#12 Печать пожирателя

Глава 16 Тепло, что дает жизнь

20 января 2042 года.

В истории человечества никогда не было такой мобилизации.

Это даже подготовкой к войне назвать было нельзя — скорее, это был последний, судорожный вздох цивилизации, собирающей все свои силы в один гигантский кулак.

Войска «Пангеи» отходили с сотен километров укреплённых линий, оставляя позиции, которые удерживали месяцами. Это был чудовищный риск — «Шестёрка» могла хлынуть в образовавшиеся бреши, как вода в трюм тонущего корабля.

Но мы больше не могли позволить себе роскошь растянутой обороны. Каждый солдат, каждый маг, каждый артефакт был нужен в восьми точках — восьми гигантских, пульсирующих язвах на теле планеты, где активность «Шестёрки» достигала критической массы.

На севере, по замёрзшему шельфу Карского моря, шли колонны имперских «Витязей». Не десятки — сотни. Тяжёлые, угловатые экзоскелеты, покрашенные в матово-белый камуфляж, ползли по льду, оставляя за собой тёмные шрамы. Над ними парили, как хищные птицы, АВИ с усиленными ледовыми рунами на крыльях. Их задача — дойти до Таймыра. До нового «узла», что вырос на месте озера.

На юге, в пыльных коридорах Загроса, неподалёку от Багдада, разворачивалась другая картина. Там не было грохота техники — лишь тишина, нарушаемая шёпотом заклинаний и скрипом кожаных сандалий по камню. Легионы жрецов-геомантов Эмиратов шли в горы. Они несли с собой тяжёлые цилиндры из чёрного базальта — «Песчаные сердца», артефакты, способные на время усыпить геомагнитное поле, лишить «Шестёрку» её связи с литосферой.

Но для их активации нужна была кровь — не символическая, а настоящая. Личная кровь мага, вплетающего свою душу в камень… Легионы шли на верную гибель, и знали это. Их лица на последних переданных фотографиях были спокойны, как у людей, уже пересекших реку смерти и заплативших Харону последнюю дань…

Тем временем в Европе шла настоящая гонка со временем.

«Шестёрка» продолжала применять там тактику «сонного тумана». Целые регионы погружались в анабиоз, население превращалось в пассивные антенны, излучающие лиловый сигнал, который разъедал реальность, как кислота. Немецкие, итальянские и французские маги пытались создать «контрчастоту» — звуковой купол, который мог бы изолировать заражённые зоны и позволить войскам укрепиться вокруг Рима, Парижа и Берлина.

Для этого им пришлось задействовать древние мегалиты. Я видел кадры, как седовласые архимаги, облачённые в простые серые мантии, стояли у исполинских камней, и из их Искр вырывались золотистые волны, сталкивающиеся с наступающей лиловой мглой. Каждый день такой работы стоил им нескольких лет жизни. Некоторые падали замертво прямо у камней, превращаясь в высохшие мумии, но их место тут же занимали следующие.

На границах Нефритовой Империи, «Шестёрка» снова применила нечто новое. Она не атаковала — она предлагала. Из зон заражения шли сигналы. Чистые, красивые голоса, обещавшие покой, единство, конец одиночеству и боли. И люди — измученные, отчаявшиеся беженцы, а иногда и целые подразделения солдат — начинали слышать их. Они бросали оружие и шли навстречу лиловому сиянию, как мотыльки на огонь.

Психо-резонансное заражение на уровне базовых инстинктов…

Против этого работали китайские маги-даосы, практикующие «искусство пустоты сердца». Они создавали зоны «тишины», где эмоции гасли, а соблазнительные голоса превращались в бессмысленный шум. Но цена была чудовищна — сами маги, подавляя эмоции врага, подавляли и свои. Они выходили из медитаций с лицами, лишёнными всякой экспрессии, с глазами, похожими на гладкие камни. Они переставали быть людьми, становясь живыми инструментами, человеческими буферами против вторжения чужой воли.

