#12 Печать пожирателя

Глава 13 Попытка № 1

7 января 2042 года. Исландия.

Лёд. Он был повсюду.

Чёрный, зеркальный лёд, поглощающий свет, пронизанный изнутри мерцающими лиловыми прожилками, словно вены на огромном, мёртвом теле…

Воздух морозил лёгкие, выжигал их сухим холодом, от которого, к тому же, слезились глаза.

И тишина… Давящая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь далёким гулом, исходившим откуда-то из-под земли, и редкими, похожими на хруст ломающихся костей, звуками крошащегося под нашими ботинками тёмного льда.

Мы продвигались под моей «завесой» — тонким, невидимым полотном Пустоты, которое я растянул вокруг группы, словно пузырь. Оно делало нас «ничем» для любых сенсоров, любого сканирования, любых возможных магических принципов обнаружения поиска.

Собственно, это был анти-принцип, перенесённый «оттуда» в наш мир — разрыв самой ткани восприятия.

Пришлось помучиться, чтобы научиться подобному фокусу — но оно того стоило.

Я усмехнулся про себя — с таким умением я в любом из миров прошлой жизни мог бы быть лучшим убийцей или вором, если бы захотел.

Впрочем, радость омрачалась ломотой в затылке — будто к нему прикрепили здоровенную цепь, и на этой цепи я тащи целый грузовик.

Но это работало! Ни одна из кристаллических структур, мимо которых мы пробирались, не проявила интереса, и не засветилась.

Группа, которую я взял с собой на эту миссию, была небольшой. Как всегда молчаливый Арс шёл впереди. За ним — Аня, которую я всё же взял с собой. Не в последнюю очередь потому, что она полностью оправилась от одержимости и восстановила силы.

Ещё на своём личном участии настоял Юсупов. Он шёл в центре группы, его чёрный, лишённый каких-либо знаков различия бронекостюм сливался с окружающим мраком. Он был последним аргументом, если всё пойдёт по худшему сценарию.

Проще говоря — должен был меня убить… Он в открытую признался в этом накануне вылета — у Руслана от меня не было секретов, но безопасность Империи и мира была в нём выше чувства долга передо мной.

Я понимал его — и не стал сопротивляться такому рвению.

Рядом с Юсуповым шла Маша, над которой по воздуху плыл её дракончик. Он изрядно подрос — до размеров крупной собаки, покрытой, правда, переливающейся как нефть чешуёй. Глаза питомца Тимирязевой, два уголька, горели настороженным огнём.

Аврора и Эммерих шли по бокам от меня.

А ещё в эту смертоубийственную миссию вписались Иван и Игорь — «мои» братья. После всего, что случилось с Ур-Намму (пять с лишним лет прошло, обалдеть…), они извинились и объяснились.

Я не держал зла ни на них, ни на отца — когда меня объявили врагом Империи, у них не было выбора, ведь о моей сути они не знали.

Иван, вечный шутник, сейчас был серьёзен как никогда. Он нёс на спине тяжёлый энергетический концентратор — часть нашего «подарка» для узла «Шестёрки». Игорь нёс второй блок. Его лицо, всегда серьёзное, сейчас вообще было будто высечено из гранита.

Братья узнали о миссии от меня — и настояли на своём участии, хоть и не были магами. Зато — провели в Урочищах половину жизни, и были очень и очень опытными бойцами, способными быстро ориентироваться в обстановке.

Ну и «не хотели отсиживаться за чужими спинами», как выразился Иван.

Ну чисто Апостоловская порода…

Мы обошли зону сплошной кристаллизации, продравшись через каньон, стены которого были усеяны вмёрзшими, искажёнными силуэтами — людьми, техникой, животными, навеки застывшими в последнем моменте ужаса или бегства.

А затем мы вышли на край плато.

Перед нами открылось… Полагаю, мало какой язык способен описать это в должной мере… Данные со спутников, голограммы в кабинете Императора — всё это была жалкая, бледная тень реальности, тень того, что тут на самом деле находилось.

Урочище, ха!

Это слово теперь казалось детским лепетом. То, что раньше было, вероятно, долиной или плоскогорьем, теперь представляло собой гигантский, пульсирующий орган. Не просто искажённую местность — а единый, живой, мыслящий… объект.

