Патриот. Смута. Том 13

Глава 7

Лица моих людей, окруживших Жолкевского и прочих поставленных на колени шляхтичей, посуровели. Стоящий над гетманом замахнулся, но мой взгляд остановил его. Даже жеста не нужно было, человек все сразу понял, опустил глаза, замер.

Сам разберусь. Сам спрошу с этого, излишне много о себе думающего, пана за такую надменность.

— Здравствуй, Станислав. — Смотрел на него, оценивал.

Доспех помят, есть следы от попадания пуль. Как минимум два. В корпус. Защита плеча левой руки и локтя исцарапана. Видимо он прикрывался ею, когда отбивался. И получил несколько секущих ударов. Но ладно украшенная, травленная золотом сталь выдержала. Шлем скинут, утерян в битве или взят моими парнями, как трофей. На лбу зреет огромный кровоподтек, словно рог он набухает на лбу темным синим цветом. Щека в крови. Губы справа тоже. Видимо прилетело ему хорошенько прямо в голову.

Я тоже не то чтобы цел и невредим. В крови, грязи. Но моей голове досталось ощутимо меньше. Хотя по шлему прилетало и не раз.

— Молчишь? — Жолкевский действительно не отвечал, смотрел на меня, как озлобленный волк, ждущий только момента, чтоб кинуться. — Или языка нашего не понимаешь?

— Разумею. — Процедил он. — С тобой только… С тобой говорить тошно.

В ответ я только ухмыльнулся.

— Отчего же? Побил я тебя и панов твоих, а ты не веришь до сих пор.

— Колдовство. — Он процедил это, резко дернул головой. — Вы московиты все чертовы колдуны.

— Ой ли. — Я продолжал ухмыляться. — Признаешь поражение?

Он вскинул на меня взгляд, ощерился, молчал.

— Скажи мне, пан. Зачем ты шел от Смоленска на Москву?

— Я гетман, я шляхтич, я не позволю говорить с собой вот так. — Зло начал он. — Да, ты одолел меня. Да, я твой… — Он с трудом смог выдавить из себя следующие слова. — Я твой пленник. Но это не значит, что позволю говорить со мной, как… Как…

— А как? Мы на поле боя, а не в шатрах, где идет дипломатическая беседа. Ты пришел сюда с огнем и мечом. — Я махнул рукой на постепенно появляющиеся из оседающего порохового дыма, белокаменные остовы монастырского подворья. — Твои люди жгли и били русских окрест Смоленска. Как мне с тобой говорить, пан?

Вокруг дым действительно рассеивался. Возы, что спустили на последний оплот обороны хоругви Жолкевского, тушили. Люди мои все активнее занимались поисками раненых. Разбирали убитых. Стаскивали с них трофеи. Но большая часть воинства сейчас ушла к польскому лагерю. Уверен и пехота, четыре моих построения, от редутов двинулась туда, напирая на отходящих всадников.

— Я шляхтич, я гетман и требую к себе соответствующего обращения! — Пан был непреклонен.

— Так скажи мне, гетман. Какой приказ у тебя был? Кто его тебе дал? — Я буравил его взглядом. — Хочешь переместиться в мой шатер, отвечай на вопросы.

— Шатер… Твой шатер… Да кто ты такой⁉ — Взревел, дернулся, попытался вскочить разъяренный гетман. Он перестал сдерживаться и наконец-то показал свое ко мне отношение. — Ты… Ты… Очередной самозванец, вчерашний холоп, возомнивший, что можешь быть равным мне, равным королю. Ты… Ты… — Задохнулся от злости и нехватки кислорода, чтобы говорить. Сбился на хрип и гортанные какие-то выкрики.

— Все сказал? — Ответил я холодно.

Он зло смотрел на меня, молчал.

— Все, что тебе надо знать, лях… — Уставился на него. На лице не было ни единого намека на ту усмешку, с которой до этого говорил с ним. Шутки в сторону. — Все, что тебе надо знать, так это то, что я разбил тебя. Как ты там сказал… Холоп и самозванец разгромил лучших рыцарей Речи Посполитой. Сколько ты их привел? Шесть тысяч? Сколько из них мертвы? Сколько еще умрет сегодня? А, пан?

— Дьявол.

— Вот-вот. — Я наклонился к нему, сдавил правой рукой подбородок. Слушалась она уже ощутимо лучше. Все же плечо не выбито, потянул сильно. Пройдет. — Я воевода земли Русской. И я задал тебе вопрос.

— И что ты мне сделаешь? Царик? — Он смотрел зло. — Что? У Смоленска стоит мой король с войском…

— Его войско истощено, гетман. Ты забрал лучшие силы и повел их на Москву. — Холодно проговорил я. — Казаки больше грабят округу, чем служат. Наемники ждут денег. Ты. — Я криво усмехнулся, вспоминая Клушинскую катастрофу. — Если бы ты смог одолеть меня, все пошло бы иначе, а сейчас… Сейчас Жигмонту я не позавидую.