Но чтобы стянуть войска к Гуанчжоу и Хабаровску требовалось время — и кому-то приходилось жертвовать собой…

Гибралтарский пролив готовились оборонять объёдинённые войска Испании и Египетской деспотии — туда стянули огромные силы, и со спутниковых снимков этот участок карты напоминал огромный муравейник.

Сражаться там собирались не только маги и люди — а вообще все, кто хоть как-то мог держать оружие.

Впрочем, в добровольцах недостатка не было ни в одной стране — после обращения Императора к миру и его пламенной речи об «общем ударе в сердце тьмы».

В небе, на орбите, шла своя, невидимая война.

«Шестёрка» пыталась глушить остатки наших каналов связи, подменять приказы, вбрасывать в сети вирусы, которые заставляли технику стрелять по своим. Наши маги, хакеры и операторы пси-прикрытия работали на износ…

Это была не просто подготовка к битве — это было самоубийственное напряжение каждой мышцы, каждого нерва, каждого кванта магической энергии, что ещё оставался у человечества! Все эти армии, эти маги, эти артефакты — всё стягивалось к восьми точкам, словно кровь к сердцу перед его последним ударом.

И туда же через два дня должны были прибыть они — оставшиеся правители нашего мира.

Император Александр на Таймыр, чтобы лично повести колонну «Витязей» сквозь бушующую кристаллическую бурю. Император Нефритовой Империи Лю Цзиньлун, своим дыханием способный поддержать поле «бесстрастия» на километры вокруг. Султан аль-Рашид, молящийся в эпицентре «сонного тумана», разрывая морок. Египетский деспот, Европейские лидеры — все должны были ударить сообща, в один момент…

Они согласились повести свои народы в последний бой. Не из бункеров, не по каналам связи — идя впереди, принимая на себя первый, самый страшный удар. Потому что только их личная сила, их авторитет, их воля — могли хоть как-то уравновесить чудовищное давление «Шестёрки»!..

Так думали все остальные, по-крайней мере…

Тот же день, поместье Апостоловых, Подмосковье.

В камине потрескивали поленья, отбрасывая тёплые, танцующие тени на стены библиотеки. Пахло воском, старыми книгами, яблочной пастилой, которую Илона любила пить с чаем, и её духами — лёгкими, цветочными.

Это был остров. Последний остров нормальности в мире, который сходил с ума.

Я сидел в глубоком кресле у огня, а Илона стояла у окна, спиной ко мне, смотря в чёрное, звёздное небо. На ней был тёплый, безразмерный шерстяной свитер, а волосы, распущенные по плечам, казались в свете камина жидкой медью.

Она была красива… Невероятно красива! Каждый раз, глядя на неё, я чувствовал странный, сжимающий сердце восторг — восторг от того, что в этой чудовищной, тёмной вселенной безумия мне удалось отыскать такую точку света.

— Ты не должен идти один, — произнесла жена тихо, не оборачиваясь. Её голос был ровным, но в нём звучала сталь. Сталь, которую я ощутил с первой нашей встречи, — Я восстановила силы и уже не та беспомощная девчонка, что раньше! Мы всегда были сильнее вместе…

Я вздохнул. Дерьмо космочервей… Знал же, что этот разговор неизбежен…

— Илона, — начал я мягко, — Там, куда я иду, не будет места ни для кого — даже для тебя. Там не будет битвы в привычном смысле. Это… другая война. Война на уровне принципов. Ты не сможешь защитить меня от чужой идеи.

Она резко обернулась. Её золотые глаза полыхнули таким огнём, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Значит, я буду рядом! Буду прикрывать тебя от тех, кто попробует помешать! От этих… одержимых, кристаллов, чего угодно! Я не позволю тебе нести это бремя в одиночку!

— А Дима? — спросил я тихо.

Илона хотела что-то ответить, но замерла, и её губы дрогнули. Она посмотрела на дверь, за которой, дальше по коридору, в своей комнате, спал наш шестилетний сын.