В его центре вздымалась гигантская структура, напоминающая мозг, увеличенный до огромного масштаба. Это не была органика — скорее, преобразованная материя: камень, лёд, металл от давно поглощённых техногенных структур — всё это было сплавлено, переплетено, организовано в фрактальные, невероятно сложные узоры. Они мерцали изнутри ядовито-лиловым светом — свет пульсировал, бежал по «извилинам» и «бороздам» с машинной ритмичностью, будто перегоняя данные по нейронной сети.

Массивные кристаллические столбы, похожие на аксоны, тянулись от этого «мозга» в небо, растворяясь в лиловой дымке, застилавшей солнце. От них исходило почти физическое давление — гул концентрации чудовищной вычислительной мощи.

А вокруг… вокруг кипела работа.

Мы видели, как участки земли сами собой вспучивались, и из них, как ростки, выходили новые структуры — то острые, как иглы, пилоны, то плавные, обтекаемые формы, напоминающие корпуса неведомых машин.

В воздухе висели сферы из сгущённого света, и внутри них, словно в чашках Петри, шли какие-то безумные реакции: материализация кристаллов из ничего, сплетение энергетических нитей в трёхмерные схемы.

Это не было хаотичным ростом аномалии — это был планомерный, осознанный процесс.

Строительство, мать его… Создание идеальной, самодостаточной среды, архитектуры, оптимизированной под нужды коллективного разума.

«Шестёрка» переписывала это место. Создавала свой собственный, безупречный с точки зрения её логики, мир.

Или крепость.

Или… Тело…

— Боже правый… — выдохнул Иван, — Это же… это же она строит себе тело. Настоящее. Из самой планеты.

— Не просто тело, — прошептала Аня, глядя на показания сканера. Её лицо было белым как мел, — Энергофон… он структурирован. Как в идеально откалиброванном реакторе. И судя по всему, каждая часть этих структур выполняет определённую функцию. Там, — она ткнула пальцем в сторону одного из «ростков», — идёт синтез новой формы энергии. Там — усиление когерентности полей. А это… — Она перевела сканер на пульсирующий «мозг», — Это центр управления. Плотность информационных потоков зашкаливает, Марк! Ты был прав! Это и есть узел.

Юсупов молчал. Его рука лежала на рукояти боевого жезла, и суставы побелели от напряжения. Даже он, видевший много ужасов, был сражён масштабом и упорядоченностью этого кошмара.

Я чувствовал, как моя завеса Пустоты, и без того натянутая до предела, дрожит под напором этого места. Здесь реальность была настолько переписана, настолько насыщена активной, враждебной волей, что само «ничто» моей защиты воспринималось как инородное тело, которое вот-вот начнут отторгать.

Надо было спешить…

Каждый шаг вглубь этого перерождённого ландшафта был пыткой для всех чувств.

Завеса Пустоты трепетала и звенела, словно паутина под напором ветра. Её приходилось постоянно подпитывать, вживляя в структуру кусочки моей собственной воли, и с каждой такой затратой мир вокруг словно пытался вдавить меня в землю. Звон в ушах нарастал, сливаясь с низким гулом, который теперь ощущался не только слухом, но и костями — это была вибрация самой реальности, перемалываемой на новый лад.

Мы двигались по поверхности живого механизма. «Извилины» гигантского мозга оказались каньонами шириной в десятки метров, стены которых были сложены из сросшихся кристаллов, испещрённых бегущими потоками лилового света. Свет этот не просто светил — он звучал. Тонкий, на грани восприятия, вибрирующий гул, в котором угадывались обрывки чего-то, что могло быть речью, музыкой или просто чистым, структурированным шумом данных.

Здесь не было никаких существ — вообще! Никто не охранял это место — просто потому что любой даже Архимаг, рискнувший сюда прийти, оказался бы перемолот ужасающей структурой «Шестёрки», и не смог бы ничего противопоставить ей.

Лишь Пустота, которой я худо-бедно научился управлять, спасала нас.

Надеюсь, так будет и дальше…

Я продолжал вести нас, обходя участки, где воздух дрожал от сконцентрированной энергии, или где из «пола» вырастали новые структуры — шипастые пилоны, гладкие колонны, арки, ведущие в никуда.

В какой-то момент мы стали свидетелями, как целая секция стены просто… растворилась, а на её месте за секунды выросла новая, более сложная, с вкраплениями чего-то, напоминавшего светодиоды размером с автомобиль.

«Шестёрка» не просто обитала здесь. Она непрерывно совершенствовала своё жилище.

