голая электрическая лампочка под потолком. Значит, он в палате…

— Ну, здорово, Митя! — раздался сбоку веселый голос штабс-ротмистра Замойского.

Дмитрий чуть повернул голову (правый висок пронзила острая боль — будто раскаленную спицу воткнули), на соседней кровати лежал Семен. Помимо перевязанной руки, в бинтах теперь было почти все его тело. Но штабс-ротмистр не унывал, похоже, очередное ранение его нисколько не расстроило: дело на войне привычное, вот полежим немного, подлечимся, и снова — в родную роту…

Дмитрий чуть приподнялся, спросил хриплым голосом:

— Слушай, Семен, долго я был без сознания?

— Да нет, на сей раз всего часа три… Тебя недавно принесли, Арефьев уже осмотрел, сказал, что снова серьезная контузия. Везет же тебе!

— Как и тебе, — парировал Романов, — причем, смотрю, в гораздо большей степени! Я хоть без бинтов и ходить могу…

— Согласен! — улыбнулся Замойский. — Выходит, мы с тобой¸ Митя, везунчики оба!

И залился веселым, раскатистым смехом. Дима чуть поморщился: громкие звуки отдавались в голове болью. Попытался приподняться, сесть на кровати, но не получилось — в теле была слабость, а пред глазами опять все поплыло.

— Не вставай! — предупредил его Замойский. — Сейчас я кого-нибудь позову.

И громко крикнул:

— Никитка, Прохор, а ну, бездельники, давайте сюда, живо!

Первым прибежал Прохор, помог Диме подняться, принес воду, напоил. Затем расторопный Никита притащил горячий самовар, заварил чай. Есть Диме совсем не хотелось, но крепкий чай он выпил с большим удовольствием. За окном стояла уже ночь, и он перебрался поближе к окну, чтобы было попрохладней. Не спеша выпил два стакана чая — это еще сказывалось дневное обезвоживание. Семен составил ему компанию — но лежа в собственной постели. Он тоже неторопливо пил крепкий черный чай и рассказывал, что ему удалось узнать об итогах боя.

Выяснилось, что результаты сражения можно было считать достаточно успешными: во-первых, полностью уничтожен понтонный мост, во-вторых, японцы потеряли большое количество людей, пулеметов, пушек и боеприпасов, по сути, лишились всякого наступательного потенциала. Теперь они сидят в глухой обороне и не помышляют ни о каких активных действиях. Те батальоны, что застряли на нашем берегу, вообще думают лишь о том, как бы поскорее перебраться обратно за реку. У них такие потери, что не успевают хоронить… Самураев надежно блокируют казаки войскового старшины Науменко и монголы полковника Батара: постоянно обстреливают, не дают наладить переправу (хотя бы из подручных плавсредств), а также получить пополнение, еду и боеприпасы.

Но и у нас потери тоже оказались немаленькими: более ста человек убитыми и еще столько же — ранеными, в том числе — пять офицеров, включая ротмистра Горадзе (пусть земля ему будет пухом, храбрый был человек!). Погиб корнет Олежко — ценой своей жизни он успел предупредить экипажи «Владимиров» о засаде камикадзе. Еще три корнета сгорели в своих машинах: один — в КВ, подорвавшемся на взрывчатке японского смертника, и два — в «Ратниках», расстрелянных из противотанковых орудий. Погибли вместе со своими экипажами…

В итоге в строю оказалось всего три танка, два «Владимира» и один «Добрыня» (Олежко), да еще три пулеметных бронемобиля (к счастью, без серьезных повреждений). Димин танк, как говорят, можно, в принципе, отремонтировать и он снова пойдет в бой. Но это не сразу — сначала требуется поставить на лобовую пробоину хорошую стальную заплату и как следует все проверить.