Дмитрий. Наше с ней самое прекрасное чудо.

— Он… — начала жена, и её голос впервые дал трещину, — Он…

— Он останется один, если мы оба не вернёмся, — закончил я, вставая и подходя к окну, чтобы стоять рядом с Илоной, — Он останется в мире, где не будет ни тебя, ни меня. Только лиловый туман и тишина. Или…

— … или, если я проиграю — он будет в безопасности. С тобой. В месте, где «Шестёрка» его не достанет.

Илона посмотрела на меня так, словно не желала слушать — но и остановить меня она не могла.

— Наш пространственный тайник, — прошептал я, — Ты мне обещала, дорогая… Он автономен. Цикл регенерации воздуха, воды, синтез пищи… Там есть библиотека, семена, архив культурных данных. Он огромен, мы с тобой… МЫ с тобой построили целый маленький мир… И в него нельзя проникнуть, кроме как по приглашению. Тысяча человек смогут прожить там… около ста лет, полагаю. В полной изоляции. Вне потока времени этого мира.

Я видел, как по её лицу пробегают тени — понимание, ужас, горечь.

— Неужели ты, Апостолов, — она больно ткнула меня пальцем в грудь, — Думаешь, что мы сбежим, как крысы, в нору, пока мир сгорает дотла⁈

— Я бы хотел, чтобы вы выжили, — поправил я, — Если всё пойдёт не так. Если я… не справлюсь. Ты, Дима, может быть, ещё кто-то. Те, кого ты сможешь взять с собой. Врачи, учителя, дети. Семена нового человечества, спрятанные в складке реальности. Это не бегство, Илона. Это страховка. Последняя…

Она закрыла глаза, и по её щеке скатилась единственная слеза, блеснув в огне камина.

— Я не хочу этого, — выдохнула она, открывая глаза. И слёз в них уже не было, — Я не хочу прятаться сто лет в консервной банке! Я не хочу, чтобы мой сын рос, не видя солнца! И я… я не хочу жить в мире, где тебя нет.

Она шагнула ко мне и схватила меня за рукава, её пальцы с силой впились в ткань.

— Ты всегда находил выход, Марк! Всегда! Когда все считали тебя монстром — ты стал щитом, защитником Империи! Когда Ур-Намму казался непобедимым — ты уничтожил его! Ты — тот, кто ломает правила! Так сломай и эти! Победи! Победи и вернись к нам!

В её голосе не было просьбы. Это был приказ, требование.

Молитва, вывернутая наизнанку…

И в этот миг я почувствовал не боль и не страх, а что-то совершенно иное. Тёплый, живительный взрыв где-то в глубине себя.

Любовь. Безумная, нелогичная, дикая радость от того, что эта женщина, встреченная мной в этом крошечном, отсталом мирке, верит в меня больше, чем я сам.

Что она готова тащить меня назад даже из небытия.

Я не сдержал улыбки.

— Ну вот, — сказал я, кладя свою ладонь поверх её сжатого кулака, — Теперь мне точно ничего не остаётся. Если я проиграю и не вернусь, ты, я чувствую, достанешь меня даже с того света. Устроишь скандал Харону, выбьешь дверь в царство мёртвых… Стыдно будет перед всеми богами, старыми и новыми…

Она тоже хихикнула, совсем как девчонка, и прижалась лбом к моей груди.

— Точно, — прошептала жена в ткань моего свитера, — Точно достану, Апостолов! Так что даже не думай погибать, понял⁈ Ты должен победить. Потому что я не собираюсь сто лет сидеть в твоей дурацкой консервной банке. Я собираюсь встретить старость с тобой здесь, у этого камина. А Дима… он должен прожить настоящую жизнь…

Я обнял её, чувствуя, как её тело, обычно такое собранное и сильное, сейчас мелко дрожит.

Слова закончились, и остались только прикосновения. Они говорили громче, чем любые клятвы. Огонь в камине догорал, отбрасывая на стены и потолок длинные, пляшущие тени, и комната погрузилась в тёплый, интимный полумрак.