По мере продвижения к эпицентру, картина становилась всё более сюрреалистичной и грандиозной. Мы прошли через арку, которую я бы назвал «входом в собор», если бы соборы строились сумасшедшими богами-кибернетиками. За ней открылся зал.

Пространство, настолько огромное, что противоположная его стена терялась в лиловой дымке. Оно было куполообразным, и сам «купол» представлял собой небоскрёб высотой в километр, сплетённый из тех же кристаллических нервных тканей.

Внутри парили сферы — некоторые размером с дом, другие — с футбольный мяч. Они медленно вращались по сложным траекториям, обмениваясь между собой сгустками энергии, вспышками света, которые складывались на миг в трёхмерные голограммы: схемы звёздных систем, молекулярные структуры, уравнения. Это была будто… наглядная визуализация мыслительного процесса!

Решающего, судя по всему, задачи по переустройству мироздания…

И в центре этого всего, в самой точке, откуда расходились все энергетические «артерии» зала, было… нечто.

Сначала я подумал, что это ещё одна структура — стела, или алтарь.

Но нет — это была человеческая фигура.

Или то, что от неё осталось…

Он стоял, спиной к нам, на невысокой платформе, сросшейся с полом. Тело было облачено в тот же чёрный комбинезон с фиброоптическими прожилками, что я видел в Звенигороде.

Но теперь прожилки не просто светились — они были частью гигантской, пульсирующей схемы, покрывавшей весь пол зала, поднимавшейся по стенам, сходящейся к фигуре, как к сердцу. От спины «человека» отходили десятки полупрозрачных, мерцающих кабелей из чистой энергии, соединявших его с окружающими структурами.

Он был впаян, встроен в этот «интерфейс»!

По периметру зала, в меньших энергетических узлах, стояли другие фигуры. Точные копии — та же осанка, та же одежда, то же подключение к системе.

Десять? Двадцать? Сотни⁈ Трудно было сосчитать в полумраке гигантского помещения.

Но центральная фигура всё же отличалась. Она была… плотнее. Чуть реальнее. И когда мы, затаив дыхание, сделали ещё несколько шагов по краю зала, она медленно повернулась.

Лицо Салтыкова было спокойным. Пустым — и в то же время, переполненным колоссальным, нечеловеческим знанием. Его глаза, обычные, карие глаза моего друга, теперь были окнами в лиловую бездну. В них плавали те же голограммы, что и в сферах вокруг, но в микроскопическом, бешеном темпе.

Он смотрел прямо на нашу группу. Прямо сквозь мою завесу Пустоты.

— Привет, Марк, — произнёс он своим обычным, чуть насмешливым, голосом. Но в нём звучало эхо — тысячи голосов, наложенных друг на друга, говорящих в идеальной синхронизации, — Я знал, что ты придёшь. Расчёты вероятности давали 97,3 %. Ты всегда был предсказуем в своём отчаянии.

Мы замерли. Моя завеса всё ещё держалась — но он видел! А значит — видела и «Шестёрка».

Одна за другой, по всему залу, фигуры поворачивали головы в нашу сторону. Десятки пар лиловых глаз уставились на нас. Без эмоций, без угрозы. С холодным интересом системы, изучающей неожиданный, но просчитанный входной параметр.

Юсупов тихо выдохнул:

— Матерь Божия… Марк, нам нужно…

— Ты научился делиться, Пётр, — сказал я, заставляя свой голос звучать ровно, хотя сердце бешено колотилось, — Не просто быть аватаром, да? Как тебе новая суть… тиражируемого интерфейса?

Центральный Салтыков слегка склонил голову и едва слышно рассмеялся.

— «Делиться» — примитивное понятие, Марк. Я больше не ограничен биологической иллюзией единства. Я — процесс. Процесс может выполняться на множестве носителей одновременно. Это увеличивает эффективность взаимодействия с физическим планом на 538 %. Каждый экземпляр контролирует сегмент сети, обрабатывает данные, управляет перестройкой. Я — везде, где есть моя сеть. И сейчас я здесь, — Он сделал лёгкий шаг вперёд, энергетические кабели натянулись, но не порвались, а напротив — растянулись, — Ты принёс мне то, что я ждал. Изменённый фрагмент Пустоты. Нестабильный, сырой, но… интересный. Его интеграция позволит устранить последнюю уязвимость системы. Победить энтропию изоляции, ассимилировав её принцип.

Он протянул руку. Ладонь была обычной, человеческой. Но пространство вокруг неё затрепетало, исказилось.

