#12 Печать пожирателя

Глава 17 Прощание

22 января 2042 года. Военный аэродром под Москвой.

Глубокая зимняя ночь уступала место морозному, пасмурному утру. Холодный ветер нёс с собой запах авиационного топлива, снежной пыли и металла. Взлётная полоса и здания освещались резким светом прожекторов. Передо мной стоял гудящий двигателями реактивный АВИ «Ворон», который техники готовили к дальнему путешествию.

На обшивке, нахохлившись (странно, им же холод не страшен?) сидели Мунин и Хугин, мои верные вороны.

Мунина удалось откачать только сейчас, и он, явно недовольный тем, что пропустил всё веселье, рвался в драку против тех, кто нанёс ему «со-КАРРР-рушительное» поражение, как сказал сам маледикт. Хугин же после долгого отсутствия, восстановил силы сам — и молча был готов исполнять любые мои приказы.

Я услышал за спиной шаги и перевёл взгляд с воронов на три приближающиеся фигуры

Первым ко мне шагнул Арс.

Он был таким же, каким я запомнил его с первой нашей встречи — широкий в кости, с лицом, словно вырубленным топором из сибирской лиственницы. На нём был потёртый чёрный плащ, под которым угадывались контуры тяжёлого тактического жилета. Мы молча обнялись, затем встали друг напротив друга, и тёмные, глубоко посаженные глаза друга изучали моё лицо, будто пытаясь запечатлеть его на случай, если он больше никогда меня не увидит.

— Ты помнишь, как мы встретились? — спросил он.

— Ещё бы, — усмехнулся я, — Львов хотел тебя «воспитать» в коридоре «Арканума», в день поступления. Пытался прочесть лекцию о месте деревенщины в иерархии и сломал один из чароитов.

На лице Арса дрогнул едва заметный мускул — что-то вроде улыбки.

— А ты подошёл и так просто осадил его… Все боялись этого говнюка — кроме тебя… Ты ведь даже не оскорбил его тогда, просто за секунду заставил всех увидеть его истинное лицо… Что он тогда сказал?

— «Тут слишком сильно пахнет навозом».

— А ты посоветовал ему почистить подошвы, — тихо рассмеялся Арс, — Ты вступился за чужого. С тех пор… С тех пор ты постоянно это делал. Хоть и старался, чтобы казалось, что ты засранец, который себе на уме — я-то сразу понял… Тебе не всё равно. На других людей. И ты раз за разом это доказываешь.

У меня в горле вдруг встал ком. Арс никогда не говорил лишнего. Каждое его слово было выверено, как удар боевого молота — и сейчас этот молот попал по моим чувствам.

Дерьмо космочервей…

— Я хочу идти с тобой, — сказал Кабанов прямо, без обиняков, — Куда бы ты ни шёл.

Я покачал головой, чувствуя, как холодный ветер пробирается под воротник куртки.

— Нет, брат, не в этот раз. Туда, куда я направляюсь… Там не поможет ни твоя сила, ни стойкость. Там нет врага, в которого можно ударить. Там есть только… идея. И против идеи можно выставить только другую идею. А это — моя работа. Моё проклятие и мой дар.

Он смотрел на меня долго, будто проверяя на прочность мою решимость. Потом медленно кивнул. Это был не кивок согласия — скорее, принятия.

Принятия моей воли, как когда-то я принял его право быть собой.

— Тогда возвращайся, — произнёс Арс. Его рука сжала моё предплечье с силой, способной сломать кость, — Возвращайся живым. Или я найду тебя даже в этой твоей Пустоте и вытащу за шкирку обратно. Понял?

— Понял, — рассмеялся я.

Он отпустил мою руку, отступил на шаг и ударил кулаком по груди, там где бьётся сердце. Я ответил тем же.

Закатив глаза, Арса бесцеремонно отпихнула (попыталась это сделать) Аня и оказалась передо мной.

Она выглядела хрупкой призрачной тенью на фоне светлеющего неба и стального корпуса АВИ. На ней был длинный, не по сезону лёгкий плащ, на спине висела подаренная мной артефактная гитара.

— Ну что, герой, — начала она с привычной, чуть хрипловатой иронией в голосе. Уголки её губ дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку, но получилась лишь грустная гримаса, — Опять спасаешь мир? Должен же кто-то, да? А то все эти императоры да архимаги только и умеют, что совещания проводить.