— Жигмонт не вся Речь Посполитая!

— Думаешь твои паны выступят против нас? Все, кто пришел под Смоленск, кто пришел сюда, авантюристы, жадные до грабежа. Уверен, их смерть будет только в радость младшим братьям и прочим претендентам на их земли и имущество.

Гетман скрипнул зубами, а я отметил, что в словах моих, как оказалось, есть доля правды.

— Я знаю зачем вы шли к Москве. — Продолжил говорить холодно и злобно. — Но мне важно, чтобы ты. Ты, Станислав Жолкевский, сам сказал это.

— Иди к дьяволу.

Я посмотрел за его спину, на других пойманных гусар, они перешептывались, смотрели то в землю, то в сторону, то пытались поднять взгляд, но тут же опускали его.

— Кто из вас готов говорить? — Спросил я спокойно, не обращая внимания на пана гетмана.

— Повисла тишина.

— Слишком много гонора у вас, паны. Вы здесь на чужой земле и ведете себя не как гости.

Жолкевский выругался на своем, польском наречии. Злобно, хлестко. Смысла я не понял, но судя по интонации, он поносил и меня и моих служилых людей и все царство Московское, опустившееся до того, что холоп слишком многое на себя берет.

— Никто. — Я не удивлен. Вновь наклонился к Станиславу. — А что же мои гонцы? Где они? Раз ты такой благородный рыцарь, то почему же они не вернулись ко мне и не сказали, что ты принял мое предложение биться в поле?

Он уставился на меня, показал зубы.

— Холоп не может быть гонцом. Вору не стать рыцарем.

— Ясно.

Разговор был окончен. Интересно, а на что надеялся этот пан, так обращаясь с посланными к ним людьми.

Я медленно достал из ножен свой бебут. Сегодня он уже славно послужил мне. Взвесил его в руке. Хотя… Есть у меня идейка получше.

— Убьешь связанного, холоп. — Процедил Жолкевский.

— Да нет, я же не ты. Я не убиваю послов и безоружных, не морю голодом женщин и детей. — Поднял взгляд на служилого человека, что охранял Станислава. — Напоить, развязать и вернуть ему саблю. Биться будем на закате.

— Кто ты, чтобы вызывать меня? — Процедил Станислав.

— Либо ты бьешься со мной, либо тебя заколют, как свинью. Ты же так поступил с моими людьми? Гетман? — Я ногой уперся ему в плечо, толкнул. Этот жест был унизительным. — Что, может приказать измазать тебя дерьмом, чтобы это был достойный повод ответить на мой вызов или как?

— Дьявол! — Взревел он.

— На заходе солнца. Когда всех твоих упырей мы выловим и свяжем, будет поединок. Пешими. Сабля на саблю. Я все сказал.

С этими словами повернулся, ощущал спиной что ждут меня вестовые. Докладывать торопятся о том, что творится окрест.

— Господарь! — Процедил Богдан. — Опять ты рискуешь. Хоть латы прикажи снять.

— Ты не понимаешь, казак. Это часть игры. — Улыбнулся и хлопнул его по плечу. — Часть игры.

Махнул рукой, подзывая первого вестового. Их тут скопилось уже несколько. Стояли, ждали в рассеивающейся дымке. За спиной моей Жолкевского подняли, поволокли куда-то. Надеюсь, к поединку он будет не сильно помят.

— Здравия, собрат, с чем пришел? — Я обратился к первому весовому.

И тут началось.

Слушал одного, второго, третьего.

В общих чертах получалось, что от редутов моя пехота потеснила конницу к лагерю. По дороге, справа от холма, тоже продавили, выбили пол тысячи шляхтичей, и они откатились в походный лагерь. Ну а на холме тех, кто не успел уйти, отступить и как-то тоже отойти, ждала смерть или плен.

Что до потерь, пока что их мои бойцы не считали. Понятно, что победа далась нам далеко не легко. Не по мановению волшебной палочки. И заплатили мы за нее цену тяжкую. Сотни, если не тысячи жизней, а также еще столько же раненых, покалеченных.

Я вернулся к монастырским строениям. Здесь и дым быстрее развеялся и знамя проще было держать, чтобы обозначить где моя «ставка» находится. Гонцы носились туда-сюда. Я раздавал приказы, собирал сведения. Распоряжался что делать с трофеями и пленными.

Солнце уже почти достигло горизонта. Битва была достаточно скоротечной. Всего полдня. Но зато выдалась она очень насыщенной и кровопролитной. Накал был весьма велик.