Я провёл ладонью по её щеке, почувствовав под пальцами тепло кожи и влагу от невысохших слез. Она прикрыла глаза, прижалась губами к моей ладони, а затем расстегнула пуговицы на моём свитере. Её пальцы были тёплыми и чуть дрожащими, но движения — уверенными.

Я помог ей, сбросив ткань на пол, потом помог и с её свитером. Под ним оказалась простая льняная рубашка. Я наклонился и приник губами к яремной впадине у основания шеи Илоны, чувствуя под губами быстрый, живой пульс.

Она вздохнула, запрокинув голову, и её пальцы впились в мои волосы.

Мы не спешили — не сегодня. Я целовал её плечи, медленно стягивая с них ткань рубашки. Её руки скользнули по моей спине, исследуя напряжённые мышцы, старые шрамы, оставленные людьми, тварями, магией и сталью.

Мы опустились на толстый ковёр перед камином.

Я покрыл её тело поцелуями: грудь, где кожа была особенно нежной, ребра, живот. Она вздрагивала, когда мои губы касались особенно чувствительных мест, её дыхание сбивалось, становилось прерывистым. Руки Илоны блуждали по моей спине, плечам, шее, то лаская, то впиваясь ногтями в моменты особо острого ощущения.

Я вошёл в неё, и мы оба замерли на секунду. Илона обвила меня ногами, притянула глубже, и тихий стон, вырвавшийся из её горла, был полон желания…

А дальше… Дальше уже не было места мыслям. Только ритм — медленный, глубокий, вымеренный. Мы двигались в унисон, я чувствовал, как её тело отвечает мне, как напрягаются мышцы её живота, как её бёдра встречают мои толчки. Её ногти впивались мне в плечи, оставляя метки, которые, я знал, будут болеть завтра.

Хорошая боль… Боль, напоминающая о жизни. Я наклонился, чтобы поймать её губы в поцелуе. Он был солёным — от её слез, от нашего пота — и бесконечно сладким.

А затем мир взорвался, накрыл нас волной, заставив тела содрогнуться в немом крике. Илона зажмурилась, а через мгновение, следуя за ней, отдался и я, позволив волне тепла и пустотного блаженства смыть на миг все мысли, все страхи, всё, кроме ощущения её тела подо мной и её горячего дыхания на своей шее.

Мы лежали ещё долго, не двигаясь. Пот стекал по моей спине, её грудь быстро вздымалась под моей ладонью. Жар от камина становился приятным, обволакивающим. Я перевернулся на бок, удерживая её близко к себе, и она прижалась щекой к моему плечу…. И очень скоро уснула…

Тепло от камина и от тела Илоны ещё оставалось в моём теле, но в сердце уже поселилась тихая, неотступная тяжесть. Я осторожно высвободился из объятий жены — она лишь вздохнула во сне и прижалась к подушке — подхватил разбросанную одежду и облачился в неё уже у двери.

Тихими шагами я вышел в коридор. Дом спал. Лишь половицы под ногами издавали еле слышный скрип, знакомый, как собственное дыхание.

Я подошёл к двери в комнату Димы, приоткрыл её без звука.

Ночник в виде улыбающейся луны отбрасывал на стены мягкий голубоватый свет. В кровати, под одеялом с вышитыми звёздами, лежал мой сын. Его глаза были открыты. Он смотрел в потолок, и в его взгляде не было сонной затуманенности. Была какая-то недетская, сосредоточенная ясность.

— Папа? — тихо позвал он, повернув голову. Его голос, ещё тонкий и высокий, прозвучал в тишине комнаты как колокольчик.

— Ты чего не спишь, командир? — так же тихо спросил я, подходя и садясь на край его кровати.

— Не хочу, — просто ответил он. Потом помолчал, — Ты опять уезжаешь. Надолго?

Меня будто пронзило острое лезвие.