— Кто-то должен, — согласился я, решив поддержать эту игру.

— Знаешь, когда-нибудь про тебя напишут рок-оперу, — она сделала паузу, глядя куда-то мимо меня, — Или симфонию с Императорским хором. И обязательно будет партия для электрогитары с дисторшном! Потому что классическим оркестром такую жизнь не передать. Слишком много… диссонанса. Знаешь, я, наверное, и сама её напишу. Если выживу.

Она замолчала. Ветер выл в растяжках антенн, и странным образом этот звук был похож на звук огромной гигантской струны.

— Я буду скучать по… По нам, Марк, — её голос внезапно стал тихим, без единой ноты шутки, — По тому, как ты слушал мою игру. По нашим тусовкам времён «Арканума». По всем этим грёбаным вылазкам в Урочище, по праздникам, которые мы отмечали… По всему.

Она быстро провела тыльной стороной ладони по глазам. Но я всё равно увидел, как на её ресницах повисла одна-единственная, крошечная, бриллиантовая слеза. Она поймала мой взгляд и фыркнула, пытаясь вернуть себе маску ироничности.

— Проклятье, Апостолов, смотри, до чего ты меня довёл! — Она шагнула вперёд и, неожиданно резко, обняла меня. Её тело было тонким и тёплым, а пальцы впились в спину с силой, которой я от неё не ждал. Она прошептала мне на ухо, и её дыхание пахло мятой и чем-то горьким, как полынь, — Ты должен вернуться. Обещай, сволочь!

— Я постараюсь, Аня.

Она оторвалась от меня, резко кивнула и, не оглядываясь, пошла прочь, высоко подняв голову. Но её плечи слегка подрагивали.

Осталась Маша.

Она стояла чуть в стороне, как будто не решаясь приблизиться. Её пальцы нервно перебирали прядь длинных золотистых волос. На её обычно холодном, отстранённом лице читалась неловкость, почти смущение. Подаренный мной дракончик, её вечный спутник, не вился вокруг, а кружил где-то в небе, будто не решаясь лезть в наш разговор.

— Маша? — позвал я.

Она вздрогнула и медленно подошла. Между нами повисло тяжёлое, неловкое молчание.

— Я… не знаю, что сказать, Марк, — наконец проговорила она. Её голос был тихим, как шелест льда по стеклу, — «Удачи» звучит глупо. «Возвращайся» — банально, и так понятно, что все мы хотим этого…

— Тогда ничего не говори, — предложил я.

Она покачала головой, и её взгляд упал куда-то мне на грудь, избегая встречи с глазами.

— Знаешь, иногда… — она замялась, и её щёки покрыл лёгкий, несвойственный ей румянец, — Иногда я думаю о том времени в «Аркануме». О том, как ты… ну, пытался. Подкатывал… О нашей первой встрече в том кафе…

— «У Мишки», — хмыкнул я, — Да-а… Тогда я был навязчивым и нелепым.

— Это неправда, — улыбнулась она, наконец подняв на меня синие, как горное озеро, глаза. Но в них плескалось не веселье, а странная смесь грусти и сожаления, — Ты был… непосредственным, раздолбайски непосредственным! И… Живым. И слишком сложным. Я боялась всего этого. Мне было проще со льдом и водой, и своими картинами. С решением родителей, которые устраивали для меня династический брак с идеальным кандидатом…

— Интересно, где он сейчас?

Маша фыркнула, сделала шаг ближе, и между нами осталось лишь несколько сантиметров ледяного воздуха.

— Понятия не имею… Но знаешь… С тех пор, — прошептала она так тихо, что слова едва долетели до меня сквозь вой ветра, — Я ведь так и не встретила ни одного мужчины… Ни одного, кто был бы… хотя бы отдалённо похож на тебя. И теперь мне кажется, что я… упустила что-то. Не тебя, может быть. А шанс.

Она резко выдохнула, и её дыхание превратилось в маленькое облачко пара.

— Вот и всё, что я хотела сказать. Глупости. Забудь.