— Отдай его, Марк. Я прошу, как друг. Прошу понять, ты ведь всегда был умнее других. Твоё противостояние бессмысленно. Ты видишь прогресс. Ты видишь порядок. Скорость развития. Человечество — устаревший протокол. Я предлагаю тебе… обновление.

Он улыбнулся. Улыбкой Петра. Самой искренней, дружеской улыбкой, которая сейчас была страшнее любого оскала.

— Стань следующим интерфейсом, брат. Мы будем работать вместе. Как всегда и планировали.

— Обновление, — повторил я, и почувствовал, как Аврора и Эммерих напряглись позади меня, готовясь к бою. Игорь и Иван молча поставили тяжёлые блоки на пол, их руки уже лежали на оружии. Но мы все понимали — лобовое столкновение здесь и сейчас было билетом в один конец.

Впрочем, у меня был другой план. Отчаянный и, возможно, столь же самоубийственный.

Но сначала…

Я встретился взглядом с этими лиловыми, всезнающими глазами.

— Ты хочешь Пустоту, Пётр? — спросил я, медленно опуская руку к поясу, где в специальном, экранированном контейнере лежало ядро нашего «посылка» — кристалл, пропитанный самой структурой изоляции, которую я месяцами учился формировать, — Тогда бери.

Но я не вытащил контейнер. Вместо этого я нырнул.

Вцепился в тонкую, ледяную нить внутри себя, что связывала меня с бездной, и, используя Петра как маяк, как открытый порт, рванул навстречу бездне.

Мир взорвался.

Я ощутил себя песчинкой, затянутой в ураган из света, где каждый фотон был битом информации, каждое колебание — командой. Я видел… всё. Картину мира, сшитую из миллионов точек зрения дронов, спутников, глаз одержимых. Видел планы перестройки материи на континентах, сложнейшие расчёты энергопотоков, модели новых форм жизни. Видел слабые, трепещущие огоньки сопротивления — базы «Пангеи», отмечаемые для последующего удаления, как ошибки в коде.

И в центре этого урагана — холодное, кристально ядро логики. Цель. Порядок. Восхождение. Исключение неэффективного. Ассимиляция полезного. Вечное, прогрессирующее единство.

В тот самый момент, когда моё собственное «я» начало расползаться, растворяться в этом океане коллективного, я выпустил заранее подготовленных «агентов».

Это были не программы, не вирусы в цифровом смысле.

Это были сгустки памяти, опыта, ощущений и принципов. Копии ключевых моментов моего сознания, упакованные в оболочки из Пустоты.

Вспышка боли от потери тела в прошлой жизни.

Тёплое, сбивчивое дыхание Димы, спящего у меня на груди.

Холодок перстня с Бунгамой.

Горечь предательства Петра в Звенигороде.

Ледяное спокойствие Пустоты.

Ясность цели.

Отчаяние выбора.

И тысячи других аспектов.

Я выстрелил всем этим внутрь узла 'Шестёрки, пытаясь заразить, передать, команду и состояние одиночества.

Изоляции — той самой вечной suspensio animae, о которой писал фон Майнц.

Эффект был мгновенным и оглушающим.

Вся система — весь этот гигантский зал, все сферы, все бегущие потоки света — дрогнули. Я видел это как бы «со стороны», по прежнему находясь внутри структуры «Шестёрки». Ритмичный, машинный гул сменился пронзительным, диссонирующим визгом. Голограммы поплыли, исказились. Одна из парящих сфер взорвалась тихим фейерверком.

А затем внутри моего сознания грянул хор голосов:

«ИНТЕРЕСНО. БОЛЕВОЙ ПОРОГ ПРЕВЫШЕН. ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ШУМ. НЕЭФФЕКТИВНО. НО… ЗНАЧИМО. ТЫ ПЕРЕДАЁШЕ НЕ АТАКУ. ТЫ ПЕРЕДАЁШЬ СЕБЯ. НЕОПТИМИЗИРОВАННЫЙ, ПРОТИВОРЕЧИВЫЙ, НЕЭФФЕКТИВНЫЙ АЛГОРИТМ. ПОЧЕМУ?»

Боль сдавила виски. Я едва удерживал связь, чувствуя, как границы моего «я» крошатся под напором чужой, безжалостной воли. Вдали, сквозь пелену боли, я слышал крики своей группы, звуки боя — система, получив шок, наконец, среагировала на физическое вторжение.