Он не спрашивал «куда». Он уже знал. Или догадывался. Или привык…

Война давно перестала быть абстракцией даже для него. Он слышал обрывки разговоров, видел, как мама иногда плачет, когда думает, что её никто не видит.

— На некоторое время, — осторожно сказал я, проводя рукой по его тёмным, таким похожим на мои, волосам.

— Мы потом увидимся? — спросил он, глядя прямо мне в глаза.

Забавно, но во взгляде сына не было страха — разве что, потребность в правде. Настоящей, без скидок на возраст.

И вот что я мог ему сказать? Что «всё будет хорошо»? Он был слишком умен для таких пустых слов. Он был сыном Илоны и моим, и умел определять ложь на счёт «раз».

— Да, — сказал я твёрдо, глядя в эти свои же, только детские, глаза, — Однозначно увидимся. Я обещаю.

Он задумчиво кивнул, как будто взвешивая мои слова на невидимых весах.

— Я верю. Потому что ты не такой, как другие.

Я улыбнулся. Это прозвучало не как детская фраза, а как констатация факта.

— А какой? — спросил я, по-прежнему улыбаясь.

Дима немного поморщился, пытаясь подобрать слова.

— Ну… Мама светится изнутри. Тётя Маша — холодная, как лёд и вода, но спокойная. Дядя Руслан… Он тёмный и колючий, и у него внутри… Болит как будто. У тёти Ани музыка внутри всегда играет… А ты… — он снова посмотрел на меня, и в его взгляде была растерянность человека, видящего сложную картину, которую не может описать, — Ты другой. Внутри другой.

— Вот как?

На этот раз улыбка на моём лице была не настоящей. Я вдруг понял, что мой сын может читать внутреннюю суть мага — в шесть лет! И что же, интересно, он увидел во мне?..

— У тебя… есть другая сила. Не такая, как у них всех. Не знаю, она как будто… старая. Очень-очень старая! И большая. Очень-очень большая! И в твоей голове… там есть картинки, которые не наши. Люди, которых я не знаю. И звёзды… другие звёзды, которых у нас на небе нет.

У меня по спине пробежал лёд.

Это совершенно точно не было детской фантазией.

Он видел! Видел то, что скрыто за пеленой моего нынешнего тела и личности. Видел след божественной искры, память Маркелия А'Стара, разбросанную по глубинам моей души!

Дерьмо космочервей! Мой сын обладал каким-то внутренним, неиспорченным зрением, которое проникало сквозь все маски! А я и не знал…

— А кто-то знает, что ты так видишь… «Внутрь» человека?

— Не, — Дима тряхнул головой, — Я никому не говорил.

— А про меня… Тебе мама говорила что-нибудь?

Дима снова отрицательно помотал головой.

— Нет. Я сам всегда знал. С тех пор, как себя помню. Просто… не понимал, что это, — Он помолчал, а потом задал вопрос, который, видимо, копил в себе годами, но боялся произнести, Пап… а кто ты такой? По правде?

Я смотрел на его серьёзное личико, на его широко открытые глаза, полные доверия, и… Что-то во мне дрогнуло и рассыпалось. Все стены, все защиты, вся осторожность.

Передо мной был не просто мой сын. Он был частью меня. Частью той самой старой, чужой души, что нашла здесь, в этом мире, своё продолжение. И он имел право знать правду.

В конце-концов — Илона же знает. Рано или поздно она бы ему рассказала, даже если бы я погиб. И, быть может, это мой последний разговор с сыном…

Я медленно вздохнул, и наклонился ближе к сыну:

— Ну что же, раз уж ты такой умный и догадливый, и всё про всех видишь… Давай-ка я и правда расскажу тебе, кто твой папа на самом деле. Но только чур — это должен быть наш с тобой самый главный секрет. Самый-самый. И ты никому об этом не расскажешь. Ладно?

Его глаза загорелись не детским любопытством, а чем-то более глубоким — жаждой знания, которая была ему не по возрасту.

Дима торжественно кивнул.

— Клянусь, — прошептал он.