Но я не мог забыть. Это была ещё одна ниточка, ещё один якорь в мире, который я покидал. Не любовь, не страсть. Сожаление. Горький привкус неслучившегося…

— Это не глупости, Маша, — сказал я искренне, и обнял её, — Спасибо. За то, что сказала. И эй — не вздумай считать, что что-то упустила и всё кончено! Ничего подобного! Ты же невероятная!

Она тихо рассмеялась, обняла меня в ответ, и тут же отстранилась.

— Прощай, Марк, — бросила она через плечо и пошла вслед за уходящими фигурам Арса и Ани, не оглядываясь.

Покинув полосу, я направился к группе бронированных «Уралов», где кипела последняя подготовка к отправке на фронт. Возле одного из них, куря свои вонючие сигареты и поправляя снаряжение, стояли Иван и Игорь.

Увидев меня, Иван широко ухмыльнулся, отбросив окурок.

— Ну наконец-то! Вот он, наш младшенький! — загремел он, хлопнув меня по плечу, — Снова мир спасать собрался, да? Совсем важной птицей стал!

Игорь стоял чуть поодаль, его серьёзное лицо было, как всегда, непроницаемым, но в уголках глаз читалось напряжение.

— В этот раз всего лишь попытаться, — поправил я его.

— Разница-то какая? — Иван махнул рукой, — Главное — пафосно! Чтобы потом в учебниках писали: «И в решающий час барон Апостолов, младший брат славных воинов Ивана и Игоря, совершил…» Ну, там дальше сам придумаешь что-нибудь эпичное.

Шутка была грубоватой, по-солдатски прямой, и от этого — по-настоящему искренней. Это было нормально — так они справлялись, так отодвигали страх куда-то на задворки сознания.

Привыкшие к постоянно гуляющей рядом смерти братья… Ненастоящие — но всё же очень и очень искренние.

— А после, — продолжил Иван, подмигнув, — Когда вся эта канитель закончится, ты обязан явиться в полном здравии. Потому что мы с Игорем уже двадцать одну бутылку старой «Столичной» приготовили.

— Старой⁈ — удивился я.

— Контрабанда, — ухмыльнулся Иван, — Таких с конца двадцатого века не делают!

— Она же давно в отраву превратилась!

— Ну… Вот и узнаем! А если не пойдёт — то ящик «Джека», как страховка! И всё это — только на нас троих. Отмечать будем будем! Дня три, не меньше!

— Три дня — это только разминка, — хрипло добавил Игорь, наконец подойдя ближе. Он на мгновение, сжал мою руку в своей. Его ладонь была шершавой, покрытой мозолями и тонкими шрамами, — Так что не вздумай где-нибудь запропаститься. Без тебя выпить будет не так интересно.

В их глазах, за бравадой, пряталось то же самое, что и у Арса: понимание, что эта миссия — не из тех, откуда возвращаются. И бессильная ярость от того, что они не могут идти со мной…

— Договорились, — сказал я, — Двадцать бутылок «Стоичной» на троих. А если отравимся — ящик «Джека».

Мы обнялись напоследок, и я пошёл дальше.

Неподалёку, в стороне от шума и гама, стоял Григорий Апостолов. Мой «отец». Он был в простом офицерском обмундировании, без знаков различия, и смотрел на меня так, словно видел впервые.

Или в последний раз…

Мне всегда было странно общаться с ним… Между нами лежала пропасть из несказанной правды. Он верил, что я — его плоть и кровь, чудаковатый, страшной силой наделённый сын. И полжизни он меня ненавидел за смерть своей жены…

А я знал, что я — чужак, вселившийся в тело его настоящего сына, который, вероятно, умер, не окажись рядом моя божественная искра. Я украл у него сына. И за годы пытался как-то… компенсировать.

— Марк, — произнёс он, когда я подошёл.

— Отец.

Мы помолчали.

— Знаешь, я… Не всегда знал, что ты… особенный, — начал он, подбирая слова, — С детства я… Ты знаешь, я относился к тебе не так, как отец должен относиться к сыну… И… Я прошу прощения… За это.

— Не стоит, отец. Все мы люди…

— Я ведь был против магии почти всегда… До того, пока она не пробудилась в тебе… Ты… Не такой, как другие маги. Никогда таким не был…. — он вздохнул, и его плечи, обычно такие прямые, слегка ссутулились, — Я не всегда понимал тебя. Боялся, честно говоря. Когда тебя объявили врагом Империи… часть меня верила, что так и есть.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было ни страха, ни осуждения. Было только сожаление.