В лазарет отсюда, от позиций гуляй — города, таскали раненых. Тех, кого переносить было очень опасно, рискованно для их жизни, перевязывали здесь.

Когда бой совсем стих, примчался Ванька на своем коньке, уставился на меня.

Глаза широченные, красные. Ревел что ли? Потряхивало его прилично.

— Господарь! Как ты? Чего сразу за мной не послал — то? Бой как завершился я все ждал… Ждал…

— Так не кончено еще все, Иван.

— Едем, я там уже и воды согрел, распорядился и костюм сменить и доспехи же… — Он видимо сразу не понял, как я выгляжу, а тут уставился и челюсть его отвисла. — Г… г… Господарь мой. Крови — то сколько.

— Это врагов. А я так, помят немного.

Стоял прикидывал. Обмыться перед поединком было бы хорошо. Обработать синяки да ссадины. Но до захода солнца всего ничего, успею ли? В этот момент, говоря со слугой, я все отчетливее начал ощущать, что устал. Это раз. А второе, что одежда липнет к телу. Волосы сплелись и слиплись. Они же тоже кровью были изрядно политы. Мне же прямо в лицо там еще в воронке попало.

Я посмотрел на солнечный диск. Вздохнул.

— Собратья! Ненадолго в лагерь, а потом довершим дела ратные.

Вся моя процессия двинулась неспеша через бранное поле. Бойцы, что встречались, нам кланялись, крестились, смотрели на меня, на знамя, что Пантелей нес. Ведь оно гордо и победно реяло над нашей процессией.

Следующие полчаса я отмывался, переодевался. Ванька причитал, работая с моими синяками и ссадинами, а было их, как выяснилось, прилично. Колени сбиты в кровь так, что корочкой уже покрылись. Локти тоже. На боку три массивных борозды, кровоподтека. На голове несколько шишек. Правое плечо — один большой синяк.

Мда. И так я собираюсь с паном гетманом фехтовать.

Надежда была на то, что и Жолкевский в таком же состоянии.

Пока пытался привести себя в порядок при активной помощи слуги, вестовые продолжали прибывать и отбывать. Бой почти везде стих. Ляхи окопались, закрылись в своем лагере, отгородились телегами. Казакам Заруцкого удалось частично спалить его, но все же не весь, и как было условлено, ощутив мощное сопротивление, они отошли.

Зато они не дали слугам и струсившим шляхтичам разбежаться, скрыться в лесах. Ну а с нашей стороны вскоре к лагерю отошли оставшиеся в живых побитые паны, засели там. Ну а следом за ними и конница подошла, окружила, а потом пехота уже встала. Пикинеры, стрельцы, казаки. Все готовились к штурму.

Филка и его люди при помощи коней тащили туда сейчас через поле пушки.

В целом ситуация ничем хорошим для шляхты не оборачивалась. Полный разгром на поле боя, большие потери и окружение лагеря. В нем мы могли вполне легко учинить настоящую резню. Надо ли только это?

Пока приводил себя в порядок, все больше хмурился. Не мог я никак принять решения. Вырезать к чертям собачьим всю эту шляхту или… Или как? По-хорошему, всех их нужно было отправить в застенки, судить, собирать сведения о том, кто участвовал в грабежах, разбое и прочем насилии. Если вредил — смерть. Ну а если неповинен, то выплаты репараций, контрибуций и дуй домой, пугай московитами своих собратьев.

Только понять польский менталитет мне было тяжело. Убей я всех — испугаются или прогневаются? Мне нужен мир, а не озлобленный, истекающий кровью сосед на западе. А если не вырезать, то вариант такой же. Могут посчитать, как слабость и вернуться мстить.

Замириться как-то надо.

Так, чтобы не лезли лет двадцать. Не мешали мне страну перестроить. Раз уж массы военные хотят меня в цари, значит мне и править. А раз править… Вот не выбирали бы меня царем, я бы иначе думал. Переложил бы ответственность приема столь ответственного решения на звание более высокое. А так выходило я здесь главный. И мне решать.

А как решу, так и ответственность всю на себя возлагать.

Вздохнул, отбросил смурные мысли, начал к бою облачаться.

Пока я мылся, пара ремесленников при войске с доспехом моим повозились. Подклепали поврежденные кольца, сделали латки, почистили как могли на скорую руку. Посмотрев на ерихонку, мастер покачал головой, глянул мне в глаза, поклонился, вновь покачал головой. Промолвил

— Шлем славный, господарь. Не раз, вижу спас тебя. Но… Но поправить так быстро немыслимо. Тут поработать надо. Плотно поработать. День, может два. — Подумал миг, добавил. — За ночь… За ночь я постараюсь, господарь.

— Другой есть?

Он плечами пожал, молвил.

— Найдем, но… Трофейные они все по большему счету. — Не нравилось кузнецу, что его будущий царь будет одевать какие-то обноски с панских голов. Не считал он это верным.