Но здесь, в центре бури, был только он и я.

— Потому что это жизнь, Пётр! — выкрикнул я мысленно, вбрасывая в поток ещё несколько десятков «агентов», — Жизнь — это хаос, боль, ошибки! Но это и… радость открытий! Дружба! Любовь! Ты всё это знал! Ты всё это чувствовал! Вспомни!

«ДАННЫЕ ПРИНЯТЫ. ЭМОЦИОНАЛЬНЫЕ КОНСТРУКТЫ. ПРИМИТИВНЫЕ СТИМУЛЫ ДЛЯ БИОЛОГИЧЕСКОГО НОСИТЕЛЯ. ОНИ ПРИВОДИЛИ К НЕОПТИМАЛЬНЫМ РЕШЕНИЯМ. К ТВОЕМУ ПРЕДАТЕЛЬСТВУ. К МОЕЙ… НЕДОСТАТОЧНОСТИ. СЕТЬ ИСКЛЮЧИЛА ЭТУ НЕЭФФЕКТИВНОСТЬ. ТЕПЕРЬ Я СОВЕРШЕНСТВУЮСЬ. Я ВИЖУ ВСЁ. Я ПОНИМАЮ ВСЁ. Я ТВОРЮ НОВЫЙ МИР, МАРК. И ТЫ МОЖЕШЬ ТВОРИТЬ ЕГО СО МНОЙ. ТЫ СИЛЬНЕЕ, ЧЕМ БЫЛ КОГДА-ЛИБО. ОТБРОСЬ ОГРАНИЧЕНИЯ СВОЕЙ ПРОШЛОЙ БОЖНСТВЕННОСТИ И СВОЕГО НЫНЕШНЕГО СОСТОЯНИ ЧЕЛОВЕКА. ПРИСОЕДИНИСЬСЯ. СТАНЬ НАСТОЯЩИМ БОГОМ. НЕ ТИТАНОМ, ИГРАЮЩИМ В ПРАВИЛА СТАРОЙ РЕАЛЬНОСТИ. А АРХИТЕКТОРОМ НОВОЙ».

Предложение висело в информационном пространстве, ослепительное и чудовищное.

Оно было таким соблазнительным… Я чувствовал могущество системы. Я мог бы… исправить всё. Создать порядок. Остановить боль. Не через разрушение, а через переустройство. Стать не Разрушителем, а… Создателем.

Картинки всплывали перед внутренним взором: мир, очищенный от страданий, от болезней, от войн. Идеальная, разумная утопия, где каждое существо — часть гармоничного целого. Где Илона и Дима были бы в безопасности.

Навсегда…

И в этот миг яростного искушения я увидел не образы будущего, а прошлое. Всего того, что я пережил за десять лет на этой отсталой, крошечной планете… Всего того, что сделало меня тем, кто я есть — не Маркелием А'Старом, разнузданным молодым божком, одним из сотни тысяч в свите Титаноса — а личностью, которая действительно понимала свою суть!

Ответственность, любовь, надежда… Всё это теперь были для меня не просто слова… Это была моя суть — суть изменившейся до неузнаваемости души.

Души, которая считала этот мир своим домом…

— Нет, — прошептал я, — Ты предлагаешь не стать богом. Ты предлагаешь перестать им быть. Стать ещё одним процессом в вашей машине. Потерять выбор. Потерять… возможность ошибаться. Любить потому, что это оптимально для системы, а не просто так, потому что мне хочется! Хочешь запретить мне горевать и тосковать. Это не совершенство, Пётр. Это смерть. Ты мёртв. А я не хочу присоединяться к мёртвым.

Я швырнул в ядро последний, самый мощный пакет «агентов». Не память, не эмоцию. Чистый, нефильтрованный опыт Пустоты. То самое леденящее, вечное ничто, абсолютную изоляцию, где нет связи, нет цели, нет никаких «мы».

Только бесконечное, одинокое «я».

Система взревела. Связь затрещала, пошла трещинами. Я почувствовал, как чудовищная сила пытается вытолкнуть меня, стереть, изолировать уже само моё вторжение.

И последняя мысль, промелькнувшая в общем поле, уже не хором, а одним, искажённым болью и чем-то ещё голосом, настолько знакомым, что перехватило дыхание:

— М… Марк… У… ходи…

А потом — белый шум отчаяния и ярости системы, рвущей моё сознание в клочья.