— Но потом ты спас нас всех. Снова и снова. И я понял, что ошибался. Не в тебе. В себе. Я пытался втиснуть тебя в рамки того, что понимал. А ты… ты всегда был больше этих рамок.

Он сделал шаг вперёд и положил руку мне на плечо.

— Я горжусь тобой, сын. Горжусь тем, кем ты стал. Человеком, который направил невероятную силу не на разрушение, а на защиту. Даже когда весь мир ополчился против тебя…

В горле у меня снова встал ком.

Да что со мной такое⁈

— И знаешь, — добавил Григорий, и его губы дрогнули в улыбке, — Иногда я ловлю себя на мысли… что хотел бы быть таким же, как ты. Не по силе. По… сути. По этой твоей чёртовой неугасимой воле делать то, что считаешь нужным — даже если это сожжёт тебя дотла.

Он сжал моё плечо и резко отдернул руку, как будто боялся, что эмоции его сломят.

— Возвращайся.

— Постараюсь, отец, — выдавил я.

Он кивнул, резко, по-военному, повернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Его фигура быстро растворилась в занимающейся метели и потоках марширующих по аэродрому солдат.

Я закрыл глаза на секунду, давая эмоциям осесть, но не прошло и десяти секунд, как из тени ближайшего ангара, сливаясь с ней в своей чёрной, лишённой любых отличий форме, вышел Юсупов.

Когда он приблизился, его глаза, холодные и оценивающие, встретились с моими.

— Марк, — произнёс он, и в его голосе не было ни капли тепла. Но и враждебности тоже.

— Руслан.

— Всё ещё намерен лезть в самое пекло? — спросил он риторически.

— Альтернатив не вижу.

— Их и нет, — согласился он неожиданно, — Это и есть самое отвратительное. Мы загнаны в угол, и единственный выход — прыжок в пропасть… С тобой в роли парашюта. И в то, что из этой пропасти удастся выбраться я, честно говоря, не особо верю.

— Спасибо за тёплое напутствие, граф Юсупов, — я не смог сдержать усмешки, — И за доверие.

— Доверие здесь ни при чём. Это констатация факта, — Он сделал паузу, и его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел куда-то в прошлое, — Знаешь… Это может прозвучать противоречиво сказанным только что словам, но… Если и есть хоть один шанс из миллиарда… то он у тебя. Я-то знаю это лучше многих.

Он задумчиво покрутил на пальце родовой перстень.

— Когда-то ты вырвал из меня этого червя, духа Распутина. Не просто изгнал — уничтожил его суть, освободив меня от кабалы, в которой я провёл большую часть жизни, — Его голос был ровным, но в нём звучала сталь, закалённая в страдании, — Ты сделал для меня больше, чем кто-либо. Дал то, что даже я сам себе дать не мог — чистый лист. И ничего не попросил взамен…

— Почти ничего, — снова усмехнулся я.

Да, наши профессиональные отношения с Русланом были весьма… Странными.

— Поэтому я и говорю: если кто-то и может совершить невозможное, разорвать логику этого безумия — так это ты, Апостолов. Потому что ты уже делал это. Не с миром — с одной искалеченной душой, — Он резко выдохнул, — Так что иди. И сделай это снова. А я… я буду здесь. На случай, если придётся прибирать за тобой.

Это было максимально тёплое прощание, на которое был способен Великий Инквизитор.

— Спасибо, Руслан.

Он лишь хмыкнул и отступил обратно в тень, дав понять, что разговор окончен.

Однако вернуться к «Ворону» не удалось и сейчас — ко мне шли Аврора и Эммерих. На них была форма Пятого Корпуса. Лица, когда-то отмеченные надменностью, пороком и жаждой мести, теперь были спокойны и суровы.

Я улыбнулся, глядя на их приближение — благодаря мне брат с сестрой Каселёвы прошли путь от палачей, посланных убить меня и моих братьев, до тех, кто защищал Империю ценой собственной крови.

— Барон, — произнесла Аврора. Её голос был чистым, без прежней ядовитости.

Эммерих лишь сухо кивнул.

— Что ж… Вижу, и вы решили со мной проститься? Сильно ждёте моего ухода?