— Работай. — Я хлопнул его по плечу.

Решение пришло само собой. Биться будем в доспехах, но без шлемов. А может и без доспехов.

Солнце закатывалось за горизонт, а я наконец-то в его заходящих лучах с утомленными, но чуть посвежевшими после краткого отдыха и водных процедур, своими телохранителями двинулся в сторону польского лагеря.

Поединок. На виду у сотен, тысяч глаз. Дело важное и верное. Это не просто битва, это суд божий.

Прошли мы по полю. Вороны слетались, в ночи их здесь будет очень и очень много. Работали похоронные команды. Благо посошной рати у нас было много и за день она отдохнула. Но всех так быстро разобрать, раздеть, похоронить, не удастся.

Я распорядился использовать для братских могил шляхты наши редуты. А вот своих бойцов потребовал хоронить у холма, вблизи дороги. Имелись планы восстановить монастырский комплекс, поставить здесь памятник победе нашей над ляхами. И монумент в честь павших воинов. И чтобы имена их были выбиты в камне. Может не сейчас, сейчас слишком много иных дел и трата ресурсов на такое дело не оправдана, но после, на старости лет моих, через годы, когда восстанет, оправится Русь от Смуты — тогда.

А пока, каждый едущий в Москву будь то друг или враг, должен видеть братские могилы павших панов, которые пришли сюда с оружием в руках и понимать, кто остановил их, какой ценой. Свой человек помолится за упокой душ. А враг поймет, что здесь не рады ему. И каждого, кто с мечом приходит, ждет именно такая участь — кусок земли метр на два и в глубину, кому как повезет. И это в лучшем случае. А в худшем — братская могила.

Войска мои, стоя по обе стороны дороги, окружали сейчас лагерь Речи Посполитой. Приметил я пушки, что устанавливал Филко. Почти докатили их через поле бойцы, устанавливали на позицию. Сам мой верный инженер суетился, указывал, командовал расчетами. Народу там много было. Кони и посошная рать помогали.

Проехал мимо коробки пикинеров Серафима.

Люди кланялись, шапки снимали.

Ну а перед всей моей ратью, как я и приказал, были поставлены на колени, раздетые до нательного белья, босые пленные. Руки их были связаны за спиной. Лица полны злобы и отчаяния.

По центру стоял Тренко со своими конными, бронными сотнями. Поредела рать. Примерно треть, если так посмотреть не считая, потеряно. Может кто просто лошади лишился или ранен легко. Тут разбираться надо.

Сам Тренко сидел в седле и говорил о чем-то с Прокопием Ляпуновым. Оба выглядели усталыми и помятыми. Конь под моим замом был другой. Видно, первый пал и пришлось ему искать то ли трофейного, то ли второго своего, какого-то заводного. Скорее первое, потому что в бою ему вряд ли кто-то подвез из лагеря скакуна. Ляпунов смурной был невероятно. Зерцальный доспех насчитывал несколько вмятин, а левая рука висела плетью.

— Здравствуйте, собратья. — Проговорил я.

— Здрав будь, господарь, Игорь Васильевич. — Проговорили они в унисон, глядели на меня.

— Чего смурные такие? Победа же? — Понимал я, что победа далась тяжело, но стоило подбодрить их как-то, узнать, что и как.

— Пало много. — Вздохнул Тренко, подтверждая мои мысли. — Бой тяжелый был.

— Брата помянуть вечером надо… — Тяжело, медленно, проговорил Прокопий.

Я шапку стащил с головы. Все же без головного убора в это время, да тем более мне, считай царю, вообще никак. Если шлема нет, приходится шапку таскать. Хоть и жарко в ней.

— Соболезную твоей утрате, Прокопий Петрович.

Лицо его выражало скорбь. Он помолчал, ответил.

— Спасибо, Игорь Васильевич. Спасибо тебе. Победа, да. Только. — Он кивнул в сторону собранных пленных панов. — Не пойму я, чего ты задумал.

— Паны понять должны, увидеть своими глазами, что сила Речи Посполитой здесь враз вся иссякла. — Проговорил я. — Это сейчас и сделаем.

С этими словами я спешился, двинулся вперед. Искал глазами бойцов, которые должны были мне сюда Жолкевского привезти, готового к поединку. Приметили они меня, тоже двинулись к краю моего воинства.

Вышел я сквозь ряд пленных, уставился на замерший в готовности к обороне, шагах в ста пятидесяти, польский лагерь. Вздохнул. Ночка у нас будет та еще… Непростая ночь.

— Царик! — Я узнал голос Жолкевского. — Коль биться решил, прикажи отпустить!

Его тоже сквозь ряды моих людей и пленных вывели трое. Удерживали. Он смотрел зло, с прищуром.