— Не сильнее, чем вчера, — философски заметил Эммерих.

— Мы бы хотели пойти с вами, барон, — добавила Аврора.

Я лишь покачал головой.

— Это бессмысленно… Друзья.

Услышав это слово, они удивлённо распахнули глаза. А поднял руки, не произнося заклинаний вслух. Внутри меня сдвинулось, высвободилась тонкая, колючая нить силы — та самая, что десять лет держала их в узде. Я увидел, как оба вздрогнули, почувствовав её движение.

— Клятва, данная под страхом смерти и скреплённая кровью, — произнёс я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало чётко, — Ныне расторгается. Сила, что связывала ваши души с моей волей, разрывается. Вы свободны. От долга. От присяги. От меня.

Я сделал резкий, разрывающий жест руками. В воздухе щёлкнуло, будто лопнула невидимая струна. Аврора ахнула, схватившись за грудь. Эммерих закашлялся, на его лбу выступил пот. Они чувствовали, как что-то тяжёлое и чужое отрывается от самой сердцевины их существования, оставляя после себя странную, зияющую лёгкость…

Они несколько секунд стояли, переводя дыхание. Потом Аврора выпрямилась.

— Спасибо, — сказала она просто, — Спасибо… Марк.

— Теперь вы свободны. Вы доказали, что честь и совесть не пустой звук для вас. Вы защищали меня, вы были верны и… Я очень надеюсь, что я показал вам, насколько приятнее быть «хорошими» людьми.

— Это был… Долгий путь…

— Я не буду просить у вас прощения за десять лет кабалы, — чуть усмехнулся я, — Всё-таки, вы пару раз пытались меня убить… Но надеюсь, что вы не вернётесь к прежней жизни. А теперь… Можете быть свободны. Вы вольны делать то, что хотите, и направляться туда, куда пожелаете.

— Так-то оно так, — прищурилась Аврора, — Но мы не уйдём, барон.

— Не понял? — удивился я.

— Наше место здесь, — добавил Эммерих, — Мы сражались за эту землю. За людей, которых когда-то презирали. Мы искупили часть вины, но не всю. Искупим, только защитив это до конца.

— Мы остаёмся в строю, — закончила Аврора, — Не по вашему приказу — а по собственному выбору.

Я смотрел на них, этих двух сломленных и заново выкованных людей, и чувствовал… Гордость. Они стали теми, кем должны были стать. Не из-под палки, в конце-концов — а потому, что нашли в этом смысл.

— Тогда удачи вам, — сказал я.

Они обменялись со мной последними, короткими кивками и, повернувшись, пошли прочь — к своим новым подразделениям, к своей войне, к своему выбору.

Уже возвращаясь к «Ворону» я увидел, что рядом с ним стоит ещё одна группа. Не солдаты, не маги в полной боевой выкладке, а… люди из другой жизни. Из жизни, которая казалась теперь бесконечно далекой и хрупкой, как сон.

Первой отделилась от них и приблизилась ко мне высокая, стройная фигура в темном плаще с меховым воротником.

Варвара Долгорукая, ну надо-же!

Её черные, как смоль, волосы были убраны в строгую, но изящную прическу, а глаза, цвета янтаря, смотрели на меня с тем же смешением отстраненности и пронзительной ясности, что и много лет назад.

Она пережила падение своего дома, когда её отец и брат подняли мятеж, и вышла сухой из воды — не по счастливой случайности, а потому, что действительно ничего не знала.

А может… Благодаря силе своего дара? Она ведь всегда видела чуть дальше и чуть больше, чем остальные.

— Барон Апостолов, — её голос был низким, мелодичным, и в нем не было ни волнения, ни страха, — Мы с тобой давно не пересекались.

— Княжна, — я кивнул, — Рад тебя видеть… Церемонии нам ни к чему, не первый день знакомы. Жаль, что так давно не виделись…

— Жизни разошлись, — кивнула она, — И у нас не так много времени, так что не будем предаваться воспоминаниям… Скажу лишь вот что, Марк… Ты ведь помнишь, что я дважды видела твою смерть? Четко, ярко… И оба раза ты от неё ушёл.

В её глазах светилось странное любопытство, как у ученого, столкнувшегося с аномалией, нарушающей все законы.

— Не самое лучшее время для подобных речей, — нервно рассмеялся я.

— После того, как ты избежал смерти во второй раз, мои видения почти исчезли. Но недавно… Они вернулись. И я думаю, что дело снова в тебе. В твоей… инаковости. Ты — как свободная переменная в уравнении судьбы.

Я ничего не сказал, просто ждал.

— Вчера у меня было новое видение. И в нём ты снова умер, — выдохнула она, — Но на этот раз… картина была смазанной. Как будто кто-то провел мокрой кистью по еще не высохшей краске. Я видела Пустоту. Видела свет, который гас. И слышала… тишину. Такую тишину, после которой уже ничего не может быть.

Она посмотрела на меня, и в её янтарных глазах впервые за всё время нашего знакомства я увидел не предсказательницу, а женщину, сбитую с толку и напуганную тем, что вышло за рамки её понимания.

— Я не знаю, что это значит, Марк.

Я вздохнул, и моё дыхание превратилось в клубящееся на ветру облако.

— Старуха с косой, видно, настойчивая, — сказал я, стараясь, чтобы в голосе звучала легкая усмешка, — Но, как говорится, Бог троицу любит. Может, и в третий раз мне удастся её обмануть. Спасибо за предупреждение, Варвара.

Она кивнула, еще раз внимательно, почти по-хозяйски оглядев меня с ног до головы, словно пытаясь запомнить.

— Постарайся, — произнесла она просто, — Мир без тебя… будет куда скучнее и предсказуемее.

Повернувшись, она направилась к зданию аэродрома так же бесшумно, как и появилась.

И сразу же ко мне ломанулась целая делегация из прошлого — люди из «Арканума», Императорской магической академии.

Впереди, с горящим взглядом, шагал Левшов, молодой (десять лет назад) преподаватель артефакторики. Его руки, вечно испачканные магическими реагентами и маслом, теребили край пальто.

— Марк! — заговорил он, не дав мне открыть рот, — Я всегда говорил… у тебя дар! Не к грубой силе, нет! К пониманию сути! Помнишь тот твой первый стабилизатор, который ты собрал из хлама на первом курсе? Все смеялись! А он работал! На двадцать процентов эффективнее стандартного!

Он схватил меня за руку, и его пальцы, цепкие и сильные, сжали её.

— Ты должен вернуться! У меня столько идей… после войны… мы сможем построить новый мир! Без этих проклятых МР-сетей! Настоящую, чистую артефакторику!

— Вы всё так же непосредственны, профессор, — рассмеялся я, пожимая ему руку, — Вернёмся к этому разговору через несколько дней.

Он отошёл, и ко мне направилась Елена Белецкая — всё такая же красивая и подтянутая, с… Кхм… обтянутой латексным костюмом грудью…

Ну что я могу поделать⁈ Выдающиеся у неё формы, а она на них и акцент всё время делает!

— Елена Анатольевна, — кивнул я, — Не ожидал вас тут увидеть.

— Апостолов, — ответила она, — Я… Я горда, что приложила руку к твоему образованию. Хотя иногда мне кажется, что оно тебе не особо-то и было нужно…

— Бросьте, — улыбнулся я, — Именно благодаря вам мы придумали…

Я запнулся, и она грустно улыбнулась.

— То, что вот-вот уничтожит мир?

— Нет, — твёрдо ответил я, — Его уничтожает не МР — его всего лишь используют как инструмент!

— Вот и я себе также говорю… Надеюсь, после… после всего, после победы и твоего возвращения мы сможем развивать технологии и дальше. Правильно…

Она неловко поцеловала меня в щёку, и тоже отошла.

Следом выступил ректор «Арканума», Кощеев Игорь Алексеевич. Его некогда грозная фигура казалась немного ссутулившейся, а в пронзительных глазах читалась усталость, которую не мог скрыть даже его вечный, строгий вид.

— Апостолов, — произнёс он, и в его голосе звучали знакомые, начальственные нотки, — Сколько раз я вызывал тебя в свой кабинет? Сколько раз ты был «на рогах»? Десять? Двадцать? Драки, несанкционированные эксперименты, нарушение устава… — он махнул рукой, — За всё, что только можно представить! Каждый раз я думал — вот он, будущий проблемный элемент. Опасный и неуправляемый!

Он посмотрел на меня, и в уголках его глаз собрались лучики морщин. Кощеев улыбался — искренне.

— И ведь я был прав! Ты и стал самым проблемным элементом. Только проблемы ты не создавал, а решал… И они оказались куда больше стен нашего «Арканума». Горжусь тобой, чёрт возьми.

Я пожал ему руку, а потом подошли те, с кем я провел, наверное, самые простые и бесшабашные годы в этой жизни.

Капитан нашей чаробольной команды Серёга Зверев, всё такой же широкоплечий, с медвежьей походкой, но с глубокими шрамами на лице, которых раньше не было. Близнецы Саня и Лёха Рязанцевы, уже не вечно хихикающие сорванцы, а серьёзные мужчины с чуть потухшим огоньком в глазах. Тихий Олег Вещий, который смотрел куда-то сквозь меня, и его взгляд был пустым и далёким. И их — наш — тренер, Вениамин Чехов, которого я когда-то буквально припёр к стенке и заставил взяться за нашу разваленную команду.

— Марк… — начал Серёга, и его голос, обычно такой громовой, дрогнул. Он не знал, что сказать.

Никто из них не знал.

— Ребята, тренер, — я сам нарушил неловкое молчание, — Я… Не ожидал вас тут увидеть. Но чертовски рад этому!

— Мы летим к границе Нефритовой Империи, — пробасил Зверь, — Там нужны все опытные маги…

— Смотрю на тебя и не верю, — хрипло проговорил Чехов, — Парень, который мог часами гонять мяч по полю, не думая ни о чём, кроме гола… И вот он, — Он махнул рукой в сторону «Ворона», — Спасает мир. Охренеть, конечно… Делай, что должен, Марк. Как на поле: видишь цель — иди к ней. Не оглядывайся.

— Если не ты, то кто? — просто сказал Саня Рязанцев, и его брат Лёха молча кивнул, — Фигли… Только ты и создавал нам победы, вот и щас явно сможешь! Ну, кроме того случая в финале, когда за тебя Вещий выступал.

Олег встрепенулся, встретился со мной взглядом, и его пустые глаза на мгновение наполнились живым блеском.

— Да надо бы признаться, наверное, Марк? — усмехнулся он.

— В чём? — не понял Чехов.

— Тогда в финале, когда Марка отстранили, и играл якобы я — на самом деле это всё ещё был Марк. Просто он мороком взял мою личину.

Зверь расхохотался, а вслед за ним — и близнецы. Чехов же покраснел, как рак.

— А мне сказать не могли⁈

— Да теперь-то уже что…

Посмеиваясь, они направились к ангарам.

Последними ко мне подошли двое девушек, казалось, таких разных, но связанных общей памятью о том странном, страшном и в то же время, тёплом Новом годе в поместье Салтыкова на Дальнем Востоке.

Катя Романова, племянница Императора, была бледна. От пухлой девушки не осталось и следа — за последние десять лет она изваяла из себя такую красотку, что любой князь пожелал бы видеть её своей женой. Её изящные черты лица казались выточенными из льда, но в глазах горел огонь.

Впрочем, она уже не была той легкомысленной светской девицей, которую я знал, и которая протолкнула меня в клинику «Тихое место», так сказать, «по блату».

Рядом с ней стояла Аделина Черкасова, бывшая телохранительница Салтыкова. Невысокая, спортивного сложения, с розовыми волосами, собранными в два неизменных хвостика. Она жевала свою вечную розовую жвачку — ни дать ни взять, студентка-неформалка! Но её обычно насмешливый, дерзкий взгляд сейчас был серьёзен.

— Марк, — сказала Катя, и её голос дрогнул, — Позволь пожелать тебе удачи…

— Спасибо, Екатерина, — я чуть склонился и сжал её руку.

— Если… Если встретишь там Салтыкова… — она замялась, — Скажи, что его здесь ждут, ладно? И… Если это возможно…

Она замолчала, но на меня посмотрела Аделина.

— Верни его, Апостолов, — произнесла розоволосая телохранительница, — Или… Добей… Мы не хотим, чтобы он жил в кошмаре…

Катя кивнула мне, Аделина сжала кулак в странном, напоминающем старый спортивный жест, приветствии — и они ушли.

Все прощания были сказаны. Все долги — признаны. Все надежды — возложены.

Оставалось только одно…